Бён Чхоль

— Ищите! — рявкнул я на всех разом. — Всеми силами заклинаю, ищите! Вон Ён, дама Хон, куда она могла направиться?

— Они сказали, что последуют в лес, господин. Они должны были уже дойти, — голос девушки осип от многочасовых рыданий.

Когда она и придворная дама пришли в наш лагерь, я опешил и не мог найти слов. Мён Су забралась мне под кожу и вероломно предала, но я всё равно и в страшном сне не мог представить, что она останется без защиты и поддержки хотя бы на секунду. Когда женщины сообщили мне о том, что безрассудные дети клана Хван отправляются на наши поиски, готовился задать кое-кому хорошую порку.

Вон Ён утверждала, что брат моей жены знает дорогу, но когда они не появились к середине ночи…

Никогда прежде я не испытывал такого ужаса. При одной мысли о том, что некогда сияющие глаза Мён Су закроют, а тело её положат на погребальную доску, чтобы предать земле, я метался, как тигр, запертый в клетку.

Я прогнал её, но знал, что она где-то там… дышит, улыбается, пусть и не мне.

— Брат, — Чжэ Сан положил руку мне на плечо, как делал это всегда, — эти леса огромны. Если она сбилась с пути…

— Будем искать, — перебил его я.

Не желал слушать то, что он скажет дальше, пусть и осознавал.

Пока никто не произнёс этих страшных слов вслух, пока мы не нашли её тело, Мён Су жива.

Моя жена жива.

Многие устали и обессилели, но продолжали искать девочку, не умеющую сидеть на месте и постоянно подвергающую себя опасности.

Некоторых я отправил обратно в лагерь, когда уже забрезжил рассвет. В том числе и служанок. Они упирались и не собирались сдаваться, пока не найдут свою госпожу. Сработала только просьба подготовить одну из комнат в доме к её прибытию.

— И долго ты будешь так?

— Сколько потребуется.

Понадобится — жизнь положу, но найду.

Увидев следы на тонком покрове снега, я с новыми силами направился туда, куда они указывали. Но слишком много следов. Слишком много.

Уверен, моя жена им не попалась. Эта умница залезет на дерево и будет ждать там, а может, и вовсе придумает, как положить весь отряд. Она именно такая: стойкая, смелая, напористая. Пусть и цветок, но его никто не сможет сломить.

Остановившись перед ущельем, я задержал дыхание, стараясь не думать о том, что Мён Су может быть там.

— Хочешь, я посмотрю? — верно понял моё состояние брат.

— Нет. Я сам, — если мой дикий цветок лежит на дне, я должен увидеть это первым.

Один взгляд вниз — и я погиб. Хрупкое тело лежало, распластавшись на одном из выступов слишком близко к краю бездны. Даже с такой высоты я видел неестественную бледность кожи.

— Подайте верёвки и одеяла, — мрачно велел Чжэ Сан крестьянам, оставшихся с нами.

Как под мороком я перевязывал себя и спускался, с каждым шагом приближаясь к своей смерти. Да, это была именно она. Мён Су мертва и виноват в этом лишь я один. Не нужно было её отпускать. Я мог обуздать свой гнев, запереть её и принять решение, когда все мы будем в безопасности, но прогнал.

Сел рядом и бережно поднял свою жену на руки. Изорванная в клочья одежда, ссадины на ладонях и красивом юном лице — всё это последствия моих решений. На её щеках были замёрзшие дорожки от слёз. Ей было больно, очень больно. Половина лица в крови.

Кто посмел прикоснуться к этому лицу?

Кто решил, что имеет право осквернить его своим поганым клинком?

Если бы не моя слепота, я бы не сжёг её карты и прочие атрибуты шаманки. Возможно, если бы она увидела, что ей грозит смертельная опасность, то не стала бы так рисковать.

Прижимая к себе бездыханное тело, я был готов взвыть раненым зверем. Боль, доселе неведомая, пронзила всё моё существо. Разве так бывает? Так, что ты сам готов броситься со скалы, потому что чья-то грудь больше не вздымается от размеренного дыхания, потому что больше некому смотреть на тебя с немым укором, потому что не услышишь чей-то смех.

Жизнь, как создание высшей сущности потеряла смысл.

— Открой глаза, — лихорадочно шептал я, ощупывая шею и лицо. — Мён Су, прошу тебя, умоляю, открой глаза.

Кто бы мне ответил.

— Ну же, — всё крепче сжимал её плечи, словно это могло как-то помочь. — Давай. Ты должна жить, мой дикий цветок. Должна жить!

Едва прикоснувшись к её губам, я почувствовал слабое дыхание. Настолько слабое, что это больше походило на наваждение. Судорожно надавил на её челюсти пальцами, чтобы раскрыть рот, прислонился щекой и ощутил лёгкое тепло снова.

Она дышит!

Она всё ещё дышит!

Болезненный смех вырвался из моей груди, сбрасывая с души тяжёлый камень. Поцеловав жену в висок, я махнул рукой, подзывая на помощь.

И снова всё, как в тумане — очнулся, только когда моя женщина лежала в моих руках уже наверху, закутанная в три шерстяных одеяла.

Глупцы из совета собирали золото и дорогие ткани, даже не подозревая, что самое настоящее и ценное сокровище находится у меня. И уж точно не знали, что я снесу голову любому, кто посмел попытаться его у меня отобрать.

— Кажется, кто-то заслужил прощение? — с доброй улыбкой спросил Чжэ Сан, подходя к лагерю.

— Королю не положено задавать глупые вопросы, — съехидничал больше от бессилия.

Вопрос был действительно глупый. Я простил бы ей всё, лишь бы она была жива и Чжэ Сан знал это, как никто другой, потому что сам прошёл через подобное.

— Нужно найти Хван Джи Мина, — сказал тоном, не терпящим возражений. — Если они отправлялись вместе, значит, разделились. Найди ещё добровольцев, пусть осмотрят всё. Мён Су при пробуждении захочет знать, где её брат.

— Согласен. К тому же если он ранен, то каждая минута ценна. Я займусь этим.

Зайдя в дом, я передал жену в руки служанок и Её Величества, дожидавшейся нас в лагере. Она порывалась отправиться с нами, но брат не позволил. Она была такой же, как и моя Мён Су, так что могу представить, каких усилий ей это стоило.

— Кладите её сюда, — королева суетилась, раздавая указания. — Надеюсь, духи будут милостивы и она просит достаточно долго.

И она была права. Ночь без движения зимой на камнях — прямой путь к обморожению. Когда моя жена начнёт отогреваться, это будет очень больно.

— Господин, — дама Хон начала выпроваживать меня из комнаты, — ступайте и отдохните.

— Я останусь здесь.

— Госпоже нужен покой, а также супруг, способный помочь не только ей, но и себе.

Верно.

Эта женщина была мудра и многое повидала. К тому же она явно знала, как чувствует себя женщина. После того, что я сделал, вряд ли Мён Су захочет увидеть меня первым, когда очнётся.

Я медленно добрёл до брата и обессиленно рухнул на пол под двумя изумлёнными взглядами.

— Ты нашёл их? — Джэ Ён старался не выдавать обеспокоенности, но две служанки, раненые и запыхавшиеся, чудом спасённые повстанцами, дежурившими вокруг лагеря, взволновали его не на шутку.

— Только Мён Су.

— А Хван Джи Мин? — король нахмурился. — Он бы её не оставил.

Да, мы оба понимали, что это может означать, но я гнал от себя эти мысли, надеясь найти паренька живым.

— Как она? — друг решил сосредоточиться на том, что нам точно известно.

— Она дышит, но едва, — тихо сказал я, будто боясь спугнуть дух её жизни одним неосторожным словом.

Рядом потрескивали дрова в очаге, свет мягко колыхался на стенах, но ни одно из этих мелочей не грело. Комната, где мы собрались, казалась пустой. Даже несмотря на то, что в ней были трое: я, мой брат Чжэ Сан и Джэ Ён, друг, проверенный временем и кровью.

— Что с ранами? — спросил Джэ Ён. Он всё ещё не садился, стоял у окна, сжимая ладонями подоконник, как будто только эта деревяшка мешала ему рвануть обратно в лес.

— Глубокие царапины, сильное переохлаждение, ушибы. Ничего смертельного, но она висела на грани. Много часов… Один неверный шаг — и я бы держал в руках её мёртвое тело.

Молчание. Давящее, вязкое. Мы знали друг друга достаточно долго, чтобы не прятаться за фразами. Но сегодня даже привычная прямота давалась с трудом.

Я провёл ладонью по лицу. Словно хотел стереть ночь, страх, всю эту чёртову, как выражалась моя жена, боль, от которой ломило грудную клетку.

— Брат, — произнёс Чжэ Сан. Его голос был ровным, спокойным, почти королевским, но я знал, чего стоила ему эта внешняя невозмутимость. — Теперь ты должен сосредоточиться. Если она выжила, значит, у нас всё ещё есть шанс. Но Джи Мин…

— Его нужно найти, — резко сказал я перебивая. — Я уже послал отряд.

И мотнул головой, понимая, что этого недостаточно.

— Он мог отклониться. Мог ранить кого-то и сменить направление. Мог отвести врага… — голос сорвался. Я замолчал.

Чжэ Сан, не проронив ни слова, налил мне чай. Я не пил. Только смотрел, как пар струится в воздухе, как тонкой струйкой вода убегает из губ чаши.

— Я не могу сидеть, — выдохнул, наконец. — Не могу просто ждать.

— Ты не должен, — подал голос Джэ Ён. — Но ты и не должен бросаться в гущу событий без плана. Мы почти на краю. Левый советник послал слишком много людей. Если Джи Мин жив, он всё ещё в опасности. Если его не найдут где-то поблизости, то вполне вероятно, что он стал пленником клана Ён.

Я закрыл глаза.

Всё начиналось, как разумная идея: изоляция, оценка, безопасный путь. Но всё пошло под откос. Старые чувства, упрямство, горячая кровь — всё смешалось в один бесконечный кошмар. И сейчас я чувствовал: то, что горит внутри меня — не просто тревога. Это предчувствие.

— Он один, — тихо сказал я. — Ты слышал меня? Один.

— Я слышу. И потому мы должны быть не порывом, а ударом. Точным. Только так можно победить, — ответил Чжэ Сан.

Я встал. Чашка осталась нетронутой. Ткань плаща, что всё ещё пахла холодом и снегом, прилипла к коже, но я не заметил.

— Лишь бы не стало поздно, — хмуро заметил Джэ Ён. — Что, если он уже мёртв?

— Тогда тем более. — Я встретился взглядом с братом. — Если мы не начнём сейчас, завтра может быть поздно. Он… Он может быть мёртв.

— Ты не знаешь этого, — резко ответил Чжэ Сан.

Никто не знает. Но если всё так, то Мён Су этого не выдержит. Крепкий для цветка стебель не способен справиться с обвалом. Он надломится.

— Нужно молиться, — никогда этого не делал, но сейчас был готов. — Этот мальчишка не имеет права оставить её без защиты.

— Ты и есть её защита.

— Уже нет. Сам знаешь. В любом случае, мы его выходим. Во дворец он с нами не пойдёт, но…

Не знаю, сколько мы так просидели. Час или два.

Из сколоченного наспех дома нас выгнал нечеловеческий вопль.

Выйдя на улицу я отметил, что солнце было уже в зените. Отряд вернулся. Все присутствующие кругом столпились вокруг Вон Ён, надсадно рыдавшей над чьим-то телом.

— Всё-таки мёртв, — мрачно отметил Джэ Ён.

Я должен был убедиться сам.

Расталкивать никого не пришлось, люди сами расходились, уступая мне дорогу.

Джи Мин лежал на боку. Бледный, весь в снегу. Тут лекарем быть не надо, чтобы понять — тело окоченело. Что ни делай, как ни пытайся, ничего уже не исправить.

— Господин, — причитала служанка. — Господин, как же так?! Вы не можете оставить госпожу! Не можете!

— Идём, милая, — дама Хон оттащила девушку от погибшего, что-то ласково шепча той на ухо.

Над лагерем нависла тяжёлая туча, пригнанная отчаянием и скорбью. Первый павший в бою за корону.

Раньше многие думали, что всё пройдёт легко и безболезненно, однако теперь пришло полное осознание происходящего. Каждый из них может оказаться на месте Джи Мина, сердце которого билось ради Чонгхона и семьи. Как и их собственные.

Я опустился рядом, на колени, не чувствуя, как холод пробирается сквозь ткань. Просто смотрел. На лицо, что когда-то сверкало задором. На губы, которые так часто отпускали дерзости. На руки, державшие меч с таким упрямым благородством, что любой генерал позавидовал бы.

Смерть… Она будто вырезала из воздуха всё лишнее, оставив только суть.

— Прощай, Хван Джи Мин, — произнёс я тихо. — Ты сделал больше, чем кто-либо мог требовать. Прости нас за то, что не успели.

Он не услышит. Но это не важно.

Важно, чтобы услышали другие. Чтобы поняли. Чтобы не забыли.

Мы с Чжэ Саном стояли теперь рядом. Джэ Ён опустил голову, его пальцы сжались в кулаки.

— Он не вернётся, — сказал брат. — Но его имя — с нами. И его поступок. Он дал нам время и показал, что мы вершим правое дело. Хван Джи Мин боролся за будущее Чонгхона.

Я кивнул. Горло сжало так, что говорить стало трудно.

— Мы отплатим, — выдохнул я. — Всем, кто посмел пролить его кровь. Всех, кто посмели считать себя вершителями судеб. Потомки запомнят имя Хвана Джи Мина — не как мятежника, а как героя.

Ветер взвыл между деревьями, словно повторяя за мной. Лица солдат вокруг были мрачны, но твёрды. Они видели смерть. Почувствовали цену.

Теперь эта война — не просто борьба за трон. Это долги. Клятвы. Боль, запечатанная в сердце.

И каждый шаг вперёд отныне будет шагом по их памяти.

Скорбь повисла над лагерем, как саван.

И всё же, когда мы понесли его тело прочь, чтобы подготовить к достойному погребению, я почувствовал нечто новое. Нечто, что горело в груди ярко, пугающе — и несло в себе силу.

Мы не сломлены.

Мы не склонили головы.

С этого дня мы не просто идём — мы взметнулись, как клинок, выкованный болью и обнажённый для мести.