И стало так.

В сумерках поставили Мальчику новую палатку.

Новую палатку поставили на прежнем месте, только сдвинули немного к дамбе. Пока луна ползла по небу, вбили колья, сняли брезент со столовской крыши, и новая палатка Мальчика предстала под лунным светом. Луна светила ясно, точно зеркало. Грязь и пепел на месте сгоревшей палатки разровняли и засыпали песком. И в палатке Мальчика воцарился новый мир.

И был лежак. И был фонарь. И потрескивали сухие дрова в печи. И Мальчик, осиянный светом фонаря, смотрел на людей, набившихся в палатку.

Стали записывать, кто сколько заработал цветков и звезд, чтобы одних выпустить на свободу, а другим разрешить побывку домой. Но Мальчик помнил, что на участке всего несколько человек успели заработать сто двадцать малых цветков, а стали записывать, и таких передовиков набралось полтора десятка. Помнил, что еще полтора десятка заключенных имели больше ста десяти цветков, а стали записывать, и таких заключенных набралось несколько десятков. Помнил, что было еще двадцать четыре человека, заработавших сотню цветков, но стали записывать, и оказалось, что целых сорок три заключенных имели сотню цветков или немногим больше.

Мальчик помнил только, сколько у него самого было красных цветков и почетных грамот, а сколько цветков получали заключенные, он не помнил. Помнил только, что скат с грамотами и большими цветками в его палатке переливался красным, точно красное море. А противоположный скат с малыми цветками пылал красным, точно хурмовая роща в конце осени. Но Мальчик не помнил, у кого было сто двадцать цветков, у кого сто десять, а у кого только девяносто.

Палатка сгорела, и после подсчета оказалось, что целых семьдесят восемь человек на участке имели больше сотни малых цветков. А раньше таких ударников едва набиралось три десятка. Мальчик сидел в палатке, грелся у огня. Рядом сидел Богослов, записывал числа, которые называли люди.

Люди называли числа. И каждый приписывал себе лишнее. Мальчик грелся у огня, наградная дорожная сумка из желтого брезента лежала у ног его. Мальчик сидел на постели, грелся у огня. И вот список составился. На губах Мальчика змеилась улыбка. Кривая, нехорошая улыбка. Мальчик медленно вышел из палатки. И все, кто пребывал с ним в палатке, вышли следом.

В палатке было тихо, а снаружи стоял настоящий гвалт. У кого имелось мало цветков, вышли послушать гомон, сгрудились под лунным светом у входа в палатку. Кто в самом деле получил больше ста цветков, на чем свет стоит бранили приписчиков. Бранили последними словами. Приписчики клялись и божились, что заявили свои цветки честно, а лишнего себе приписали другие. Все забыли, что накануне палатку Мальчика сожгли, чтобы цветки сгорели. Или никто ее не сжигал, палатка сгорела сама, но все про нее забыли. Лунный свет лился, словно вода. Ночь была тихой и глубокой. Близился Новый год, старая луна, сгорбив спину, ползла по небу сквозь облака. По обе стороны от дамбы и на другом берегу Хуанхэ пылало зарево плавильных печей. Слышался шум выплавки, долетали голоса. Мальчик посмотрел на небо, посмотрел на печное зарево, вернулся в палатку и положил список на стул. При свете фонаря он нежданно и негаданно, ни с того и ни с сего вытащил из дорожной сумки армейскую гимнастерку. Гимнастерка была старая, но Мальчик надел ее, застегнул на все пуговицы, расправил складки, и грозен стал вид его. Гимнастерка когда-то была зеленой, но со временем пожелтела, а пять больших темно-красных пуговиц остались темными и красными, сияли темным и красным светом. Приняв грозный вид, Мальчик вызвал следующего заключенного по списку и спросил:

— Ты себе лишнего не приписывал?

Заключенным оказался доцент, средних лет, автор удивительных сочинений. И лицо Доцента оставалось серьезным, как и его сочинения, Доцент подтвердил, что ровно столько цветков и заработал, и добавил с обидой:

— Каждый заработанный цветок я клеил в свою графу — любой на участке подтвердит.

И вышел. Следом зашел профессор, встал перед стулом, посмотрел на список, на цифры.

— Ты себе лишнего не приписывал? — спросил Мальчик.

— У меня было сто восемнадцать цветков, — чуть не плача, ответил профессор. — Все знают. Я хоть сейчас могу сесть и сказать, когда и за что получил свои цветки. Дай мне ручку с бумагой, я докажу, что у меня должно быть ровно сто восемнадцать цветков. — Профессор требовал ручку с бумагой, чтобы привести доказательства своей правоты. Он работал математиком в большом столичном университете и всю жизнь доказывал, что один плюс один должно равняться двум. Он использовал множество разных формул и теорем, пока в конце концов не доказал, что один плюс один не просто равняется двум, а равняется двум, и только двум. Когда его работу опубликовали, сверху пришла резолюция: «А не съездить ли ему на перевоспитание?»

Мальчик не дал Математику бумаги с ручкой.

Мальчик был хорош и кроток, поверил Математику на слово. Отпустил Математика.

Зашли еще двое. Потом еще двое. Последним зашел Ученый. Ученый ступал тяжело, отвердев лицом. И сизые струпья на замерзших волдырях Ученого тоже отвердели. И сизые ознобыши на щеках отливали чернотой. И все лицо его было черным и сизым, все лицо его было покрыто струпьями и нарывами. Войдя в палатку, Ученый окинул глазами новую обстановку, новый песок, насыпанный на полу, и остановил взгляд на старой, но грозной гимнастерке Мальчика. Ученый возвышался посреди палатки, и в глазах его читалось холодное достоинство. Будто не он стоял месяц назад на коленях у плавильной печи, в колпаке, исписанном бесчисленными преступлениями, кроткий и смиренный. Ученый посмотрел на Мальчика в упор и, не дожидаясь, когда Мальчик заговорит, произнес холодно и с достоинством:

— Только не спрашивай, в самом ли деле я заработал сто двадцать один цветок. Можешь не отпускать Пианистку на свободу, но сомневаться в том, что у меня был сто двадцать один цветок, я тебе не позволю.

Обстановка в палатке разом переменилась, воздух натянулся. Высокий Ученый стоял. Щупленький Мальчик сидел. Лицо Ученого оставалось сизым и твердым, словно каменная плита. И грозный вид, который придавала Мальчику гимнастерка, потускнел — резкое, уверенное, но вместе с тем наивное выражение сползло с лица Мальчика, как сползает на пол костюм, из которого вытащили вешалку. Мальчик покосился на Ученого и робко пробормотал:

— Тогда скажи, кто приписал себе лишние цветки?

Ученый молчал.

— Назовешь одного, получишь один малый цветок, — говорил Мальчик, — назовешь двух, получишь два цветка. Назовешь четырех и наберешь сто двадцать пять цветков. Выдам вам с Пианисткой пять звезд, и один из вас отправится на свободу. Завтра же поедет домой.

Ученый молчал.

— Говори!

И сказал Мальчик:

— Говори!

И сказал Мальчик: — Если знаешь, говори!

Ученый молчал.

Ученый стоял точно посередине новой палатки — из-за высокого роста ближе к скату ему пришлось бы наклонить голову. А он стоял точно посередине, и голова его была гордо поднята, а плечи расправлены. Ученый молчал, не говорил ни слова. Смотрел холодно и сурово. Ученый молчал, и его молчание вернуло Мальчику сознание своей правоты, и детское лицо Мальчика снова сковало упрямым холодом. И грудь Мальчика подалась вперед, и гимнастерка расправилась.

— Говори! — не отступал Мальчик. — Назовешь четырех, и я зачту тебе сто двадцать один цветок, дам еще четыре цветка, чтобы получилось сто двадцать пять малых цветков, пять больших пятиконечных звезд, и один из вас навсегда вернется домой.

И Ученый заговорил.

Сначала Ученый усмехнулся уголком рта. Одним уголком рта. После спрятал усмешку и спокойно произнес:

— Я знаю, кто приписал себе цветков, чтобы вышло больше сотни. Могу назвать по меньшей мере двадцать человек, но не буду.

— Не хочешь, чтобы Пианистка вернулась домой?

— Сгоревшие цветки остаются за мной? Ты знаешь, что я заработал сто двадцать один цветок, пусть они сгорели, ты должен их зачесть.

— Назовешь преступников, которые приписали себе лишних цветков, тогда зачту.

— А если не назову, не зачтешь? — Ученый сделал полшага вперед, навис над Мальчиком, словно опасный крутой утес, и спросил с холодной усмешкой: — Не боишься? Вчера отстающие одну палатку спалили, а завтра ударники тебя самого вместе с палаткой сожгут, когда ты спать ляжешь. — Ученый поглядел на Мальчика, и было непонятно, угрожает он или пытается предупредить об угрозе: — Не боишься, что спишешь у людей заработанные цветки, а завтра они откажутся выплавлять сталь?

— И ты? — спросил Мальчик. — Сожжешь меня вместе с палаткой?

— Я — нет, — процедил Ученый сквозь зубы. — Но если ты списываешь мои цветки, я лучше умру, лучше до самой смерти останусь в зоне перевоспитания, но сталь выплавлять больше не буду.

— Правда не будешь?

Ученый решительно кивнул.

Мальчик молчал. Безмолвствовал. Ни слова не говоря, смотрел на Ученого. Рядом сидел Богослов, составлял новый список с именами и числами. И Писатель тоже все время сидел рядом. Мальчик ничего не говорил, не отправлял их наружу, поэтому они сидели как сидели. Заходя в палатку, одни заключенные смотрели на Богослова и Писателя с горячей завистью. Другие окатывали Богослова и Писателя холодным презрением, словно они не люди, а собаки. Ученый посмотрел на Богослова и Писателя с жалостью, как на двух псов, что сидят у ног хозяина. Мальчик держался спокойно и невозмутимо, будто заранее знал, что произойдет дальше. Глядя на Ученого, он спросил: «Ты не выйдешь завтра собирать песок и выплавлять сталь?» Ученый покачал головой — решительно, твердо, непреклонно. Мальчик неспешно и невозмутимо подтащил к себе желтую дорожную сумку. Расстегнул молнию. Порылся внутри сумки. И вдруг нежданно и негаданно, устрашая небо и сотрясая землю, извлек оттуда вещь. Поразительную вещь. Устрашающую небо и сотрясающую землю. Не что-нибудь, а настоящий блестящий черный пистолет. Пистолет, подаренный ему главой провинции. Маузер, с которым глава провинции сражался за революцию. Никто не знал, почему глава провинции решил сделать Мальчику такой щедрый подарок. Мальчик просил у него ружье из универмага. Но глава провинции проявил невиданную щедрость и подарил ему свой старый маузер. И теперь, словно актер на сцене, Мальчик внезапно достал из сумки пистолет. Положил его на пустую лавку. Пистолет светился черным, лоснился черным блеском. Мальчик снова запустил руку в сумку. Пошуршал бумагой. И достал патрон. Золотистый, но такой затертый, что золото отливало серебром и свинцом. Мальчик положил патрон возле пистолета. И воздух в палатке натянулся, словно плотная невидимая сеть. Воздух задрожал. Печь прогорела, дрова лежали на песке, в воздухе скакали искры. Никто не думал, что у Мальчика есть пистолет. Теперь все поняли, почему Мальчик нежданно и негаданно оделся в гимнастерку, словно актер на сцене. Мальчик держался невозмутимо, он заранее все продумал. Отодвинув желтую дорожную сумку, Мальчик обернулся и посмотрел в лицо Ученого. Желтый патрон, маслянисто-черный пистолет. Патрон подкатился к дулу пистолета и замер. Лицо Ученого растерянно побелело, но ему удалось взять себя в руки, удалось наполнить глаза и лицо презрением.

— Все равно не пойду выплавлять сталь, хоть ты меня застрели, — сказал Ученый. — Или ты должен признать за мной сто двадцать один цветок.

Глаза Мальчика лучились добротой и лаской, говорил он тихо, и голос немного дрожал, словно Мальчик обращается к Ученому с мольбой:

— Ты отказываешься называть преступников, которые приписали себе цветки? И отказываешься выплавлять сталь? Тогда застрели меня из этого пистолета. Застрели меня, и тебе ни имена называть не придется, ни сталь выплавлять, ни зарабатывать новые цветки.

Мальчик взял пистолет, неумело достал магазин. Неумело засунул внутрь патрон. С трудом вставил магазин обратно. Положил пистолет рукоятью к Ученому, а дулом к себе и сказал:

— Выстрели в меня, и завтра не придется выплавлять сталь.

Сказал:

— Об одном прошу: стреляй в грудь, чтобы я упал вперед, а не назад.

Сказал:

— Считай, я тебя на коленях прошу, застрели меня — только сделай, чтобы пуля грудь пробила, больше тебя ни о чем не прошу.

— Умоляю, — вскинув голову, Мальчик нетерпеливо глядел на Ученого, как голодный младенец глядит на мать свою, — всего один выстрел, ты меня застрелишь и никогда больше не будешь выплавлять сталь, только стреляй в грудь, чтобы я вперед упал, больше тебя ни о чем не прошу.

Ученый никогда до этого не видел маузер вблизи. Когда Мальчик положил пистолет дулом к себе и пододвинул его Ученому, тот невольно отпрянул назад. И пока Мальчик ласково упрашивал Ученого, чтобы Ученый его застрелил, лицо Ученого побелело, он пробормотал что-то невнятное, попятился, сделал шаг назад и вышел из палатки.

И Мальчик снова стал запускать в палатку заключенных. И каждого просил об одном и том же. Протягивал человеку пистолет, говорил: «Патрон я уже вставил. Если не хочешь завтра выплавлять сталь, застрели меня прямо сейчас, очень тебя прошу, только постарайся стрелять в грудь, чтобы я упал вперед». Одни уходили, заходили следующие. «Завтра идете выплавлять сталь? Можете не ходить, пистолет заряжен, застрелите меня сейчас же — только стреляйте в грудь, чтобы я вперед упал, об одном прошу».

Все прошли через палатку Мальчика. Всем он говорил одно и то же. Начало светать, небо на востоке побелело, занялся новый день. Солнце родилось из нижнего течения Хуанхэ, небо осиял красный свет. Земная твердь проснулась, и речные воды забурлили навстречу восходящему солнцу. Заключенные девяносто девятого участка встали с постелей. Многие всю ночь не сомкнули глаз. Но взяли магниты, подхватили мешки и пошли на отмель собирать черный песок. Взяли топоры, подхватили пилы и пошли искать деревья.

Сталевары и металлурги, давно освоившие технологию песочной плавки, отправились приводить в порядок плавильные печи. Подготавливать печи к новому циклу.

И мир снова пришел в движение. Небо сияло светом, и сильные воды Хуанхэ ревели.