Парадная дверь главного корпуса колледжа Святой Клары с грохотом падает на землю. Через нее я больше никогда не войду в это здание. Мой золотой прииск разрушен до основания, и здесь я уже никакими стараниями ничего не намою.

Огромная уродливая расщелина тянется от ступеней в сторону улицы. Да и все стены здания пошли трещинами. Не осталось ни одного целого окна. Я оглядываю дома вокруг: некоторые просели, на других нет дымоходов. Лапы огромного тигра и чешуйчатый хвост дракона превратили улицу в руины.

Мамино предсказание ее собственной смерти вдруг всплывает у меня в голове. Меня словно обдает кипятком. Я передергиваюсь, пытаясь отогнать от себя ужасную мысль. До сих пор я не верила во всякие китайские предсказания, и сейчас не хочу никаких доказательств их достоверности. Пытаюсь представить себе маму: вот она спит, из-под одеяла торчат ее ступни… Сейчас она встанет и пойдет разогревать рис на завтрак.

Нащупываю в кармане монетку, что дал мне на счастье Джек. Она на месте. Значит, с братом все в порядке, убеждаю я себя.

Почти все девочки выбежали на улицу: некоторые еще и пижамах, другие успели завернуться в шали или одеяла. Выбежали и люди из соседних домов. Одни прости молча стоят, другие успокаивают плачущих детей. У всех на лицах следы шока и неподдельный ужас.

Вдруг раздается пронзительный крик, перекрывающий гул голосов. Он такой кошмарный, что у меня сводит зубы. Оборачиваюсь и вижу Минни Мэй. Она рвется в главное здание, но несколько девочек удерживают ее.

— Руби! — отчаянно кричит она. Я бегу к Минни Мэй:

— Что случилось? Где Руби?

— Стена упала прямо на ее кровать, — сдавленным шепотом говорит одна из девочек. — Ей переломило шею… Думаю, она умерла мгновенно… — Девочка захлебывается слезами.

У меня внутри мгновенно всплывает целый айсберг. Я закрываю рот рукой. Не могу поверить, что Руби мертва. Всего час назад мы все от души смеялись. И тут я вспоминаю короткую линию судьбы у нее на руке… Если бы я была опытным хиромантом, смогла бы предсказать ее преждевременную смерть. Но даже моя всесильная мама не сумела бы предотвратить это землетрясение.

Бедная Руби! Теперь она никогда не сможет отправиться в путешествие — ни с мужем, ни одна. Наверное, надо было больше общаться с ней. Я часто слышала, как люди говорят подобные слова на похоронах. Но только теперь я понимаю, что они при этом чувствуют.

Минни Мэй перестает сопротивляться и кричать. Ома безвольно опускается на землю, сотрясаемая безутешными рыданиями. Девочки стараются хоть как-то успокоить ее. Элоди стоит в стороне, держа в руках расшитую жемчугом сумочку.

Боже, помилуй нас всех!

В воздухе все еще много пыли. Я продираюсь сквозь толпу, то и дело протирая глаза. Где же директриса Крауч? Сейчас не до эмоций. Нам нужен ее командный голос.

Рядом со мной вдруг оказывается Франческа.

— Ты директрису не видела? — спрашиваю я. Мы ищем ее везде, но нигде не можем найти. Наверное, она осталась в здании.

Девочки сбились в группы по несколько человек. Все дрожат и плачут. Я злобно рычу, понимая, что никто даже не думает о том, чтобы найти директрису. Почему именно я? Она же хотела меня вышвырнуть!

— Я пойду поищу ее в здании, — говорит Франческа.

Я вздыхаю:

— Нет уж, давай туда пойду я. А ты пока присмотри за остальными.

Франческа знает всех девочек, и ей доверяют. По крайней мере, больше, чем мне.

— Я сейчас вернусь.

— Хорошо, — отзывается Франческа.

Я направляюсь в сторону пролома в заборе, но тут меня хватает за руку запыхавшаяся Кэти.

— Ты куда?

— Искать директрису Крауч.

— Думаешь, она в главном корпусе?

— Нет. Я не видела, чтобы она проходила мимо меня. Мы вышли из прачечной вместе. Думаю, потом она пошла и церковь.

В эту же самую секунду осознаю, что и отца Гудвина не было видно в толпе

— Тогда войдем со стороны улицы. Отец Гудвин всегда оставлял ту дверь часовни открытой. С тех пор, как именно у этой двери оставили корзину с младенцем.

Мы молча идем вдоль забора.

— Ты говоришь уже без акцента… Совсем как мы.

— Я родилась здесь.

— Да, но я думала… — Она осекается и краснеет. — Жаль, что тебе пришлось лгать.

— И мне жаль, но пришлось.

Она молча улыбается, и у меня на душе становится чуть легче.

Вот уже и дверь в часовню. На ней — маленький колокольчик. Рама этой двери, похоже, не пострадала. По крайней мере, с внешней стороны.

— Лучше отойди немного, — прошу я Кэти.

Осторожно отрываю дверь, молясь, чтобы стена не развалилась.

Слава богу, она на месте. Мы заходим внутрь. На первый взгляд здесь тоже нет огромных разрушений, хотя от этого только страшнее. Все это время мы думали, что под нами твердая земля, но оказалось, что под нами были очень подвижные слои.

— Отец Гудвин! — зову я.

Кэти стучит в единственную в коридоре дверь. За ней — ни звука. Кэти пытается открыть ее, но дверь не поддается. Мы вместе наваливаемся на нее, напираем все сильнее… Я уже думаю, что ее перекосило и она никогда не откроется, но тут дверь поддается под нашим натиском.

— Отец Гудвин?

В следующий момент я вижу отца Гудвина, прижавшегося к женщине, лицо которой скрыто под россыпью густых седеющих волос.

Боже! Так у отца Гудвина все-таки есть — о, ужас! была! — та самая кокотка! На них свалилась плита с потолка. Кровать проломилась и перекосилась. Уцелела только одна ножка…

Кэти вскрикивает и в ужасе зажимает себе рот. Она стоит за мной, дрожа всем телом.

— Они… Они…

— Да, Кэти, их больше нет…

Кэти замирает как вкопанная, а я подхожу ближе к изголовью кровати.

— О нет! — Ужас охватывает меня с головы до ног.

Это же аристократичный нос и высокие дуги бровей… мадам дю Лак! Ее лицо застыло с выражением полного умиротворения. Я вспоминаю, как в ту ночь видела ее в шляпе с вуалью, выбегающей из церкви. Так вот для чего она так страстно желала луковицу пуйи — чтобы выглядеть под стать своему молодому любовнику!

У меня, конечно, не было причин проникнуться особой симпатией к этой женщине, но такой смерти даже злейшему врагу не пожелаешь. Она была матерью девушки, которая издевалась надо мной, но все же мне безмерно жаль Элоди: боль такой утраты никогда не пройдет.

Я снова думаю о своих родителях. Кто бы ни слышал меня сейчас — Святая Марин, Иосиф или сам Иисус, — будьте милостивы к ним, сохраните им жизнь! Пусть эта улица будет единственной в Сан-Франциско, где не осталось камня на камне. Пусть тигр и дракон помирятся или перенесут поле битвы туда, где нет людей…

Мне кажется, что ли стены с выбитыми окнами вот-вот раздавят меня. И в воздухе пахнет смертью — как от цветов, давно стоящих в воде.

— Господи, спаси нас, грешных, — шепчу я слова, не раз слышанные мной от мистера Мортимера.

Мы осматриваем часовню. Крыша покосилась, и скамьи для молитвы завалены осыпавшейся кровлей. Кажется, внутри больше никого нет. Хотя… Мне послышалось?

Кто-то тяжело вздохнул!

Я бросаюсь к одной из скамеек:

— Мисс Крауч!

Она лежит на скамье, одной рукой держась за обломок стены, а другую прижав к сердцу. У нее очень красное лицо и пот льется со лба градом. Что с ней? Сердечный приступ?

Помогаю ей встать на ноги.

— Что с вами? Вы можете идти? Она с трудом кивает:

— Это все давление. Приступы все чаще. Скоро я умру. — С этими словами она поднимает глаза к провисшему потолку.

Надо выбираться отсюда, иначе мы все погибнем.

— Дайте мне трость!

Та лежит под скамьей вместе с серой фетровой шляпой.

Директриса молча надевает шляпу и тяжело идет вперед, опираясь на трость. Дойдя до двери в комнату отца Гудвина, она поворачивается к нам:

— Девочки, мне плохо! Принесите воды!

— Но нам надо спешить! — пытаюсь протестовать я, осознавая, кого (точнее, что) она может увидеть, открыв дверь. — Здесь очень опасно!

— Если мне и суждено отправиться на небеса прямо сейчас, то дайте хотя бы воды перед смертью!

Кэти смотрит на меня с раздражением.

— Сейчас принесу. А ты постой здесь, — говорю я.

Мне, конечно, очень страшно снова заходить в спальню отца Гудвина, но легче сдвинуть гору, чем заставить директрису передумать. Я быстро влетаю в комнату и хватаю чашку, в которой еще осталось немного воды, смешанной с пылью… Быстро разворачиваюсь и… натыкаюсь на директрису Крауч. Она не мигая смотрит на кровать. Из-за ее плеча с выражением растерянности на лице выглядывает Кэти.

Я подаю мисс Крауч чашку с водой. Она делает несколько глотков и кривит рот — скорее от увиденного, чем от вкуса воды. Но вода возвращает ей силы. Оттолкнув нас, она стремительно направляется к выходу.

— Помилуй Господи отца Гудвина и ту женщину, кем бы она ни была… Мы больше никогда не будем говорить с вами об этом!

Кэти удивленно смотрит на меня своими зелеными глазами. Директриса что — действительно не узнала мать Элоди? Ее лицо, правда, наполовину скрыто подушкой…

Мы оставляем отца Гудвина и его тайную возлюбленную покоиться с миром и возвращаемся к остальным.

Я даже не замечаю хаоса, царящего вокруг, — так сильно затронуло меня все увиденное в часовне. Работая на кладбище, я, конечно, много раз видела покойников, но их тела были аккуратно уложены в гробы. И я не знала никого из них лично. Но отец Гудвин… Несмотря на его сомнительный выбор, он казался мне добрым человеком, из того сорта людей, кого Господь непременно должен был защитить.

Увидев нас, Франческа подбегает к директрисе:

— Мисс Крауч, вы в порядке?

— Ну ты же видишь, я иду, — грубовато отзывается та.

Франческа растерянно кивает в ответ:

— Руби Бьюргард погибла. Стена рухнула на ее кровать.

Директриса тяжело вздыхает и качает головой:

— Покойся с миром, Руби!

Мы все смотрим на Минни Мэй. Она все так же безутешно рыдает. Одна из старших девочек, симпатичная и статная Джорджина, набрасывает на ее плечи одеяло.

Франческа осторожно продолжает:

— Все остальные здесь. Кроме отца Гудвина.

— Он мертв, — твердо и спокойно отвечает директриса Крауч.

Франческа белеет от ужаса и беспомощно всплескивает руками. Я буквально слышу, как раскалывается ее сердце. Наверное, я никогда не смогу рассказать ей, как все было на самом деле. Пусть лучше она помнит его живым.

Директриса Крауч просит Кэти принести еще воды. Сделав мару глотков, она объявляет:

— Чрезвычайная ситуация! Всем собраться в парке Голден Гейт! Поживее, девочки!

Железной поступью она сразу направляется в этот парк, представляющий собой скорее бульвар, что тянется от самого центра города на запад. Кэти шагает рядом с ней, Хэрри не отстает. Франческа и я замыкаем процессию.

Мы идем вдоль Хейс-стрит, ужасаясь разрушениям и стараясь не споткнуться об упавшие деревья и не пораниться об осколки. Под трамвайными рельсами то тут, то там видны большие трещины и провалы.

Перед отъездом я подробно разъяснила маме все правила обучения в колледже Снятой Клары, в том числе показала ей план экстренной эвакуации. По мере продвижения к парку Голден Гейт, я понимаю, что землетрясение уничтожило, увы, не только тот квартал, где был расположен колледж. А что, если в Чайна-тауне трясло так же? Или еще сильнее?

Я снова возношу молитву о здоровье моих родных. Сегодня среда, поэтому землетрясение, должно быть, застало отца на обратном пути из Окленда. А Том? Надеюсь, он уже очень далеко отсюда…

До меня долетают обрывки фраз, которыми обмениваются девочки:

— Это ужасно, ужасно…

— Мама рассказывала, что землетрясение было в девяносто втором. Но тогда пострадала только Тассок-лэйн.

— Наверное, нам вызовут кэб и отвезут на вокзал…

— Скорее всего, кэбы теперь долго ходить не будут. Да и денег у нас нет…

— Ну во всем этом есть и хорошее: никаких уроков этикета!

— Тебя родители обязательно заберут. А наши живут в Бостоне…

Землетрясение, похоже, еще тот злой фокусник: если слегка наклонить голову и прищуриться, то некоторые дома покажутся совсем целыми, но стоит присмотреться, и сразу становятся заметными покосившиеся оконные рамы, провалившиеся ступеньки и трещины, змеящиеся вдоль стен. Вот два соседних домика в викторианском стиле: они прислонились друг к другу и словно перешептываются. А вот другой дом: его словно разрубили пополам гигантским топором! Обломки мебели, арматуры и проводов свисают, будто внутренности огромного тела. Вот старик, прижимая окровавленный платок к носу, в исступлении выкрикивает чье-то имя…

Каждая подобная картина заставляет меня все сильнее волноваться за моих родных. Постройки в Чайна-тауне совсем не такие крепкие и надежные, как те, руины которых мы видим вокруг. Стены там чуть ли не картонные, без всякой звукоизоляции. А окна дребезжат, даже если кто-то просто громко чихает.

Что, если мама и Джек сейчас под завалами? Кто их спасет? Начинаю часто дышать от волнения. Кажется, у меня паника.

Я оглядываюсь на Франческу: она медленно бредет, старательно обходя все препятствия на пути. Смотрит прямо перед собой и, на первый взгляд, совсем ничем не обеспокоена.

— Ты не переживаешь за своих?

— Мои родители с Рождества живут в Сан-Хосе. Мама уже в возрасте, и ей тяжело переносить жару. Брат наверняка закрыл ресторан на пару недель и уехал к ним на Пасху. Он никогда особо не перетруждался.

— Мне так жаль отца Гудвина.

Франческа кивает:

— Он был одним из самых достойных слуг Господа.

Перед одним из домов стоит женщина, на которой виснут трое детей. Крыша здания съехала и заблокировала вход в дом, как гигантская открытая книга. Выглядит это так странно…

— Вот ужас-то! — восклицает Франческа.

Я замедляю шаг.

— Мне нужно убедиться, что с моими все хорошо!

— Но это очень опасно! Давай лучше пойдем в парк со всеми и дождемся подробностей от полиции.

Я пытаюсь успокоиться, но руки дрожат. Мимо нас проезжает пара конных полицейских. Директриса Крауч окликает одного из них:

— Какие новости?

— Боюсь, наихудшие, мэм! Телефонные кабели оборваны по всему городу. Только что к нам в участок прибегал мужчина и сообщил, что рухнул Сити-холл.

— Боже правый! — только и может сказать директриса Крауч.

— Мы объезжаем район и пытаемся понять, можно ли кого-то еще спасти.

Услышав это, некоторые девочки снова начинают плакать. Нет, это выше моих сил!

Директриса двигается дальше по направлению к парку, а меня словно пригвоздило к месту. Рядом замерла Франческа.

— Нет, я все-таки побегу к своим! — кричу я.

Она пытается что-то сказать. Наверное, хочет удержать. Потом бросает взгляд на удаляющихся девочек и поворачивается ко мне.

— Я с тобой! — И, не обращая внимания на мои попытки возразить, уверенно берет меня за руку.