Про Павла Тимофеевича Лебешева рассказывать непросто. Он, конечно, уникальный оператор и в моменты озарений являл собой ярчайшую звезду нашего кино… Личность же эту характеризовать на самом деле чрезвычайно сложно: Паша — персонаж романный…

Кинорежиссер Сергей Соловьев

Павел Лебешев: «Отец у меня бакинец. У нас по отцовской линии вся семья из Сальских степей. Там даже село есть Лебешево. Они были молокане, и за отказ участвовать в войне царь сослал часть тех, кто жил в Сальских степях, в Баку. Прапрадед мой был бондарь, бочки делал. Деда звали Павел Тимофеевич — у нас так шло: Тимофей Павлович, Павел Тимофеевич… До тех пор, пока мой отец не запретил мне старшего сына называть Тимофеем, — он вспомнил, что когда я родился, через год мой дед-тезка умер, и сказал, что хочет еще пожить.

Дед мой был человек фантастически разносторонних интересов. По профессии он был нефтяником, работал управляющим у Нобеля. До революции увлекался футболом, занимался фотографией, частенько играл в шахматы с Львом Николаевичем Толстым — у меня даже были две пластинки фотографические, на которых дед снялся вместе с великим старцем (я сдуру отдал их в музей Толстого).

После революции дед не сменил места службы, остался в той же должности и даже сохранил свою квартиру, в которой жил раньше. Она была огромной (комнат, наверное, шестнадцать), светлой, просторной. Он поселил туда всех своих родственников, и, таким образом, квартира осталась нашей. Я провел в доме деда первые шесть лет своей жизни — после эвакуации из Москвы (мы тогда добирались до Баку через Уфу, Туркмению, Красноводск — я был совсем маленький, но помню, как бомбили паром, на котором мы плыли, в памяти остались взрывы по воде).

Баку был замечательный многонациональный город на границе Востока и Запада, Азии и Европы. Там жили русские, армяне, евреи, греки, турки и… немного азербайджанцев. Мой отец Тимофей Павлович вырос в Баку, в школе учился в одном классе с будущим академиком Ландау, потом окончил архитектурный институт. И поехал в Москву, где поступил в Государственный техникум кинематографии. Почему? Наверное, потому, что тогда все бредили кино! А он хорошо рисовал, фотографировал… Его сокурсниками в техникуме были Борис Израилевич Волчек, Травин Константин Петрович (который потом стал главным тренером сборной Советского Союза по баскетболу, и благодаря ему я научился играть в баскетбол — даже играл за юношескую сборную Москвы).

…Дом деда (впрочем, как и большинство бакинских строений того времени) представлял собой причудливую смесь азиатского и европейского стилей. Помню бесконечно длинный стеклянный коридор, который выходил во двор. Там, возле двери, стояла огромная бочка с черной икрой и ложкой деревянной — для того, чтобы дети, пробегая, могли хватануть ложечку. И я так наелся черной икры в детстве, что с тех пор я ее не ем…

В нашей семье ходит ужасающая байка о том, что я… убил своего деда. Играл с ним и сильно стукнул его большой палкой по голове. На следующий день у него случился инсульт, и он умер. Несмотря на то, что мне было года два, я очень хорошо помню деда, помню, как его хоронили — белая крышка гроба в белом коридоре…

Ну, вот… А мать моя, Лидия Израилевна, из Киева. Ее дед, мой прадед, был купец первой гильдии — то есть был очень богат. Мне мог бы принадлежать в Киеве весь Подол. Огромный Гостиный двор на Подоле мог быть моим! А дедушка мой, Израиль Матвеевич, стал изобретателем. Отец называл его «еврей-тысячник» и добавлял: «На тысячу евреев — один дурак». В молодости он уехал из дома в Петербург учиться и уже там изобрел инкубатор, о чем даже есть документальное свидетельство. Потом, в первые годы советской власти, он работал в наших торгпредствах в Германии и Франции, хотя никогда не был ни большевиком, ни коммунистом! Поэтому моя мама фактически выросла за границей и с детства хорошо знала немецкий и французский языки.

С отцом моим она познакомилась все в том же ГТК, где училась на режиссерском факультете. Она стала режиссером научно-популярного кино и снимала в основном картины про достижения сельского хозяйства. Консультантом на ее фильмах был сам Никита Сергеевич Хрущев — тогда еще не Первый секретарь Политбюро.

Когда я был совсем маленький, мама постоянно брала меня с собой на съемки. Я уезжал с ней куда-нибудь в украинскую деревню, в колхоз, на все лето и там наслаждался сельской жизнью: участвовал в сборе урожая, на комбайне катался. Мне нравилось там жить: люди другие, отношения другие, деревенский образ жизни, еда из печки…

Мои родители никогда небыли членами партии. Они все понимали про советскую власть и… молчали — в доме имя Сталина не произносилось вообще. Никогда. У моего отца долгое время был вторым оператором Петр Николаевич Кузнецов, замечательная личность. Вот он антисоветчик был страшный, всегда говорил то, что думал! Он всю войну прошел артиллеристом, а потом свои ордена детям во дворе раздал. Он был мужем Нины Алисовой и отчимом Вадика Алисова, с которым мы знакомы лет с восьми, наверное. Помню, его мать устраивала новогодние елки для детей».

Вадим Алисов: «…Когда мне исполнилось лет шесть или семь, меня начали водить на Потылиху, в общежитие кинематографистов. У каждой семьи, жившей там, было по одной комнате, хотя семьи были большие (несмотря на войну и все сложности быта, детей было довольно много). Там я и познакомился с семьей Лебешевых. Мой отчим Петр Николаевич Кузнецов работал вместе с Тимофеем Павловичем Лебешевым, был его ассистентом. Он сыграл большую роль не только в моей жизни, но и в жизни Паши. Отчима все очень любили, звали просто Петей (а мы, дети, — дядей Петей) — он был небольшого роста, такой русский мужичок, очень остроумный, веселый и общительный, прекрасно разбирался в кулинарии и любил готовить разные необычные блюда, например, из китайской кухни — что по тем временам было большой редкостью. Мне кажется, любовь к приготовлению еды у Паши возникла от него. (Много лет спустя мы с Пашей частенько покупали в ресторане «Пекин» утиные яйца, которым полагалось храниться в извести, отчего их белок становился прозрачным, а желток — черным. Эти яйца, порезанные и политые китайским соевым соусом с добавлением чеснока, была тогда наша любимая с Пашей закуска.)

И хотя мы жили тогда не бог весть как, но благодаря Петру Николаевичу наш дом знали как гостеприимный и хлебосольный — отчим готовил стол, покупал вкуснейшие грузинские вина и даже коллекционные французские (которые тогда продавались по цене грузинских).

А под Новый год у нас устраивались вечера для детей. Тогда, в конце сороковых, традиция детских новогодних елок в Советском Союзе только начинала возрождаться — до того елки были запрещены. И вот наконец их разрешили, но игрушек еще не было. И Петр Николаевич из бумаги вырезал замечательные игрушки, которыми украшалась наша елка. У него была бумага под замшу, бумага под золото, серебряная бумага (фольга, которой сейчас сколько угодно, тогда для нас была настоящим чудом!). Потом эти игрушки бережно складывались в коробки до следующего года. И каждый год к ним стараниями отчима добавлялись новые.

На елку к нам обычно приходили Коля и Света Немоляевы, Боря Варламов, Эдик Трояновский, Саша Донской и Паша Лебешев с сестрой Мариной, которая тогда была совсем крошкой. Каждый из нас обязательно готовил какой-то «концертный номер»: танцевали, пели, читали стихи; Мы дружили всей компанией, никого особенно не выделяя, и с большим желанием участвовали в этих праздниках, выступали друг перед другом. Ели конфеты, рвали с елки мандарины — тогда это было большой редкостью (с тех пор Новый год у меня всегда ассоциируется с запахом мандаринов). Нам дарили подарки — тогда по карточкам нашим родителям распределяли подарки, и если в доме были дети, в подарок обязательно клали мандарины. Когда отменили карточки (кажется, это был 1948 год), для нас, детей, самой большой радостью стала возможность свободно покупать мандарины».

Павел Лебешев: «…Отец мой долгое время работал с режиссером Константином Константиновичем Юдиным. «Девушка с характером», «Застава в горах» — это они вместе сделали. (Юдин умер на картине «Борец и клоун». Они в цирке снимали, и его укусил за губу ишак. Началось заражение крови…) Дядя Костя Юдин был чудесным человеком, обожал детей, хотя своих у него не было. И каждый год он для мосфильмовских детей заливал каток возле Жилдома, ставил елку, покупал игрушки, подарки — у меня было полно детских книжек с его надписями».

Владимир Досталь: «…Я познакомился с Пашей Лебешевым в 1955 году, когда мы переехали на Мосфильмовскую улицу, в первый кирпичный восьмиэтажный дом, построенный через дорогу от «Мосфильма». Пашка с родителями тогда жил в ДПЦ — доме подсобных цехов, двухэтажном кирпичном здании барачного типа с длиннющим (метров сто с лишним) коридором, по которому мы с Пашкой гоняли на велосипедах. Там была коридорная система — жили семьи работников студии. А потом Лебешевы получили квартиру в нашем доме, и мы стали соседями: они жили на шестом этаже, а мы — на пятом».

Павел Лебешев: «…А Жилдомом назывался пятиэтажный дом на Потылихе, который построили пленные немцы сразу после войны. Там жил весь «Мосфильм». Этим домом кончалась Москва, и начиналось Подмосковье — деревни, сады бесконечные яблоневые — окрестности, в которых Эйзенштейн снимал «Александра Невского» (я там пацаном болтался на съемках)».

Владимир Досталь: «…Все наше детство прошло на голубятне и во дворе между ДПЦ и нашим домом. Учились мы с Пашей в одной школе — он уже заканчивал, а я пришел в шестой класс. Он был заводилой в нашей компании…»

Павел Лебешев: «Учился я в московской средней школе № 78, которая находилась недалеко от «Мосфильма». Я не был примерным учеником. Хотя прекрасно помню своих учителей, одноклассников. Многие из тех, с кем я учился, потом пошли работать на «Мосфильм» и до сих пор там работают. Помню, что был нелюбимым учеником — из-за неграмотности своей хронической — учительницы по русскому языку и литературе. Физик у нас был по кличке Гусь, строгий очень. Историю я любил, даты запоминал легко, и мне интересно было читать про разные древние миры. На уроках все время болтал, вертелся — мне скучно было».

Владимир Досталь: «…На каникулы мы уезжали в летний лагерь для детей работников «Мосфильма»: Паша был в отряде старшеклассников, а я — чуть помоложе».

Ян Потоцкий: «С Пашей я познакомился в пионерском лагере работников «Мосфильма» (моя мама работала на студии). Мы — ровесники, нам тогда было по пятнадцать лет — нежный возраст. Оказались в одном отряде, жили в одном корпусе. Паша сразу стал лидером в нашем тандеме. Он постоянно втягивал меня в какие-то истории: например, в ухаживания за девочками, которые Пашку уже тогда очень интересовали. Именно там, среди походов, соревнований, первых влюбленностей, как-то незаметно началась наша дружба, которая окончательно окрепла после возвращения в Москву.

И наследующее лето мы отправились в лагерь старыми друзьями. Нам уже исполнилось по шестнадцать! Паша под влиянием отца начал готовиться к поступлению во ВГИК, поэтому привез с собой фотоаппарат. Наш лагерь находился в довольно живописном месте под Сергиевым Посадом, возле деревни Новоселки. В пять часов утра мы с Пашей выползали из палатки и шли снимать рассвет — первые лучи восходящего солнца на поляне. Потом выходили к полю, на котором стоял трактор, — невольно вспоминалась известная картина Иогансона «Утро нашей Родины» (на которой был изображен Вождь на фоне поля с трактором). Я становился в позу Вождя и говорил Паше: «Давай снимем «Утро нашей Родины». Оба смеялись…»

Павел Лебешев: «В детстве я кино не особенно любил. В основном гонял по двору на велосипеде. Тогда велосипед — это было все! Если у кого-то появлялся велосипед, то на нем катался весь район, и через месяц от него ничего не оставалось. Я увлекался спортом, ездил в ЦСКА играть в баскетбол. И мои детские кумиры — это в основном были спортсмены, баскетболисты. Еще я с удовольствием играл в русский хоккей (что потом очень помогло — картину «Хоккеисты», где я у отца вторым оператором был, всю «с коньков» снял, двигался по льду наравне с актерами)».

Ян Потоцкий: «…В Москве мы жили в разных местах — я на Таганке, он — возле «Мосфильма». Но мы были неразлучны, я у него дневал и ночевал. Играли в шахматы до трех часов ночи. Потом я, вместе с Пашей, начал играть в баскетбол — он был резкий, подвижный и играл замечательно, был в команде разыгрывающим».

Павел Лебешев: «…В кино смотрел «Тарзана», наши фильмы. Мой любимый фильм в детстве был «Смелые люди» дяди Кости Юдина. Я раз пять его смотрел! Российский вестерн настоящий, хотя и сделанный по наитию. Там война, элитные лошади, джигитовка кавалерийская, немцы умные — хорошее кино. Но вообще я всерьез к кино не относился и попал туда случайно — никогда не думал, что буду работать в кино, стану оператором. Когда стал постарше, иногда заглядывал на «Мосфильм» через дырку в заборе, но, опять же, от нечего делать!

Родители не лезли в мои дела. Могли посоветовать, но — не более того. Никогда ни на чем не настаивали. Так что как-то все само собой получилось. Можно сказать, что я попал в кино по привычке. Хотя эта случайность, конечно, была закономерной — у нас в доме часто бывали режиссеры, с которыми отец работал и дружил, актеры, операторы…»

Владимир Досталь: «Про нас — и про меня с братом, и про Пашку — говорили, что мы «родились в коробке из-под пленки» и сразу, как только начали ходить, пошли на «Мосфильм».

Ян Потоцкий: «Паша не горел желанием стать оператором — он был нацелен на эту профессию отцом, и у него, как у сына одного из ведущих операторов «Мосфильма», просто не было выбора. Но талантливые люди — самые обреченные: независимо от того, хотят они этого или нет, они все делают талантливо. И Паша стал гениальным оператором».

Павел Лебешев: «Можно сказать, что мой отец, Тимофей Павлович Лебешев, как оператор оказался менее востребованным, чем я. Хотя он работал со многими очень хорошими режиссерами. С Пырьевым, снял ему «Кубанских казаков». Тому так нравился суровый вид отца (добрейшего на самом деле человека), его нависшие густые брови, что он даже мечтал снять его в роли Малюты Скуратова, когда хотел «Ивана Грозного» делать.

Позже отец много работал с Басовым. Они замечательно дополняли друг друга — спокойный, немногословный отец и азартный, темпераментный Владимир Павлович. Сделали вместе «Первые радости», «Необыкновенное лето», «Тишину», «Щит и меч» (на этой картине я уже помогал отцу)… С Михаилом Швейцером снял фильм «Мичман Панин», с Владимиром Скуйбиным — «Жестокость». Да и «Девчата» Чулюкина — неплохое кино».

Сергей Соловьев: «Я имел удовольствие быть знакомым с Пашиным отцом, поразительно деликатным, тонким, по-детски нежным человеком, хотя и старавшимся казаться суровым и строгим. Это был оператор старой, москвинской школы, сформировавшийся в ту пору, когда сама эта профессия казалась необыкновенно романтичной. Операторы той поры даже внешне чем-то походили на футбольных вратарей — тогдашних кумиров народа. Таков был и Тимофей Павлович».

Вадим Алисов: «…После того как моя мама развелась с Петром Николаевичем и тот оказался буквально выброшенным на улицу, он дневал и ночевал у Лебешевых. Мама Паши, Лидия Израилевна, была очень больна и почти все время лежала в постели, Тимофей Павлович ухаживал за ней. В их доме постоянно пахло лекарствами. Спокойный, невозмутимый Тимофей Павлович редко улыбался, и улыбка совершенно преображала его лицо. Обычно бывало так: отчим приходил к Лебешевым, приносил зеленый чай из ресторана «Пекин» (там его уже знали и специально для него оставляли настоящий зеленый чай из Китая), и начинались бесконечные разговоры…»

Ян Потоцкий: «Паша, конечно, очень отличался от своего отца — крепкого профессионала операторского ремесла. Пашиными кумирами были Москвин, Головня, Урусевский… Но все-таки — ив профессии, и в жизни — он оставался сыном своего отца. Тимофей Павлович был человеком строгих правил и сына держал в строгости, требовал от него определенных поступков. Отцовское воспитание не проходило даром — Паша всегда оставался очень домашним, внимательным, заботливым. Атмосфера доброжелательного понимания в их семье во многом определялась мамой Лидией Израилевной — милой, интеллигентной женщиной. Она никогда не повышала голоса на своих детей. Если была чем-то недовольна, то ее реакцией чаще всего было тихое удивление: «Павлик, ну разве так можно?»

Александр Адабашьян: «Лидия Израилевна была человеком крайне педантичным и пунктуальным. Поскольку она сидела дома, то мы часто пользовались ею как диспетчером — любое сообщение через нее передавалось по назначению с точностью до минуты. Тимофей Павлович, отец Паши, тоже был абсолютно небогемным человеком. Суровый, угрюмый, он даже мог казаться мрачным. В семье Лебешевых не были заведены ни шумные компании, ни — боже упаси! — выпивки. И было совершенно непонятно, как в такой семье мог родиться Пашка — в нем никакой подобной «наследственностью» и не пахло! Пашина младшая сестра (и моя первая жена) Марина была абсолютно «маминой дочкой», поэтому периодически цапалась с братом по поводу его раздолбайства и необязательности».

Владимир Досталь: «Он был абсолютной противоположностью своего отца — спокойного, рассудительного и обстоятельного человека. У них мать, отец и Марина были одно целое, а Пашка какой-то залетный был в их семье и по характеру, и по поведению — по всему. Тимофей Павлович пытался воспитывать Пашу, но его ведь воспитывать бесполезно. Его внутреннюю стихию можно было собрать исключительно работой, и то только на период съемок».

Павел Лебешев: «Я на отца почти не похож. Похож был мой младший сын Митя… Отец очень любил семью, переживал за нас с сестрой. Он и заболел вскоре после того как Марина трагически умерла в возрасте 27 лет. Марина была моложе меня на семь лет и очень похожа на маму».

Ян Потоцкий: «…Уже тогда он был незауряден во всем. И в дружеском общении тоже. Мог злиться, что-то могло ему не понравиться, или просто случалась голодная истерика — мы же были дети войны, — но его доброта побеждала и смиряла в нем все остальные проявления. Уже тогда он любил поесть, но главная его особенность заключалась в том, что он любил готовить и обожал кормить людей! Когда мне что-то из приготовленного Пашей не нравилось, он говорил ласково: «Дурачок, ты ничего не понимаешь!»

Вадим Алисов: «…В 1956 году мы вместе с Пашей начали готовиться к поступлению во ВГИК — он под воздействием отца, я — под воздействием отчима».

Ян Потоцкий: «…Ближе к весне ходили по музеям — ему надо было готовить комплект работ для поступления на операторский факультет. Он снимал в Пушкинском музее, в Новодевичьем монастыре, на причале Киевского вокзала: мы даже придумали сюжет о девушке, которая стоит на берегу и ждет появления корабля, — нашу «героиню» из папье-маше сделала моя мама. Вот так мы развлекались».

Павел Лебешев: «Я закончил школу в 1957 году. И… не поступил в институт. Во ВГИК. Не то чтобы не поступил — сдал экзамены, набрал все баллы, но так ведь учили в школе нас, что, во-первых, если ты без золотой медали, то уже плохо. А если получил тройку на экзамене, то даже и надеяться не на что. Я получил по специальности все пятерки, а по сочинению — тройку. Тогда во ВГИК был сумасшедший конкурс, к институту невозможно было подойти во время экзаменов: толпы стояли на актерский, режиссерский, да и на операторский тоже. Ну, я и решил, что с тройкой меня уж точно не возьмут. Это был последний экзамен, и я даже не стал дожидаться зачисления — забрал документы и уехал в Ленинград, к бабушке…»

Вадим Алисов: «Мы приготовили комплект фоторабот на конкурс, прекрасно сдали экзамены по специальным предметам и… не поступили. «Недобрали баллов». Дело в том, что нас не хотели принимать за то, что мы были из семей кинематографистов, — в нашем кино тогда в самом разгаре была борьба с династиями. И нам путь во ВГИК был закрыт — Пашу «срезали» на сочинении, меня — на экзамене по истории. Были и другие ребята, которые по той же причине не стали студентами ВГИКа: Дима Донской (родственник Марка Донского), Боря Кауфман (племянник Дзиги Вертова) — у всех у нас оказались «непроходные фамилии». И Паша оказался на «Мосфильме».