Нам с Франческой приходится пробираться через толпу: гостей уже не меньше сотни! Я все еще в замешательстве после недавней стычки и не могу понять, почему директриса Крауч так решительно защищала меня. Может, ее презрение ко мне не так сильно, как мне казалось? В голове вновь звучат слова Франчески: «У нее благие намерения, несмотря на колкости».

Хэрри продолжает петь. На этот раз звучит песня «Передай привет Бродвею» под сопровождение неизвестно откуда взявшегося саксофона. Мужчина в подтяжках, протискиваясь сквозь скопления людей, предлагает всем вяленые яблоки. Другой раздает жареный арахис. Откуда-то взялась и другая еда.

Внутри палатки Кэти помогает Минни Мэй надеть армейскую рубашку. С растрепанными волосами и пахнущая кислым молоком, та совсем не похожа на ту девочку в отутюженной форме колледжа, какой я увидела ее впервые. Сейчас у нее какой-то дикий взгляд, и она подозрительно тиха.

Кэти накрывает ее пледом:

— Она промерзла до костей.

— Что случилось, Минни Мэй?

Девушка начинает рассказывать, подрагивая от холода:

— Я пошла по тому пути, которым шла наша корова. Меня вели ее характерные следы. Я дошла до озера Стоу. Там я увидела нашу корову. Она стояла на мосту. А он стоял на другом конце моста — на Стробэрри-Хилл.

— Кто он? — спрашивает Кэти, опускаясь рядом с ней на корточки.

— Тот глухонемой, что привел ее сюда, — отвечает Минни Мэй, глядя на меня глазами, полными слез.

В этот момент в палатку ныряет Элоди, жующая яблоко.

— Ой, популярность — это так утомительно! — произносит она, закатывая глаза, и тут же растягивается, занимая больше трети палатки. — Минни Мэй, что-то ты не очень хорошо выглядишь.

Минни Мэй не отвечает и продолжает свой рассказ:

— Я видела того глухого. Он стоял в самом конце моста с веревкой в руке. Он звал к себе корову. И та пошла по мосту. Она дошла до него, и потом… Потом они просто исчезли в тумане. — Минни Мэй вытирает слезы одеялом.

— Они исчезли, или просто стемнело и ты не могла их больше видеть? — осторожно спрашивает Франческа.

— Да нет же! Было еще светло! Они словно растворились в воздухе.

— Ты пошла за ними? — спрашиваю я.

— Нет! Там очень страшно! Я ждала до самого заката. Они так и не появились.

— Может быть, они переплыли на другую сторону, — предполагает Кэти.

Минни Мэй медленно качает головой. За эти два дня она, кажется, повзрослела на год.

— Зачем бы им это делать? Коровы не любят плавать.

Элоди опять недовольно морщит носик:

— А зачем им было подниматься на Стробэрри? Им там нечего делать! Да и крутоватый подъем для коровы.

— Говорят, оттуда очень красивый вид, — отвечаю я. Точно я не знаю, так как сама там никогда не была

Минни Мэй вытирает слезы:

— Мне кажется, наша корова была чем-то похожа на Руби, такая же добрая. Тот глухой был ангелом, который привел мне корову. Может, им велел идти на этот холм сам Господь? Чтобы Ему было легче забрать их обоих к себе на небеса?

Хорошо, что в палатке только один тусклый фонарик и никто сейчас не видит наших лиц. Не припомню, чтобы ангелов когда-нибудь били простые смертные…

— Я не думаю, что он был ангелом, Минни Мэй. Но он очень помог нам, и да благословит его Господь!

— Мерси, ты поищешь их? Мне очень хочется сказать ему, как мне жаль, что его побили. — С этими словами она опять разражается плачем, вся дрожа и причитая: — Почему ты, Руби? Лучше бы умерла я!

Ее рыдания поражают меня в самое сердце, пробивая стену, которую я возвела вокруг своего горя.

Франческа ласково гладит ее по ноге. Элоди встает, а Кэти помогает Минни Мэй прилечь. Наша палатка вдруг кажется мне мрачной и душной, как гроб. Я выбегаю и жадно вдыхаю свежий вечерний воздух. Хэрри уже не поет, но кто-то играет на гитаре.

Следом за мной выходит Элоди, а затем — Франческа и Кэти. Заметив это, Джорджина, стоящая в кругу молодых людей, направляется к нам.

— Как Минни Мэй? — спрашивает она.

— Отдыхает, — отвечает Кэти. — Но неплохо бы присмотреть за ней.

Джорджина кивает.

Я иду через толпу к нашей палатке. Все равно не получится заснуть, пока не разойдутся гости. К тому же мне кажется, что, хоть немного облегчив боль Минни Мэй, я смогу заглушить и часть свой боли. Переживая горе, люди зачастую перестают здраво мыслить: видят ангелов в обычных людях и сестер — в коровах. Но, возможно, иногда именно здравое мышление не дает нам постичь истину.

Мне потребуется фонарь. Я ищу его в ящике, стоящем за нашей палаткой.

— Ты же не пойдешь в такую темень на Стробэрри-Хилл? — спрашивает меня Элоди.

Подходит Кэти.

— Я пойду с тобой, — говорит она. — Если мы, конечно, не станем заходить на какое-нибудь кладбище.

Франческа выносит фонарь из нашей палатки:

— Ты это ищешь? Я тоже с вами пойду.

Откуда-то из темноты появляется Хэрри. Я никогда не видела ее такой оживленной.

— Что случилось? Вы все вдруг куда-то исчезли…

— Мы идем на Стробэрри-Хилл искать корову и того глухого, — коротко отвечает Кэти.

— Стробэрри-Хилл? — эхом отзывается Хэрри.

— Зачем вам всем идти со мной? А как же наши гости? — спрашиваю я.

Франческа обводит взглядом толпу, напоминающую роящийся улей. Все оживленно беседуют друг с другом.

— Они даже не заметят, что мы ушли.

— Вы нее с ума посходили, — заявляет появившаяся откуда то из темноты Элоди, у нее нее штаны в сухой траве. — Это место проклятое. Там бродит призрак женщины, чей ребенок пятьдесят лет назад утонул в озере Стоу. Если позовешь ее по имени три раза, она появится и спросит, не видела ли ты ее дитя. Если ответишь «да», она проклянет тебя на всю оставшуюся жизнь.

— А если ответишь «нет»? — интересуется Кэти.

— Она тут же убьет тебя!

Я улыбаюсь:

— Ну тогда мы просто не будем три раза звать ее!

Нет, все-таки Элоди иногда бывает весьма забавной и вовсе не такой надменной.

Франческа зажигает фонарь, а Кэти берет с собой запасную свечу и спички. Элоди даже рот открыла от удивления:

— Вы что — все равно пойдете?

Я постукиваю одним ботинком о другой.

— Да, а ты можешь ложиться спать.

Землетрясение перетряхнуло не только город, но и наше сознание. Нет больше никаких социальных иерархий и прочих предрассудков подобного рода. В колледже девочки держались в стороне от Элоди, защищаясь от нее сообща, как мелкая рыбка всей стаей защищается от акулы. А теперь у нее больше нет короны на голове — и вот уже появляются сомнения: а так ли зубаста и опасна эта акула? И девочки все чаще попросту игнорируют ее.

Элоди снова сердится, и в глазах у нее вспыхивают знакомые злобные огоньки. Наконец она изрекает в своем духе.

— Да не боюсь я никаких привидений! И вообще, здесь, на этой вашей вечеринке, все равно скучно и делать нечего. — С этими слонами она берет у Франчески фонарь и шагает в темноту.

* * *

Элоди ведет нас к западной стороне парка. В темноте мы уже не различаем дым пожаров на горизонте, но воздух по-прежнему неестественно теплый, отчего на коже быстро проступают капельки пота. Думаю, так будет до тех пор, пока все пожары не потушат. Остается только надеяться, что огонь не поглотит этот парк.

По пути мы встречаем сотни палаток, в которых ютятся такие же погорельцы и жертвы трагедии, как мы. Все они пытаются выжить. Большинство одеты но что попало. Но есть люди в праздничной одежде: мужчины — во фраках и с галстуками, женщины — в вечерних платьях и перчатках до локтя. Они что — заранее ждали конца света и хотели предстать перед Господом при полном параде?

Кто-то играет на губной гармошке, а один парень забрался на дерево и стучит в барабан. Я всегда считала, что на губной гармошке можно играть только веселые мелодии. Но сейчас, похоже, даже музыкальные инструменты в печали, и мелодия получается какая-то надрывная, словно чей-то плач.

Отец всегда говорил, что хотел бы, чтобы на его похоронах звучали традиционные барабаны и китайская мелодия, исполняемая па рожке. Этим разрешением Америка могла бы хоть как-то компенсировать те ограничении, которые накладывают на нас их бесконечные запреты и указы.

Я иду рядом с Франческой. Чуть впереди шагают Кэти и Хэрри, обсуждая нашу вечеринку. У Хэрри походка стала значительно легче, и вообще у нее прибавилось уверенности, словно она наконец осознала свою значимость на этой планете. Кажется, что этот сольный концерт освободил ее от каких-то страхов и то, что беспокоило раньше, перестало так сильно волновать. Может, лучше всего лечат случай и время? Такая перемена в Хэрри дает надежду и мне.

Прерывая мои мысли, Франческа произносит с хитрой интонацией:

— Мистеру Чэнсу пришлось уйти раньше, чтобы позаботиться о своем дедушке. Но он просил передать тебе благодарность и пожелание спокойной ночи

— Да что ты!

— Да-да, и он из очень хорошей семьи.

— Такие, как он, вряд ли всерьез заинтересуются девушкой вроде меня.

— На всякое правило есть исключение. Правда, не всегда безнаказанное

Да, чувства юмора Франческе не занимать. Но вряд ли она хорошо понимает, о чем говорит. Белые мало общаются с китайцами и почти никогда не создают с ними семьи. Если, конечно, нет цели эпатировать общество. Это просто не принято. Но несмотря на это, я закрываю глаза и на миг представляю себе такую картину: я иду в белом платье под руку с мистером Оливером Чэнсом, на голове у меня веночек из мелких белых розочек, а на ногах — изящные белые туфельки. Но как бы я ни старалась представить гладко выбритое лицо мистера Чэнса, его смущенную улыбку и глаза, полные полудетского обожания, я вижу только Тома.

Воспоминания о нашей последней встрече накрывают меня волной, но я не разрешаю себе думать о нем

Просто береги себя, Том. Это все, о чем я тебя прошу.

Кэти перепрыгивает через корень дерева.

— Директриса Крауч сказала, что Южная Тихоокеанская железная дорога перевозит сейчас людей бесплатно. Но нужно записаться в лист ожидания. Она завтра попробует достать мам билеты до Техаса. Если тебе некуда теперь идти, Ме́рси… Понимаешь… Короче, мы с Хэрри приглашаем тебя к себе. У нас в доме полно места. И бабушка будет рада.

— Спасибо! Я очень тронута, девочки! Но я останусь здесь и буду ждать отца.

Вообще-то, я никогда не думала о поездке в Техас. Интересно, есть ли там хоть один китаец? К тому же было бы неправильно уехать из города так быстро после смерти мамы и Джека. Это напоминало бы бегство. Мама всегда говорила, что духи покойников наведываются в те места, которые они любили, и мне дурно от одной мысли, что Джек будет искать меня и не найдет

— Тогда ты можешь жить с нами в Сан-Хосе, если, конечно, научишься выносить моего вечно курящего отца и безобразные манеры братца, — с улыбкой говорит Франческа, и ее невысказанное беспокойство словно повисает и воздухе: «А что, если твой отец так и не придет за тобой?»

Элоди оглядывается на меня.

— Никто добровольно не станет жить в Сан-Хосе. После того как мы отстроим наш дом заново, ты можешь жить со мной и моим папой. Тогда тебе не прилетев покидать Сан-Франциско.

Приложение Элоди трогает меня больше, чем другое ведь она с самого начала ненавидела меня. Но без мамы и Джека перспектива жить на Ноб-Хилл не кажется мне радужной. К тому же я не знаю, как станет вести себя Элоди, когда жизнь войдет в привычное русло. Она все так же будет из богатой семьи, а я — из бедной. Она навсегда останется француженкой, а я — китаянкой.

Но об этом лучше подумать как-нибудь потом.

— Спасибо вам всем за заботу, девочки, особенно тебе, Элоди. Я понимаю, что эти слова дались тебе нелегко.

Элоди косится на меня.

— Я не говорила, что мы будем жить в одной комнате.

Мы лавируем между людей, спящих прямо на земле (по крайней мере я надеюсь, что они спят), а потом идем через большой сосновый бор.

Франческа берет меня под руку и показывает куда-то. Я приглядываюсь и вижу женщину, которая жарит яичницу на портативной плитке.

— Вот нам бы такую плитку! В ней дрова и щепа расходуются эффективнее. Однажды я на такой плитке сделала столько блинчиков, что мы смогли накормить целый взвод солдат!

Да уж, когда речь заходит о приготовлении еды, Франческе просто нет равных! Я подхожу к этой женщине.

— Простите, мэм, вы тут корову не видели?

Дорога к озеру Стоу всего в нескольких метрах отсюда. Если тот человек и шел оттуда с коровой, то только по этой дороге.

Лицо женщины, и без того продолговатое, вытягивается еще больше:

— Корову? Нет, не видела. Я бы обязательно заметила ее.

— Спасибо.

Мы идем дальше, но женщина кричит нам вслед:

— Будьте осторожны! Белая Дама часто появляется у озера именно в эти часы!

Элоди еле сдерживается, чтобы не вскрикнуть, и чуть не упускает из рук фонарь. Мы все поднимаем на нее глаза, — но она расправляет плечи и продолжает уверенно идти вперед.

Здесь все выглядит почти так же, как много лет назад, но все же не совсем: тогда деревья были гуще и выше, да и аттракционы были новыми. Лодочки, на которых я так хотела покататься, сбились в одну кучу, словно игральные кости для маджонга.

Хэрри, придерживая штаны, еле слышно ступает по камням и шишкам.

— Ну и темень здесь!

Благодаря бризу, запах гари почти не чувствуется. На темном небосводе начинают вспыхивать одна за другой звезды. Элоди поднимает фонарь выше, и его лучи падают на ее гладкую, почти перламутровую кожу.

Наконец мы доходим до двухпролетного моста, который ведет на Стробэрри-Хилл, расположенный в самом центре озера. Холм довольно крутой, но в нем вырублены ступени для подъема. Если глухонемой действительно повел туда корову, то они могут быть только в одном месте — на вершине холма.

Мы молча идем по мосту. От воды веет холодом, и у меня по коже бегут мурашки. Я прислушиваюсь, не раздается ли где-нибудь поблизости мычание. Но слышу только, как трутся друг о друга лодки, как постукивают наши ботинки и как шуршат листья мод ногами — вот и все звуки, наполняющие эту липкую темноту. Почему это место, такое привлекательное и веселое днем, может быть таким зловещим ночью?

От кого-то я слышала, что приведении пахнут именно клубникой, и сейчас я, кажется, улавливаю этот запах. Или мне только кажется? Вообще, судя по названию холма, запах клубники здесь вполне уместен.

Мне на лицо падает какая-то паутина, и я смахиваю ее слишком уж резко. Вообще-то я не из пугливых, коль не раз бродила по кладбищу ночью. Но волнение девочек передается и мне.

— А как выглядит Белая Дама? — спрашиваю я, чтобы хоть как-то разбавить гнетущую тишину. А еще и потому, что лучший способ перестать чего-то бояться — это заглянуть страху в лицо.

— Не называй ее по имени! — требует Элоди, зло глядя на меня. Затем она продолжает шепотом: — На ней грязное белое платье, все в тине, и волосы спутанные и мокрые, словно она только что вылезла из озера. Иногда она поет колыбельную для своего дитя.

— Кто? — резко переспрашивает Кэти, идущая за нами.

— Белая Дама! — восклицает Элоди, но тут же испуганно прикрывает рот рукой. — О господи! Я опять назвала ее имя! Это уже второй раз! Давайте поговорим о чем-нибудь другом.

Хэрри и Кэти снова отстали от нас. Я не вижу их в темноте, но слышу шаги. Франческа тоже идет позади нас. Холм довольно крут. Даже у меня начинает кружиться голова. Я останавливаюсь, чтобы подождать остальных. Первой до меня доходит Франческа

— Ой! — вскрикивает она. — Мне камешек в ботинок попал! Элоди, посвети, пожалуйста.

Элоди ставит фонарь на землю, и я поддерживаю Франческу, пока та вытряхивает обувь.

— Вот он, вынула! — наконец говорит она. — Элоди, дай мне, пожалуйста, фонарь. Я понесу его. Я не боюсь Белую Даму.

Элоди стоит как вкопанная с вытаращенными глазами: Франческа в третий раз произнесла это имя! В воздухе такое напряжение, что, кажется, вот-вот посыплются искры! У меня сердце в пятки ушло. И только Франческа невозмутимо идет вперед.

Вдруг я слышу какое-то жалобное пение. Сначала я думаю, что мне просто чудится, но песня звучит все громче и громче. И вот она обрывается на громкой высокой ноте. Мы все замираем, не в силах двинуться с места.

На самой вершине холма кто-то стоит. Мы видим только лицо, подсвеченное свечой. Это женщина. У нее ввалившиеся глаза и высунутый язык, как у мертвеца.

— Вы видели моего младенца?! — кричит нам Белая Дама.