Ничто на свете не излечит
разорванную шкуру и израненную душу,
одна только любовь.
Сердце занимает исключительное и порой очень значимое место в истории культуры. Во многих культурных традициях оно было главным символом и служило своего рода посредником в различных взаимоотношениях человека с другими людьми, Богом и природой — взаимоотношениях физических и духовных, природных и космических, религиозных и культурных, — что в результате привело к различию мировоззрений и взглядов на культурную историю человечества. Во всех культурах, кроме древнегреческой, в центре внимания находились духовная сила и символическое значение сердца. Ибо символ сердца оказался способен вместить все наиболее существенное, что делает человека человеком в различные времена, на различных стадиях развития.
Несмотря на многообразие форм и приписываемых сердцу функций, все представления о нем имеют, очевидно, общее происхождение: сердце внимательное и теплое, открытое, восприимчивое и отзывчивое, оно реагирует на все, что происходит с человеком и вокруг него. Весь этот опыт придает сердцу особые метафорические свойства, которые, по-видимому, носят универсальный характер. Прежде всего сердце воплощает основные человеческие переживания: любовь и сочувствие, страсть и страдание. Функция сердца состоит в том, чтобы с помощью органов чувств каждый раз давать знать о том, что нарушаются законы, по которым устроена человеческая природа. Поэтому само сердце воспринимается не просто как симптом или символ, а как что-то понимающее и осознающее. Эта этическая функция сердца объясняет нам, почему сердце в различные времена считалось вместилищем души и совести.
О том, насколько важно сердце в нашем самопонимании и в истории культуры, свидетельствует язык. Вряд ли во всех германских языках есть какое-либо другое слово, которое встречается в большем количестве устойчивых выражений. Значительная часть метафор сердца употребляется в повседневной речи и говорит нам о личных качествах людей. Сердечные качества указывают на то, к какому типу личности относится тот или иной человек. Однако сердце является также средством выражения чего-то более глубокого, невыразимого, о чем дает представление язык.
Если мы чем-то обеспокоены, то для обретения покоя нам нужно выговориться, с кем-то откровенно поговорить. Такую возможность дает язык, однако нам необходимо быть уверенными в том, что сказанное не будет использовано против нас. Эта потребность высказаться спонтанно и открыто, будучи уверенными в том, что собеседник не использует эти слова против нас, связана с другими не менее важными понятиями — милосердием, побуждающим собеседника к сочувствию, и стыдом, мешающим собеседнику уязвить рассказчика. Таким образом, взаимодействие между сердцем и языком, которое выражается в способности высказать нечто находящееся внутри нас и услышать что-то извне, — разговор двух сердец — представляет собой двустороннее отношение, которое способствует возникновению чего-то третьего или общего, имеющего всеобъемлющий и необъяснимый характер. Это можно проиллюстрировать на примере стыда. Стыд непосредственно связан с тем, за что отвечает сердце, и эта связь обнаруживается, когда кто-то краснеет, потому что сердце начинает биться сильнее и перекачивает больше крови. Это третье — то, что придает индивиду целостность и человеческую суть, — связано с такими феноменами, как доверие, любовь, стыд и милосердие. Сердце является носителем этих качеств и сигнализирует об их отсутствии. Датский философ К.Е. Лёгструп (1905–1981) называет эти и многие другие схожие феномены, поддерживающие жизнь, суверенными проявлениями жизни. В случае разрушения этих феноменов или пренебрежения ими может случиться все что угодно, ибо бессердечный человек полностью лишен стыда.
Суверенные жизненные феномены объясняют также многие реакции сердца, когда оно свидетельствует о тайнах жизни. Сердце человека можно растрогать или опьянить, сердце может дрожать и стучать, кипеть от бешенства и сжиматься, петь от радости и воодушевления или же быть подавленным, тревожным и разбитым. К сердцу можно обращаться и снаружи, и изнутри, к сердцу взывают окружающие люди и природа, божественное и сверхъестественное, добро, красота и истина. Тот факт, что сердце может обладать всеми этими свойствами и быть носителем посреднического барометра чувств для этих важных явлений, — это своего рода мистика, которая всегда зачаровывала человека и отводила сердцу центральное место не только в антропологии, но и в космологии и религии в большинстве культур на одной или нескольких фазах их развития. Сердце — самый чувствительный и восприимчивый человеческий орган. Поэтому сердце во многих культурах описывается как слушающее (чуткое), ибо оно воспринимает даже то, что не высказано словами.
В большинстве религий сердце выступает в роли посредника между земным и небесным. Представление о сверхземном или сверхъестественном в различных религиях получило символическое выражение в Боге, будь-то в единственном или во множественном числе. Но самое большее, что мы можем сделать в поисках всеобщей истины в этом отношении, — это принять идею о существовании измерения, которое мы называем религиозным и которое достигает божественного. Бог — это totaliter aliter, как говорили в Средние века, полностью другой и чужой, его нельзя понять или выразить посредством слов или понятий. В таком случае нам следует, возможно, проявить уважение к этому чужому и поставить его и неизвестное в кавычки: «Бог». Божественное — это одновременно и ближайшее из близкого, ближе к тебе, чем твоя сонная артерия, как говорится в Коране, и самое недоступное и неприступное, скрытое за семью замками, как написано там же. Это божественное есть не только основа мистицизма. Это обычная мистерия сердца, о которой могут говорить все, кто пытается выразить то, что чувствует внутри себя и не может выразить и высказать словами, как это описывает Шекспир в «Короле Лире».
Все религиозные и психологические, эмоциональные и эротические составляющие сердца уловил романтизм. С романтизмом эмоциональный переворот завершается и подводит к той чувственной культуре, в которой мы живем до сих пор. И если мы как европейцы можем поддаваться чувственному воздействию в наших всевозможных восприятиях и наслаждениях, то это вполне соответствует духу романтизма. В той степени, в какой мы живем в представлении, что голос сердца — это что-то естественное и прочное или что в сердце заключено Божественное начало, мы можем отнести себя к романтикам. Мы романтики, если ставим чувства и эмоциональную деятельность выше деловых и рациональных аргументов, причем даже тогда, когда со страстным пылом выступаем за следование голосу разума, как будто разум тоже есть что-то раз и навсегда данное. Будучи европейцами, мы не имеем никакой другой альтернативы сердцу как центральному символу нашего взгляда на человека. Мозг — это реальность, а не символ. Сердце же есть и то и другое.
Физическое сердце само по себе является не только вместилищем наших чувств. Оно есть симптом сигналов, поступающих из различных частей мозга, — высоких и низких, идущих из переднего и из заднего отдела, в зависимости от того, о каких чувствах и страстях идет речь. Чувства есть реакции — как это описано у Монтеня и Шекспира — на мысли и представления, цели и интересы, ожидания и разочарования. И чувства порождают другие чувства. Субъективные эмоциональные реакции напрямую зависят от тех целей, которые ставит перед собой индивид, и от степени достижения этих целей и часто находятся в обратной зависимости от степени понимания и стоической мудрости индивида, о котором идет речь.
Чувства — это то, что наше сознание переживает, регистрирует и на что оно реагирует, и часто это порочный круг. Во многих отношениях чувства придают познанию субстанцию. С этой точки зрения можно считать антропологически релевантным тот факт, что греки поместили мысли в область брюшины и сердца. Ибо существует постоянное взаимодействие между эмоциональными реакциями сердца и деятельностью рассудка. Поэтому символически представленное сердце становится духовным посредником, который с развитием познания спонтанно интегрирует мысли, идеи и эмоции как чувственно постижимую целостность. Таким образом, именно чувства, передаваемые сердцем, обеспечивают человеку идентичность и целостность. Сердце чувственно информирует о том, как живется человеку на земле. В этом мистика сердца. Именно поэтому, возможно, опасно действовать наперекор «голосу сердца». И точно так же опасно поддаваться соблазнам самодостаточного сердца, наполненного только своеволием и себялюбием, односторонней страстью, которую в риторике именуют пафосом.
Сердце — это одновременно и чувственный орган, и образ универсальных ценностей духовного характера. В человеке есть нечто такое, что не является ни чисто телесным, ни свойственным только рассудку и опыту. Давайте назовем это духом или всеобщим разумом (логосом). Мы можем думать что угодно — и хорошее, и дурное. Однако имеется нечто связывающее наши мысли, о чем мы не можем думать, но не можем и не думать, потому что наши мысли не возникают в результате сознательных усилий с нашей стороны, а появляются непроизвольно, и мы должны им следовать, чтобы не потерять собственной идентичности; они появляются из взаимодействия между нашей совестью и императивом внешнего мира. А тот факт, что сердце может выступать в роли духовного посредника или разумного голоса, сообщающего нам о нарушении этой всеобъемлющей целостности, — это одна из великих загадок человеческой жизни.
На основании взаимодействия между различными измерениями меняющегося и сложного целого, которое представляет собой человек, жизнь чувств может быть выражена с помощью схемы в виде круга, разделенного на четыре части двумя осями — горизонтальной и пересекающей ее вертикальной (см. рис. «Эмоциональный круговорот»). Горизонтальная ось — это ось эго, она управляется эго. Вертикальная ось выходит за рамки эго, это трансцендентная ось, и высшей целью здесь является любовь к логосу. Это возвышение интеллектуального начала в чистой мысли, путь мистика к сердцу сердец, который заканчивается в эзотерически несообщаемом, внутри или вне конвенционального мира языка и общества. Цель — путь свободного духа, она состоит в том, чтобы подняться над обусловленной осью эго и возвыситься в необусловленном всеобщем.
Каждая ось в этой системе имеет дополняющие друг друга и взаимно обусловленные полюсы, причем страсть (пафос) дополняет страдание (которому тоже свойствен пафос), которое есть необходимое следствие страсти (после возможного краткосрочного удовлетворения или напрасного ожидания). На выходящей за пределы субъекта вертикальной оси соответственно находится сострадание (пафос симпатии) со своими аспектами, неизбежное для каждого, кто испытал любовь и способен ее испытать. Однако то (со)страдание, которое сопутствует любви, отражается в страдании эго и в боли, которые сопровождают разочарование по поводу утраченной или недостигнутой эгоистической цели. Любовь — это способность сочувствовать другому, то есть, сопереживание (эмпатия), и она предусматривает наличие такой интеллектуальной способности, как воображение или фантазия, дающей возможность поставить себя на место другого человека и чувствовать то, что чувствует другой или другие. Поэтому равнодушные люди лишены фантазии и неспособны к сопереживанию. Сочувствие — это также предпосылка личной морали и этического склада характера (этоса). Эгоистическая страсть, своеволие, стремящееся к себе и к своему, нередко нарушает для достижения своей цели моральные правила, которые могут быть выражены с помощью всеобщей истины или логоса, в котором встречаются разум и дух. Цель человека заключается в том, чтобы возвыситься над детерминирующей логикой страсти и войти в необусловленное универсальное пространство, между тем как саморазвитие становится самовозвышением.
На пересечении двух главных осей эмоционального круговорота находится сердце, реагирующее симптоматически, причинно или целенаправленно на те импульсы, которым оно подвергается с различных сторон. Стрела или меч, пронизывающие сердце, — это привычный образ или символ таких чувственных реакций. Однако надо выяснить конкретно в сознательном размышлении, что же выражают чувства, и привести полученный результат в соответствие с чем-то общим и всеобъемлющим. Но обычно происходит следующее: чувства сами по себе принимаются за истину, и чем сильнее чувства, тем они кажутся истиннее! Камю назвал это перевернутой логикой чувств.
Нами предпринята попытка схематически представить динамику и диапазон элементарной жизни чувств на рисунке «Эмоциональный круговорот». Термин «круговорот» подчеркивает, что чувства — это не изолированные феномены, а реакции, возникающие из различных источников в различных частях тела — в разуме или душе — и связанные друг с другом в рамках сложных социальных, исторических и культурных процессов. Язык и история, включая их социальные и культурные аспекты, — это тот поток, в котором плывет человек. Только малое количество чувств следует по прямой линии между двумя полюсами. Исключение составляют примитивная страсть и желание, которые следуют по прямой линии эгоизма. Тот факт, что чувства и страсти входят в социально и исторически обусловленное взаимодействие с другими ведущими качествами человека, имеет важные последствия для всего того, что человек думает и делает. Кроме того, разум каждого человека зависит от индивидуальных особенностей строения тела и от душевных свойств. Поэтому мы не всегда можем осуществить на практике то, что считаем правильным. Ибо наши мотивы сталкиваются друг с другом, и в сложной обстановке мы часто приходим в замешательство, нам становится трудно сосредоточиться на достижении целей, которые послужат общему или всеобщему благу. Ибо люди так различны по уровню своего духовного развития и интересам, что взаимопонимание и согласие между ними обычно отсутствует. И то, что тянет вниз, перевешивает. Более того, еще Ницше отмечал, что наши примитивные инстинкты стремятся выйти наружу, «дух тяготения заставляет все вещи падать». Поэтому многие хорошие дела обречены на неудачу, а с ними и их инициаторы.
По причине своей сложной структуры человек изменяется медленно. Многие термины, которые использовались для описания человека в античной риторике, применимы и сейчас для характеристики того сложного целого, которое представляет собой человек. Если приспособить категории античной антропологии к современному пониманию изменчивой пластичности и историчности человека, то античную антропологию все еще можно считать наиболее истинной и действенной антропологией. В модифицированном виде ее представление о человеке лежит в основе «эмоционального круговорота», в котором нашлось место как для дурных, так и для хороших переживаний.
Человек не имеет единой сути, а является уникальной относительной и функциональной вселенной, состоящей из элементов различного рода, необъяснимых биологически и нарушающих преемственность, существующую в природе. Лишь когда сердце получает историческое содержание благодаря своим свойствам с эмоциональной, интеллектуальной, этической и культурной точек зрения, как это было показано в предыдущей главе, лишь тогда мы получаем настоящий образ человека. Так, именно наш исторический и индивидуальный рассудок заполняет сердце смыслом и делает его символической функцией всего духовного, подобно тому как сердце одушевляет тело и всю нашу практику as emanations of wholeheartedness (как источник чистосердечности), говоря словами Шекспира.
Именно нераздельная целостность тела, души, рассудка и разума создает человека, и эта целостность сохраняется благодаря биению нашего сердца, пока мы живем и любим, размышляем, творим и познаем, вдохновляемся и увлекаемся чем-то великим. И пока человеком движут не эгоистическая страсть и инстинкт самосохранения, а любовь к истине и не дающая покоя страсть к познанию своего естественного и исторического происхождения, своей обусловленности, себя самого и своих целей, его беспокойное сердце также все время изменяется в такт с познанием. В той степени, в какой перст Божий — как символ загадочного парадокса процесса эволюции и истории — затронул наше сердце, им движет девиз Гноти сэ аутон! (Познай самого себя!).