Рассвет понедельника я встречаю с тяжелым камнем на душе, груз которого не уменьшается с приближением встречи с мистером дю Лаком.

Мама тщательно осматривает мое единственное платье, убирая все затяжки и катышки. Сегодня я буду выглядеть так же, как в пятницу. Только обувь выберу поудобнее: на плоской подошве. И шерстяные носочки надену.

Смочив слюной пальцы, мать заправляет боковые прядки волос мне за уши. Затем обеими руками сжимает мои широкие скулы — как бы советуя мне держать себя в узде.

Я пытаюсь отстраниться, но она держит крепко.

— Да, скулы у тебя мои. Они выдают в тебе отважного рулевого. Ты справишься даже без попутного ветра.

Она щурит свои и без того узкие глаза и долго смотрит на меня. Мой живот начинает тревожно урчать. Сегодня утром я слышала, как мама опять спорила с отцом.

— Отец все еще злится на меня? Мать наконец убирает руки.

— Пет. Он считает, что это я виновата, что ты так распустилась. Мол, я вырастила из тебя маленького сверчка, этакую заносчивую выскочку, которая думает, что может делать все что хочет и не видит краев.

Отец всегда называет мать сверчком, потому что у этих букашек нет ушей, а мать никогда не слушает отца. Вообще-то, мама считает, что у сверчков есть уши, только слышат они иначе.

— Прости, мам. Мне надо еще раз поговорить с ним?

— Нет, не стоит. Я сказала ему, что он никогда не сможет заставить дерево кумквата плодоносить грушами. Но можно помочь ему приносить самые вкусные кумкваты в мире.

— Мам, я что — кумкват?

— Нет, но ты прекрасное молодое деревце! Ну теперь иди и принеси какой-нибудь полезный плод.

Я развязываю веревку, служащую нам замком.

— Подожди, нельзя идти на встречу с пустыми руками!

Мать берет помело и совершает с ним круг почета по нашей комнате. Большое круглое помело — важный символ целостности нашей семьи.

— Вот это будет твоим подарком. Я прячу руки за спину:

— Мам, они не поймут.

И вообще, отцу пришлось вкалывать дополнительно целый день, чтобы купить помело. Отец никогда не отказывается приносить что-то в дар предкам, хотя это и противоречит догмам католицизма. В плане религии дары предкам — единственная точка соприкосновения моих родителей.

— Возьми, не спорь! — уговаривает мать, от напряжения выпячивая губу.

— Может, лучше апельсин? — Этот фрукт им хотя бы знаком…

— Нет, помело принесет больше удачи. — С этими словами она вкладывает его мне в руки и закрывает дверь.

Я тяжело вздыхаю. Ну разве можно спорить со сверчком?

Ноги слегка подкашиваются от волнения, но я иду вниз по Клэй-стрит, затем по Дюпон, мимо большой доски объявлений о вакансиях, возле которой толпятся люди в поисках хоть какой-то работы. Дальше прохожу через большой открытый рыбный рынок. Вот мистер Тонг раскладывает по корзинам блестящую голубоватую, еще шевелящую плавниками макрель с выпученными глазами.

— Вонг Мей-Си, у тебя все в порядке? Ты уже месяц не заходишь ко мне за окунем! — окликает он меня, почесывая подбородок с клокастой белой бородкой. — Я уж думал, тебя все-таки переманил этот девятипалый.

За следующим прилавком его брат-близнец торгует дандженесскими крабами, вылавливая их из бочек голыми руками и распихивая по металлическим сеткам. Однажды таким образом он лишился пальца, но сильно не расстроился, потому что, по его мнению, число девять приносит больше счастья, чем десятка.

— Или она просто не может смотреть на твое уродливое лицо, братец, на которое без слез и не взглянешь, — весело парирует он шутку брата.

— Отец в последнее время что-то разлюбил дары моря, — лгу я. — Хотя он думает, что это скоро пройдет.

На самом деле отец, как и прежде, очень любит рыбу. Но мы стали заменять ее тофу — так дешевле.

У мистера Тонга редкие зубы, поэтому он изрядно шепелявит:

— Может, дело в том, что твоя мать плохо готовит рыбу?

— Вот так ты и теряешь клиентов! — взрывается девятипалый близнец. — Ты же оскорбляешь их матерей!

Я быстро киваю им обоим и тороплюсь дальше, оставляя их подсмеиваться друг над другом. Мне предстоит пройти еще около трех миль, а часы на башне часовни Святой Марии уже бьют одиннадцать.

Как только я выхожу за пределы Чайна-тауна, дорога становится ровнее. Я делаю большой крюк, обходя темный сквер, но потом возвращаюсь на привычный маршрут — вдоль Юнион-сквер.

На стене одного из кирпичных домов висит поблекшая вывеска: «Лодочная станция, 15 центов/час, Голден-Гейт-парк». Когда мне было примерно столько лет, сколько сейчас Джеку, я уговорила отца сводить меня в этот парк покататься на лодке. В тот день у отца было хорошее настроение. Мы дошли до озера Стоу, расположенного в парке. Отец протянул десять центов работнику лодочной станции. А тот лишь ухмыльнулся и съязвил: «Обезьяны не умеют грести!»

В самом центре Юнион-сквер возвышается белоснежная скульптура крылатой Ники с воинственным выражением лица. Она словно подгоняет меня своим трезубцем.

Я поворачиваю на Генри-стрит, а оттуда по прямой совсем близко до колледжа Святой Клары, находящегося в Вестерн-Аддишн — относительно новом районе, которым прирос город с запада.

Я бегу, стараясь не выронить помело. Надо было положить его в мешок. И зачем только мать навязала мне этот, с позволения сказать, подарок?!

Миновав слишком оживленную Ван-Несс-авеню, я сворачиваю в тихий квартал с маленькими домиками в викторианском стиле. Все они какие-то холодные и равнодушные. Я проходила мимо них сотни раз по пути на кладбище, но роднее они мне так и не стали.

Мама говорит, что у каждого дома есть свой характер. Мне кажется, что вот эти дома только и ждут, когда я сделаю что-нибудь не так.

Примерно милю дорога идет строго в гору — и вот я уже вся мокрая, а помело чуть не выпадает из моих скользких рук. Наконец я вижу перед собой капеллу колледжа Святой Клары с высокой колокольней, а затем и сам колледж — пятиэтажное кирпичное здание с каскадной крышей. Колледж со всеми пристройками занимает половину квартала.

У самого входа со всей очевидностью осознаю всю судьбоносность момента, и в мою душу закрадываются сомнения. Я как будто оказалась перед спящим тигром. Может, мне все-таки не будить его? Но в следующую секунду я словно ощущаю маленькую ручку Джека, тянущую меня вперед: «Идем, Мерси!»

Поправляю шляпку и уверенно поднимаюсь по лестнице. За входной дверью слышны приглушенные голоса. Берусь за бронзовое кольцо и стучу в дверь. Разговоры смолкают. На пороге появляется пожилая женщина с ввалившимися щеками и пучком седых волос. Уголки ее воротничка накрахмалены и слегка приподняты, как крылья бабочки.

— Чем могу служить?

Я улавливаю ирландский акцент. Она удивленно смотрит на помело в моих руках. У нее за спиной мелькают девочки в полосатых форменных платьицах, похожие на макрель в корзинах мистера Тонга: такие же одинаковые и с такими же выпученными глазами.

Я игнорирую их любопытные взгляды.

— Я — Мерси Вонг. У меня назначена встреча с месье дю Лаком

Некоторые издевочек прыскают со смеху.

— Смотри, да она китаянка, — перешептываются они.

— Хочет поговорить с твоим отцом, Элоди, — говорит одна издевочек.

Элоди? Точно! Это именно ее дерзкий взгляд. Разглядывает меня из-за плеча экономки. Значит, та девушка в шоколадном бутике была совсем не продавщицей, это дочь дю Лаков. Теперь я замечаю, что у нее такой же горделивый орлиный профиль, как у ее матери. А туфельки-то так и сверкают — можно смотреться в них, как в зеркало.

— Минутку, пожалуйста.

Экономка прикрывает дверь и исчезает на пару минут, которые кажутся мне целой вечностью. Наконец она снова появляется на пороге:

— Прошу за мной.

С гордо поднятой головой я перешагиваю через порог этого престижного женского учебного заведения, куда еще не ступала нога китаянки. Мне на миг кажется, что сотни белокожих духов застыли в изумлении от моей наглости, а сотни желтокожих замерли от восторга.

Звенит звонок, и девочки — какое счастье! — разбегаются по классам. Экономка ведет меня по длиннющему коридору. Здесь так много фотографий, что кажется, стены не выдержат этой нагрузки и с треском развалятся. Леланд Стенфорд, Марк Хопкинс, Джон Саттер, Чарльз Крокер… Нескончаемый ряд каменных лиц без тени улыбки. И что-то для женского колледжа тут слишком много мужчин.

Мы идем по мягкой ковровой дорожке неопределенного цвета. Я оглядываюсь в надежде, что не оставляю за собой грязных следов, — и неожиданно врезаюсь в экономку.

— Ой, простите!

Она нервно поправляет свой пепельный пучок и раздраженно отвечает:

— Смотрите лучше перед собой! За этой дверью люди, которые вам такого не простят!

Она еще раз презрительно косится на помело в моих руках и стучит в тяжелую дубовую дверь.

— Войдите! — слышу я мужской голос, словно специально созданный для командования как минимум полком солдат.

Месье дю Лак встает из-за дорогущего письменного стола.

С первого взгляда он кажется мне очень похожим на свою жену, хотя, возможно, это сходство усиливает неприятное, высокомерное выражение лица, свойственное людям, работающим с шоколадом. Его подбородок и нос на слегка приплюснутом лице выглядят как два крючка. Ей-богу, на них вполне можно было бы повесить пальто и шляпу! Одет он вполне опрятно, хотя рубашка обтягивает живот как барабан.

— Мисс Вонг, я полагаю?

— Да, сэр!

Он громко чихает, и я удивляюсь тому, что от его рубашки не оторвалась ни одна пуговица.

— А это еще что такое?

— Подарок для вас. Помело. Наудачу.

— Миссис Тингл, унесите это. У меня аллергия на цитрусовые.

Экономка слегка приседает и протягивает ко мне руки. Со вздохом я передаю ей помело, которое мы так долго лелеяли…

— Подать вам чаю? — спрашивает экономка.

— Нет.

Женщина снова слегка приседает и исчезает за дверью.

Месье дю Лак оборачивается ко мне. Смотрит мне прямо в глаза.

— Мне сказали, вы желаете обучаться здесь, однако я вынужден заявить вам, что это абсолютно невозможно. Сожалею

С грамматической точки зрения все верно, но какой же у него жуткий французский акцент!

— Вам следовало поверить моей жене, уже упоминавшей об этом, не пришлось бы так далеко идти сегодня.

Он говорит как человек, давно привыкший к тому, что ему никто не перечит. Но ведь он не всегда был таким самоуверенным. В интервью журналу «Экземайнер» он обмолвился, что родился и вырос в семье обыкновенного торговца углем.

— И еще жена сказала мне, что вы дали ей какую-то траву или что-то подобное от веснушек, но не сообщили, как это средство применять. Напишите рецепт вот здесь и можете отправляться в обратный путь.

— Все не так просто, месье дю Лак. Государственные образовательные учреждения обязаны принимать и китайских абитуриентов. Вспомните громкий процесс Тейп против Херли, тысяча восемьсот восемьдесят пятого года.

Он резко подается вперед, удивленный моей осведомленностью. Его ботинки громко скрипнули.

— Боюсь, вы плохо изучили это дело. Тогда комитет но образованию создал для выходцев из вашей страны образовательное учреждение. Вы можете учиться в Восточной государственной школе.

Я тяжело вздыхаю. Все китайцы прекрасно знают, что создание Восточной государственной школы было неким компромиссом, а точнее, даже очередной формальной уловкой.

— Наши учебники давно устарели. К тому же в этой школе всего восемь классов. Вы, как человек, росший в весьма стесненных условиях, наверняка понимаете всю несправедливость данной ситуации.

Он вздергивает от негодования свои тонкие брови и нервно сглатывает.

— Даже если и так, — чеканит он очень медленно, — наш колледж — частное образовательное учреждение.

— Получающее, однако, финансирование от государства. Так что с юридической точки зрения ваш колледж — это государственное образовательное учреждение.

Что, съел?! Я провела много времени в городской администрации, изучая подробные описания образовательных учреждений Сан-Франциско.

— Позвольте еще раз напомнить вам, что для вас есть отдельное и вполне респектабельное образовательной учреждение.

— Которое я уже окончила! И которое многие считают вне закона! И вообще, очередная проверка может нагрянуть в любой момент. Не думаю, что это в ваших интересах…

— Вы… угрожаете мне?! — Месье дю Лак сжимает кулаки. Он готов броситься на меня, как разъяренный тигр, и сожрать.

Я стараюсь не смотреть ему в глаза, ведь миссис Лоури пишет, что это вызывает в собеседнике еще большую агрессию. Мой взгляд сосредотачивается на его скулах.

— Нет, сэр, — произношу я, стараясь, чтобы это прозвучало как можно нейтральнее, хотя мое сердце вот-вот выпрыгнет из груди. — Я просто хотела бы предложить вам очередной перспективный проект. Вы же прежде всего бизнесмен, и я уверена, что у вас есть особое чутье на перспективные проекты, даже если все начинается с помело, принесенного китаянкой.

— Перспективный проект? — повторяет он за мной как эхо. Его глаза сужаются.

— Может, вы позволите мне присесть?

Миссис Лоури утверждает, что о бизнесе лучше говорить сидя, — так собеседникам комфортнее, так как само нахождение за столом располагает к более обстоятельной беседе. И вообще, то, что он до сих пор не предложил мне присесть, очень грубо с его стороны. Вздохнув, он молча указывает мне на длинный кожаный диван. Тот слишком глубок даже для зрелой крупной женщины, не говоря уже обо мне. Я присаживаюсь на самый краешек и тут же пытаюсь прикрыть подолом свои потертые туфли. Месье дю Лак садится на стул напротив меня.

— Выкладывайте!

— В Сан-Франциско живет триста пятьдесят тысяч человек. Из них примерно шесть процентов, то есть двадцать тысяч, — китайцы. Если каждый из них купит у вас хотя бы по два орешка арахиса в шоколаде за пять центов, это принесет вам дополнительно… (я делаю паузу и смотрю в потолок, якобы считая, хотя на самом деле все уже миллион раз подсчитано) две тысячи долларов в год. А если они станут делать это ежемесячно, то цифры будут еще более впечатляющими.

Пусть сам посчитает: это будет уже двадцать четыре тысячи долларов в год. Ну не хочу я лишний раз произносить слово «четыре», испытывая судьбу!

Месье дю Лак резко подается вперед, будто принюхиваясь к запаху денем. Его взгляд становится жадным Одно из золотых правил ведения бизнеса от миссис Лоури гласит: никогда не называть свою цену прежде, чем убедишь своего собеседника, что предлагаемый тобой товар ему жизненно необходим. Поэтому я продолжаю свои выкладки:

— Вы же самый крупный производитель шоколада в штате. Возможно, даже во всей Америке. Даже крупнее, чем «Лил Бэттис».

Я не могу не заметить, как он невольно вздрагивает при одном упоминании своего злейшего конкурента.

— На данный момент, — осторожно, после некоторой паузы добавляю я.

— Что вы хотите этим сказать?

— Ну вы же знаете, что у «Лил Бэттис» только что открылся очередной фирменный магазин на улице Гейри — как раз на границе с Чайна-тауном. Мой брат уже забегал к ним — и теперь оставляет там почти все, что ему удается скопить. Его друзья — тоже.

Лицо месье дю Лака каменеет

— Что вы предлагаете?

— Всем известно, что в Чайна-тауне всеми делами (в том числе и торговлей) заведует Благотворительный комитет. Так ходатайствуйте о том, чтобы этот комитет провел специальное заседание, наделив вас эксклюзивным правом продавать ваш шоколад на территории Чайна-тауна.

— Вообще-то, я имею право продавать свою продукцию там, где только пожелаю!

— Если бы это было так, то ваши магазинчики давно уже открылись бы в Чайна-тауне.

Да, продавать он имеет право, но покупать без особого разрешения того самого Благотворительного комитета никто не станет — таков порядок в Чайна-тауне. Многие китайцы — включая моего прадеда — покинули свою родину из-за сложной экономической ситуации, возникшей в период так называемых опиумных войн. Англия навязала Китаю героин в качестве платы за чай, тем самым разломив нашу страну, как орех гинкго. Старые раны все еще кровоточат.

— А почему вы думаете, что мне действительно нужен сбыт в Чайна-тауне?

— Кто хоть раз держал в руках газету, знает, что «Лил Бэттис» в последнее время успешно переманивают ваших лучших сотрудников. — Я знаю это и от жителей Чайна-тауна, и из разговоров американцев, подслушанных мной, например на Юнион-сквер. — Меньше работников — меньше доход. Приходится изворачиваться. Даже привлекать к работе членов семьи владельца бизнеса.

Я на все сто уверена, что так оно и есть: иначе почему за прилавком я увидела саму мадам дю Лак да еще их дочь?

Месье дю Лак часто моргает, словно на него вылили ушат холодной воды. Похоже, я попала в точку. Теперь надо спешить:

— Так вот, я могу устроить вам заседание Благотворительного комитета. Гарантий, конечно, никаких, но на заседаниях рассматриваются только готовые бизнес-планы, особенно в тех случаях, когда речь идет не о китайцах.

Отец Тома — один из самых уважаемых бизнесменов во всем Чайна-тауне, и он входит в число шести почетных членов Благотворительного комитета.

Я делаю глубокий вдох и говорю на одном дыхании:

— За это вы убедите вашу приемную комиссию взять меня в колледж на бюджетное место с полноценной стипендией на весь период моего обучения там. — И пока месье дю Лак не успел в полной мере осознать мои аппетиты, добавляю: — У меня очень высокие баллы, я трудолюбива и усидчива. — Сказав это, я уверенно улыбаюсь: — Одним словом, вам не придется сожалеть.

Месье дю Лак долго испытующе смотрит на меня. Потом медленно качает головой:

— Родителям большинства студенток это не понравится. Они предпочтут перевести своих дочерей в другие учебные заведения.

— Здесь мы можем смело взывать к их благородству, — парирую я (богачи всегда выпячивают эту свою добродетель). — На табличке над входом в ваш колледж написано, что образование должно быть «демократией возможностей». Несомненно, предоставить девушке из бедной семьи возможность улучшить свой социальный статус — вот что такое Америка! Кто поспорит с этим?

Месье дю Лак хмурит брови, но он не злится. Скорее, глубоко сомневается.

— Ох, уж они найдут, что возразить, поверьте мне.

Я тоже придаю своему лицу задумчивое выражение, хотя в глубине души уже ликую — ведь он не взорвался, услышав от меня «мы»! Теперь чем чаще я буду говорить ему о наших совместных действиях, тем выше мои шансы на успех!

Но не успеваю я додумать эту мысль, как он снова качает головой:

— Простите. Мы — старейшее и самое престижное образовательное учреждение к западу от Миссисипи. Если бы даже мне удалось уговорить всех родителей, ни они, ни уж тем более администрация не согласятся тратить по пятьсот долларов в год на ваше содержание в период обучения. Мы же не благотворительная организация. И если вы решите идти в суд — что ж, пожалуйста. Все эти судебные разбирательства — довольно грязное дело. И окончательное решение зависит, как правило, от толщины кошелька…

Чтобы подчеркнуть весомость своих слов, он кидает презрительный взгляд на мою обувь. И, что еще ужаснее, резко встает. Я тоже вскакиваю, хотя наш разговор просто не может закончиться таким образом. Он нетерпеливо встряхивает руками. Похоже, сейчас прогонит меня поганой метлой… Я представляю себе маму, задумчиво перебирающую фасолины в мыслях о будущем, а не о настоящем; Джека, снова получающего розгами по рукам; отца с истертыми стиркой ладонями… Нет! Только не сдаваться!

— Понимаю… — Я судорожно пытаюсь подобрать слова. Слишком рано я стала сматывать удочку. Он даже не успел притронуться к наживке. — Может, мы найдем какой-то компромисс…

Соображай, голова, соображай!

— Думаю, вам следует наконец написать рецепт для моей жены. Но можете и не писать. Мне все равно.

— Возможно, я поспешила насчет трех лет… — Я больше не могу скрывать своего разочарования. Все насмарку! Я была слишком самоуверенной!

Месье дю Лак напряженно смотрит на меня.

— Может, год? — робко предлагаю я.

— Три месяца!

— Три месяца?!

— За которые вы должны будете не только добиться заседания этого Благотворительного комитета, но и обеспечить нам возможность продавать нашу продукцию в как можно большем радиусе вокруг Чайна-тауна. Если вы этого не добьетесь, мы исключим вас из нашего уважаемого колледжа.

— Ни это же невозможно! — всплескиваю я руками. Какой из меня посредник?

— Ну, вы себя недооцениваете.

Он скрещивает руки, рискуя все-таки потерять пару пуговиц на рубашке.

— Решайтесь, у меня полно дел. У вас будет три месяца обучения в лучшем колледже Сан-Франциско. Вас будут кормить лучшие повара Франции, и вы даже сможете бесплатно пользоваться услугами нашей прачечной. Чего вам еще желать?

— Я… я… — Мне трудно совладать с собой. — А если у меня все получится?

— Мы разрешим вам продолжить обучение, срок которого, однако, не сможет превысить трех лет.

Я не верю своим ушам. Три месяца — это хотя бы что-то. Немного везения, и они могут стать тремя годами! А что я ожидала — что дракон примет меня с распростертыми объятьями в своей пещере и нагрузит своими сокровищами мои мешки?

Я пытаюсь представить себя защищающей проект перед шестью почетными членами Благотворительного комитета — успешнейшими бизнесменами. Что я знаю о ведении переговоров, кроме того, что написано в книге миссис Лоури?

Месье дю Лак уже надевает шляпу. Сейчас или никогда!

— Хорошо, я сделаю это! — бросаюсь, очертя голову, в пропасть.

Морщинки под глазами месье дю Лака разглаживаются. Он улыбается.

— Мы представим вас как дочь одного из самых богатых китайских бизнесменов. Скажем, что вы просто хотите проникнуться атмосферой нашего уважаемого образовательного учреждения: так сказать, изучить его изнутри. Потрудитесь вести себя максимально корректно, потому что даже прислуга будет относиться к вам очень настороженно. — С этими словами он протягивает мне руку: — Добро пожаловать в колледж Святой Клары!

Судорожно ответив на рукопожатие, замечаю, как загораются его глаза, словно он сделал очень удачный ход в карточной игре.

Я переиграла саму себя, согласившись обеспечить ему золотой дождь в обмен на три жалких месяца обучения с вымышленной анкетой в его колледже. И как я могла только подумать, что смогу обставить эту акулу бизнеса? Он чувствовал мое отчаяние еще сильнее, чем запах проклятого помело. Какая же я дура!

Хотя теперь эта дура будет целых три месяца учиться в колледже Святой Клары…