Настя, когда появлялся Иванов, испытывала краткое, всегда одно и то же замирание. Замирание она преодолевала вмиг, как сбрасывала с себя.
Иванов это чувствовал. Иногда он хотел увидеть Настю без повода и поэтому находил повод: проведать Юлию Семеновну.
Анна делала вид, что высоко ценит сыновнюю привязанность мужа.
— Ты давно не был у мамы.
— Да-да, Аннушка, непременно зайду…
Юлия Семеновна, не одаривавшая Иванова особым вниманием, была весьма далека от того, чтобы отнести участившиеся появления сына на Настин счет.
— Почему ты без Танечки? Мне гораздо приятнее видеть ее, чем тебя.
— Спасибо, маман. Ребенку трудно преодолевать мучительную дорогу. Но она думает только о бабушке. Даже куклу забросила.
Настя вышла из бывшей столовой, гостиной — комнатки в два окна, самой большой в квартире. Иванов чмокнул Настю в щеку, она не обратила внимания:
— Что ж ты один пришел, без жены, без дочки?
Настя смотрела весело, прозрачно, — нет, не будет
здесь романа у Ивана Егоровича.
— Что же я, не могу мать свою проведать?
— Мать — можешь, — веселилась глазами Настя.
— А где твой сын?
Глаза Насти делались еще веселее:
— В летних лагерях! Вот ждем на побывку. Юличка Семеновна! Чайник поставили?
Юлия Семеновна умела заваривать чай по-особенному (немногое, что она умела). Иванов, зная, что мать некоторое время ходила в секретарях у Ленина, был уверен, что научилась она приготовлять этот чай еще в те времена. Ленин любил крепкий чай — единственная бытовая подробность, ставшая достоянием народа. И еще он, кажется, не умел кипятить молоко (это показывали в кинокартине). Мать тоже не умеет.
— Маман! Без этого революционного напитка в душе моей темно.
— Не паясничай.
Юлия Семеновна возилась долго.
Настя ткнула пальцем в газету, прежде чем снять ее, накрывая на стол:
— Читал? Теперь скоро Лаурочка выйдет, побачишь!
— Откуда ты все знаешь?
— Товарищ Маленков выпустит! Читай!
На столе лежала газета, вся занятая докладом Председателя Совета Министров Маленкова.
Иванов увидел обведенный красным карандашом угол газеты и, наклонив голову, чтоб удобнее, стал читать:
— «Неотложная задача состоит в том, чтобы в течение двух-трех лет резко повысить обеспеченность населения продовольственными и промышленными товарами— мясом и мясными продуктами, рыбой и рыбными продуктами, маслом, сахаром, кондитерскими изделиями, тканями, одеждой, обувью, посудой, мебелью и другими предметами культурно-бытового и домашнего обихода, значительно поднять обеспечение населения всеми товарами народного потребления. (Бурные аплодисменты)». В рифму, — сказал Иванов, — обеспечение — потребление — население.
— Дурачок ты! Вот увидишь!
— Сталин тоже говорил про потребление населения.
Настя уперлась локтями в стол, придвинулась ближе:
— А он — Ленина племянник!
— Кто?
— Маленков!
— Какой еще племянник?! Они же все бездетные, Ульяновы…
— Ты лишнего не говори, — многозначительно посоветовала Настя, — были бездетные, а теперь — другое дело…
— Это почему же — другое дело?
Настя уже хорошо говорила по-русски, только «г» произносила придыхательно, по-хохлацки. Но когда волновалась — переходила на ридну мову. Это вызывало в Иванове веселую нежность. Он обнял ее привычно, по-братски, с правом. С правом же глянул в большие глаза — карие с точечками:
— Ты ж моя Наталка-Полтавка!
— Геть, — незло сказала Настя и повела плечом, впрочем, не пытаясь высвободиться. — Слухай…
— Ну слухаю, — сказал он, не отпуская ее. Настя смотрела в его лицо и быстро цокотала.
— Дурной ты, Ваня… Слухай… В период классовой борьбы про детей ничого не говорили, так?.. Надо было скрывать от международного капитала… Политика была такая… Не по родству, а по уму! В противоположность царскому режиму!
— Бред какой-то, — пробормотал Иван, все еще обнимая ее.
— Ты слушай, слушай! Никакой не бред!.. И товарищ Сталин про детей своих — ничего… Ни про Светлану, ни про Ваську… Еще какой-то сын у него был… Вроде артиллерист… На войне убили.
— Ну — был! — кивнул Иванов. — Ну, и что?..
— Как это — што? — удивилась Настя. — Ты — дурной? Што! Сын Сталина, а убили, как простого!.. Понял?
— Нет, не понял, — отпустил ее Иванов.
— Дурной! — Настя постучала пальцем по его носу. — По-ли-ти-ка такая была! Без родичей! Чтоб родичей ни у кого не было!
Он даже отступил, чтобы лучше ее разглядеть:
— С ума сошла… А теперь что — другая политика?
— Канешно! — упрямо тряхнула головою Настя.
— Какая же?
Настя уперлась руками в крутые бедра (пополнела, раздалась, но талия была по-прежнему узка), подалась шеей вперед, как сварливая жена:
— А такая, чтоб как у людей было! (Притопнула босоножкой.) Сын — значит сын! А нету сына, значит— племянник! Чтоб у людей родичи были!
Иванов не выдержал, рассмеялся:
— Да откуда ты взяла, что Маленков — племянник Ленина?
Она сложила руки под грудью, наклонила голову с сожалением:
— Фотографию видел?
— Какую фотографию?
— А такую, — язвительно улыбнулась Настя. — Ленин сидит и Крупская… На лавочке. В горках…
— Ну — видел…
— А между ними — хлопчик… Мальчик… Племянник… Это и есть будущий Маленков…
— Да будет тебе врать! Маленков с двадцатого года в партии! А этому пацану — лет десять! Что я — фотографии не видел?!
— Не с двадцатого, — строго поправила Настя, — а с тридцатого! И не в этом дело… Ты лучше скажи, отчего он сразу — про легкую промышленность?
Настя вглядывалась ехидно.
— Ну и отчего? — спросил Иванов. Она подошла к нему, положила ладони на плечи, приблизилась:
— Оттого, что все идет к старому, Ваничка… Ленин хотел дать людям жить и этот хочет… Хочет наперекор всей партии! А почему? Знаешь? По-то-му, что — родич!
Иванов чуть было не сбросил ее руки со своих плеч:
— Но это — не Маленков!
Настя сама сняла руки, сказала спокойно, не возражая:
— Нехай не Маленков… — А Маленков все одно ему родич!
И, приблизившись нос к носу, сказала веско и неопровержимо:
— У Ленина еще одна сестра была… Которая померла еще до революции… Про это ты знаешь? Ты уверенный, что она была бездетная?
Потом проверила пристальным взором — можно ли сказать самую тайну, — проверила, вздохнула, решилась:
— И еще у него одна женщина была… Кто ж теперь будет руководить, если не родич Ленина?!
Вошла Юлия Семеновна, неся свой чай.
Летом арестовали Берию.
Теперь всем стало ясно, кто устраивал беззакония, кто вертел Сталиным как хотел столько лет! Столько лет все боялись, пикнуть не смели, говорят, и Сталин его боялся — хотел убрать, но не успел.
И вот — нет Берии! Свалили!
Прокуратура сообщила, что после кончины И. В. Сталина, когда реакционные империалистические силы активизировали подрывную деятельность против советского государства, Берия в преступных целях использовал органы внутренних дел, коими командовал, для захвата власти.
Вспыхнули митинги. Народ требовал сурового наказания подлым заговорщикам, агентам международного империализма.
Разное говорили об этом невидимом деле. Свидетели, очевидцы клялись, округлив глаза, сами видели, сами участвовали.
Говорили, как бы не на Рублевском шоссе, аккурат, где развилка на Красногорское (другие божились, что на Минском, как на Жаворонки сворачивать), встретились танки, вызванные Лаврентием, и танки, посланные не пускать. А за танками оттуда и отсюда — мотопехота. И в танке сидел один полковник, а на грузовике — другой. Оба мало того, что Герои Советского Союза, но и фронтовые друзья — весь путь от Сталинграда до Берлина рядышком прошли.
И вот они вылазят.
— Как же быть, Вася? Мне приказано на Москву.
— А мне, Коля, приказано не пускать.
— Что же мы, Вася, неужели кровь прольем?
Думали как быть, придумали. Поставили пустой грузовик поперек дороги да подавили танком. И как будто свидетель той трагической картины один молоденький лейтенантик лежит теперь у Кащенки, стронувшись с ума. Другие говорили — не у Кащенки, а на побывку к матери приезжал, рассказывал под великой тайной, да разве ж баба утерпит, чтоб не разгласить?
Говорили также, будто только он вошел, Лаврушка, на заседание Президиума Цека, как Жуков (за портьерой стоял) раз его приемом джиу-джитсу! Свалил и сапогом на руку. И хорошо успел, потому что у Лаврушки в лапе уже пистолет торчал! Успел вытащить, бандит! Чувствовал все же. Но Жуков, это все знали, сроду не шутил. Саблю к горлу приставил, а тут ребята подоспели, связали.
Полковник один, который вязал, рассказывал, что Лаврентий первым делом засмердел и языка лишился. Но отошел, пока вязали, и закричал:
— Еще не вечер!
Это он думал, что танки его спасут.
Говорили, однако, будто было не так, а за портьерой стоял Маленков. А Жуков от имени партии и правительства вышел навстречу, чтобы объявить арест. Лаврентий как увидел на нем парадный мундир и все ордена — сразу сообразил — плохо дело. И — раз! Пистолет выхватил из пиджака, из-под руки. Он пистолет под мышкой носил. Но тут Маленков ему сзади подножку и ногою на руку. А дальше все сходилось: Лаврентий, когда его вязали, действительно заорал, что всех перестреляет.
Но еще добавляли при этом варианте, будто Вячеслав Михайлович Молотов подошел к Маленкову (это когда Берию уже выволокли), подошел, взял за голову, поцеловал в лоб и сказал:
— Спасибо тебе, сынок…
И — слезу под пенсне утер.
Как же! Заплачешь! Какого зверя повязали. А ведь еще миг, и перестрелял бы всех, страшно подумать.
Говорили также, что в этот же момент жуковские ребята из личной гвардии, которых он с собою всегда возил и всю войну, и в Одессу и на Урал, — так эти ребята враз, как по команде, перестреляли всех Лаврушкиных шакалов, как одним выстрелом. Операцию такую, конечно, кроме Жукова никто не мог бы организовать.
Хитер был Лаврентий невообразимо. При такой его хитрости не верилось, чтобы жуковские ребята проникли в Кремль незамеченными. Охрана-то была его — Лаврушкина!
Однако были все-таки четыре машины, которым полагалось только честь отдавать, никак не проверяя: Молотова, Маленкова и то ли хрущевская, то ли Кагановича. Машины, как положено, с занавесочками.
И вот в этих машинах будто и были провезены тайно через Спасские ворота Жуков с ребятами. Будто сам Георгий Константинович лежал на дне, в ногах у Маленкова тихо, не шевелясь, соблюдая полную военную маскировку. Другие говорили — у Молотова. Лежал он в обнимку с одним верным полковником, которому после всего было присвоено звание генерал-полковника — сразу через две ступеньки сиганул, назначение небывалое! И то, что через две ступеньки, придавало разговорам особую достоверность — так и видели в мысленном взоре, как человек вместо полковничьих погон лепит на свои плечи генеральские.
Так что — какие бы подробности ни рассказывали, а эта никак не оспаривалась: действительно, обезвредил Лаврушкину охрану четырежды Герой Советского Союза, Маршал Советского Союза Жуков Георгий Константинович.
Прошли лето, осень, началась зима и вот — результат справедливого суда над Берией.
Сидел он, оказывается, не в тюряге, а на Лубянке, неподалеку от собственного кабинета, в котором мучил советских людей. Но его самого никто не мучил, даже кормили хорошо и называли на «вы». Возились с ним, хоть его, суку, пришить надо было сразу, без разговоров.
И он кричал, что больше не будет, что оправдает доверие партии, только не убивайте! И плакал и в ноги падал! Говорят, что даже его из брандспойта отмывали — потому что кому же охота до него дотрагиваться? Это один пожарник рассказывал — он и отмывал и даже премию получил — именные часы, самозаводящиеся, которые только начал выпускать Второй часовой… Новинка. А на часах надпись: «От коллектива пожарной охраны». А что еще писать? Кому надо — тому ясно за что.
Вот так было дело. А когда его волокли на расстрел (сам не шел: то ли ноги отказали, то ли придуривался) — кричал и целовал сапоги. Но тут его уже никто не отмывал, так, с дерьмом сунули в мешок и закопали.
Где закопали — никто не говорил, хотя свидетелей было множество — и которые тащили, и которые стреляли, и которые закапывали. И все вот они — рукой достать: соседский сын, да брат, да жених дочки (ну не жених, они давно живут, но еще — не расписанные). И еще один майор — первый муж одной бабы. Они разошлись, но находятся в хороших отношениях, потому что у них общий ребенок.
Вот так было дело с этим злейшим подонком и истинным врагом народа.
А еще говорили, будто шлепнули его сперва, а потом уже разыграли как бы суд. И шлепнула одна девка. Ему ее привели, как очередную, а она с браунингом. Маленький такой — первый номер. В прическе спрятала. Он на нее только навалился, а она дуло в ухо ему воткнула — рраз! — и будь здоров. Дочка одного рабочего с завода «Динамо». Ее поймали Лаврушкины кобели, как девку для этого дела, а она окажись чья-то невеста, и жених ее научил как быть…
Говорили, конечно, всякое. Но верить хотелось в справедливое — не могло быть, чтобы он просто так издох, должен же он был помучиться! И особенно утешало, что так в дерьме и зарыт…
Кончился год великой утраты. Еще висели на стенах, где и прежде, портреты вождя и стояли исполинские изображения в камне и бронзе, но странный ветерок охлаждения уже робко веял над всем, что касалось Кобы.
Еще выходили книги, где стихи и проза плакали об ушедшем вожде народов всей земли. Однако выходили они как-то нехотя, будто кто-то невидимо нашептывал в самые души: поплакали, и будет.
Странный шепот этот шелестел неслышно, разнося только мысли, которые обходились без слов. Слов не требовалось, слов побаивались, ибо чувствовалось, что были бы они страшны. Величайшая утрата откатывалась в прошлое стремительно, неуклонно, не день за днем, а час за часом, как будто время с неприличным кощунственным нетерпением пыталось обогнать само себя.
Мир напоминал дом, в котором еще влажный упокойный запах веночной хвои, но в котором с неприличной поспешностью гасили свечи, щелкали выключателями, хлопали дверями, выталкивали форточки, чтобы скорее, скорее выветрить этот запах.
Уже великие стройки коммунизма не назывались великими стройками коммунизма — никто не распорядился об этом, случилось оно как-то само по себе. Институт Маркса-Энгельса-Ленина так и остался, как был, о трех именах, хотя, кажется, в самом начале печального года в какой-то научной статье прилепили было к нему четвертое имя, но прилепили некрепко, и оно так и не пристало.