Девяносто девятый участок молчал, будто стоячая вода в пруду.
Палатка Мальчика сгорела. Пожар вспыхнул накануне, пламя громко трещало, пламя рвалось к самому небу, и люди побежали с ведрами к Хуанхэ. Но от палатки до берега и обратно бежать несколько сотен метров, и когда огонь проглотил первое ведро воды, палатка вместе со всеми красными цветками, красными звездами, почетными грамотами, коробкой, где хранились цветки и звезды, лежанкой и постелью сгорела дотла. Палатка была новенькая, брезентовая, — едва увидев огонь, она сплелась с ним в объятиях, словно встретила суженого, и ни за что не хотела разлучаться. От горящего брезента несло исчерна-желтым запахом смоли, постель Мальчика разила черным духом горящей ваты, а почетные грамоты, красные звезды и красные цветки мгновенно растаяли в огне, не оставив даже алого запаха сгоревшей бумаги.
Неведомо, отчего загорелась палатка. Или нарочно подожгли, или упал случайный окурок, отскочила искра, хворост на сухой траве загорелся, и огонь перекинулся на палатку. Мальчик со дня на день должен был вернуться из города и освободить целую партию заключенных — выдать отличникам, которые заработали сто десять или сто двадцать малых цветков, еще пригоршню цветков, чтобы набралось ровно сто двадцать пять. Пять малых цветков приравниваются к одному большому, пять больших цветков приравниваются к одной красной пятиконечной звезде размером с детскую ладошку, сто двадцать пять малых цветков обмениваются на пять больших пятиконечных звезд. Получаешь пять больших звезд — и ты свободен, перед тобой открыт весь мир. И заключенные, у которых едва набиралось сто малых цветков, которым до пяти больших звезд было еще далеко, тоже мечтали, что Мальчик возвратится в хорошем настроении и, празднуя предстоящую поездку на столичную выставку достижений сталеварения, раздаст заключенным по десять, по двадцать, а то и по тридцать малых цветков сразу, и тогда они тоже вернутся домой и встретят Новый год с родными. И перед ними откроется весь мир. Собираясь на выставку, Мальчик говорил, что заключенные, у которых наберется всего сто или девяносто малых цветков, в заветный список не попадут, но смогут отправиться домой на побывку, встретить Новый год в кругу семьи.
Людей переполняла надежда. Счастливчики, заработавшие сто двадцать цветков, после ухода Мальчика принялись укладывать дорожные мешки — собирались отправиться домой, как только он вернется. У кого было сто цветков или около того, тоже перебирали вещи, укладывали сундуки, готовились отметить дома Новый год. Люди не могли дождаться, когда Мальчик вернется из города, надеялись, что Мальчика, как он и мечтал, наградят поездкой в столицу, что весной он повезет стальную звезду на главную выставку достижений сталеварения, погуляет по Пекину, увидит большой мир. Но накануне возвращения Мальчика сгорела палатка.
Брезентовый тент, опорные столбы, почетные грамоты, красные цветки и все малые цветки заключенных, что сияли алым заревом на разграфленном скате палатки, в мгновение ока обратились в пепел. Огонь загорелся накануне под вечер. Без Мальчика девяносто девятый участок обленился, заключенные сидели по своим шалашам и баракам, одни целыми днями спали, другие играли в карты или шахматы. Третьи снова и снова перетряхивали дорожные мешки — вдруг забыли положить что-нибудь нужное, а вместо нужного положили что-нибудь ненужное. Сидели на нарах, развязывали мешки и снова завязывали, завязывали и снова развязывали. И когда закат окрасил небо над верховьем Хуанхэ красным заревом, с дамбы раздался крик:
— Пожар! Скорее, пожар!
Крик рвался с дамбы, словно ураган, налетевший на землю глубокой ночью. Люди разом выбежали из бараков и обмерли — палатка Мальчика была затянута густым дымом, дым охватывал палатку со всех сторон, закручиваясь спиралью, словно огромный шуруп. Красное пламя, затянутое дымной чернотой, выпрастывало языки то с левой, то с правой стороны дымной завесы, и люди с криками бросились искать ведра в бараках, побежали за ведрами к печам. Подхватив ведра, помчались к берегу Хуанхэ за водой. И когда толпа, расталкивая друг друга, принесла к палатке полные ведра, густой дым успел поредеть, зато огонь рвался к самому небу. Черные клубы дыма вокруг палатки обратились столбом алого пламени. Люди осторожно подступали к огню, плескали в огонь водой, визжали, голосили, суетились, бегали кругами — то к палатке, то к дамбе, то к дамбе, то к палатке. Спустя два часа огонь наконец потух, и на месте палатки образовалось черное, залитое водой пепелище, в котором плавали остатки брезента и опорных столбов, да еще две мокрые рубашки Мальчика и кеды защитного цвета. Все остальное обратилось в золу и черную жижу.
И тут люди с ужасом сообразили, что вместе с палаткой Мальчика в огне сгорели красные цветки и пятиконечные звезды, которые каждый клеил в свою графу. Люди смотрели на черную лужу, не говоря ни слова, и молчание стелилось кругом до самого окоема.
Тем вечером ужинать никто не стал. Повара, как обычно, напарили кукурузных лепешек, пожарили редьку, приготовили рисовый отвар, но ни один из заключенных, лишившихся сотни малых цветков, на ужин не пошел. У кого цветков было мало, хотели пойти, но побоялись, что остальные станут злобно на них смотреть и проклинать про себя, а потому спрятали подальше злорадство, сделали сочувственные лица и тоже не пошли ужинать. Ночью никто больше не играл в карты и шахматы, не разговаривал и не шумел. На девяносто девятом участке стояла такая тишина, будто он вымер. Все знали, что на следующий день Мальчик должен вернуться из города, и с самого утра вышли к дороге. Не увидев Мальчика, разбрелись по баракам, уселись на койки, сидели и смотрели в одну точку. Просидели так все утро и весь день, солнце начинало клониться к закату, наступил тот самый час, когда накануне загорелась палатка, но никто больше не кричал, не подавал голоса. Вытянув шею, дежурный стоял на дамбе и вглядывался в дорогу, что вела от сгоревшей палатки к большому миру, потом вдруг побежал вниз, сдавленно крича и указывая на дорогу: «Смотрите! Скорее, смотрите!», и все увидели, как к лагерю приближается силуэт — сначала маленькая точка, похожая на опавший листок, что летит над залитой солнцем землей, потом точка обрела человеческие очертания, и все поняли, что Мальчик вернулся.
Люди высыпали из бараков. Никто не объявлял сбор, но люди все равно узнали, что Мальчик вернулся, и не сговариваясь вышли наружу. Встали молчаливой толпой перед сгоревшей палаткой и смотрели, как Мальчик шагает к лагерю в лучах закатного солнца, все ближе и ближе, и молчание толпы становилось все тяжелее и тревожней. Лица заключенных покрывала желтая угрюмость и сухая белизна, в лучах закатного солнца они напоминали ворох серых, белых, желтых заиндевелых листьев, что кружат по осеннему небу.
— Вы чего встали? Хоть вещи у меня возьмите! — крикнул Мальчик, приближаясь к толпе, и в крике его слышалось волнение, негодование, растерянность и обида.
Ближе всех к Мальчику стояли Богослов, Ученый и Докторша. Богослов хотел подойти и взять у Мальчика сумку, но, увидев, что Ученый и остальные не сдвинулись с места, сделал пару шагов и тоже остановился. Неведомо почему никто не решился выступить вперед и взять у Мальчика вещи, поприветствовать Мальчика и доложить о пожаре, рассказать о сгоревшей палатке, все боялись, но не двигались с места и в мертвом молчании смотрели в лицо Мальчику, смотрели на ноги Мальчика, на сумку Мальчика, словно ждали, когда он обрушит на них свой гнев.
Мальчик понял, что дело неладно. Он замедлил шаг, разглядел за спинами людей черное пепелище, побелел лицом и вдруг бросился бежать, кинулся прямо на могильное молчание, словно хотел разбить его на осколки, а изо рта его рвался пронзительный, невнятный, потрясенный крик.