Экипаж сотрясается, от сильного толчка лечу на пол, и падаю на мужа, оказавшегося внизу. Над моей головой проносится что-то, темное узкое и длинное. Энсли переворачивается, и я оказываюсь внизу, прижата к полу, и придавлена тяжелым телом мужа.

Начинаю понимать, что экипаж скособочился, собираясь перевернуться, так и движется, боком.

Сквозь плечо Энсли вижу черные полосы стрел, пронзающие стены экипажа, и коричневые, светлые на надломе, щепки, отлетающие от обивки кареты. Охватывает ужас. Ноги и руки словно ватные, тело бьет дрожь...

Экипаж замирает. Больно стукаюсь затылком о сиденье. С улицы слышен шум – крики, лязг, свист…

— Цела? — спрашивает Энсли, приподнимаясь на руках. Киваю, и смотрю на его бледное возбужденное лицо

— Не вставай! — велит он мне — Залезай под сиденье!

— Что случилось? — спрашиваю дрожащим голосом.

Энсли заталкивает меня в укрытие, и говорит, зло и отрывисто:

— Не высовывайся! Лежи, жди меня!

Вскакивает, и я вижу его ноги, в высоких сапогах, которые удалятся. Затем открывается и закрывается дверь.

Бросил! Без него еще страшнее! Надо было остановить, не пускать!

Некоторое время лежу, замерев и сжавшись.

Прислушиваюсь — на улице тихо. Ни лязга, ни свиста.

Дверь экипажа снова открывается — на этот раз Айк.

— Миледи, все кончено, опасности больше нет! — говорит он, добавляет — Выходите из кареты!

И протягивает руку, помогая мне встать.

— Что это было? Что случилось?

— Разбойники! – коротко объясняет Виттон, и повторяет – Не бойтесь! Их больше нет!

Слава богу! Обошлось, закончилось! Страх ушел, но руки и ноги еще трясутся.

Хватаюсь за Айка, поднимаюсь, и покидаю экипаж.

— Госпожа, погуляйте, пока карету вытащат на дорогу! — велит Айк, и добавляет — Я останусь с вами, буду охранять!

Ко мне подбегает Таня, с белым, как бумага, лицом, и кричит:

— Миледи!

— Ты цела? — повторяю вопрос мужа.

Таня всхлипывает и причитает:

— Госпожа, как страшно то! Вы не пострадали?

— Нет! — отвечаю. Ноющая шишка на голове не стоит того, чтобы о ней упоминать. Осматриваюсь.

Мы в перелеске, покрывающим крутой берег реки. Карета, смяв молодую поросль, съехала правым боком под уклон, но уперлась в старое толстое дерево, и не упала. А если бы свалилась вниз? И костей наших не собрали бы!

Лошадей не видно, только сломанные деревяшки упряжи, да ошметки порванной сбруи. Кучера тоже нет.

— А где...— спрашиваю у Виттона, холодея от нехорошей догадки.

— Лошади убежали, кучер пошел их ловить! — спокойно поясняет Айк.

Уфф! Все живы!

Экипаж недалеко от дороги — крайние деревья не скрывают ее серо—желтую ленту, где мелькают люди. И откуда же слышны голоса, в том числе, злой баритон Энсли.

Иду поближе.

— Госпожа, не ходите туда! Не надо! — кричит мне Айк, однако не останавливает, а тащится следом.

Выбираюсь на обочину, замираю, и пячусь обратно.

На дороге недвижно лежат люди — несколько человек, все в крови.

— Порубили супостатов! — констатирует Таня. Ее испуг прошел, а мертвецов она, похоже, не боится. Даже радуется, что "порубили".

Меня же мутит и потряхивает. Никогда не видела убитых, тем более, сразу несколько.

Замечаю, что не все мертвы. Два человека — старик, с окровавленной физиономией, и ребенок, подросток в кофте с капюшоном, почти скрывающим лицо — стоят на дороге на коленях. Рядом топчутся стражники, и прохаживается Фаларион.

— Не собираешься говорить, где ваше гнездо? — зло спрашивает он у деда.

Дед не отвечает.

Энсли подходит к нему, хватает за руку, и ломает ее о свое колено. Хруст костей сливается с воплем, полным страдания.

Кричит и подросток — тоненьким детским голосом:

— Отец!

Я хватаю Таню за рукав — настолько все отвратительно, и настолько жалко человека... Проклятое жестокое средневековье. Проклятый жестокий злодей Фаларион!

Старик крючится от боли, поддерживая сломанную конечность здоровой рукой.

— Вот как? Отец? — зло усмехается Энсли, и скидывает концом меча капюшон с головы ребенка.

Испуганное личико, по которому текут слезы, жидкие косички... Девушка!

Фаларион, продолжая кривить губы в злобном оскале, делает к ней шаг.

Бросаюсь вперед, и останавливаюсь между девчушкой и Энсли.

— Что ты собираешься делать? — спрашиваю — Пытать ее?

— Иди к карете и жди там! — раздраженно рявкает муж.

— Она девушка! — восклицаю я.

— И что?

— Она ребенок! Неужели собираешься мучить ребенка?

— Это «дитя» уже в разбойничьей шайке! — зло произносит Энсли — Значит, достаточно взрослая! Именно она стреляла по карете, и чудом тебя не убила!

— Разве тебе ее не жалко? — кричу я.

— Будто тебе жалко! Тебе такое чувство не ведомо! Назло споришь! — произносит муж, и обращается к подошедшему Виттону — Мы думали, успокоилась после "купания", и уже не вредит! Нет, опять перечит! Нашла, к чему придраться!

Неожиданно, Айк встает на мою сторону.

— Господин! — произносит он — Нет времени на допрос. Вас ждут во дворце!

Фаларион хмурится, и упрямо склоняет голову.

— Пожалуйста, Энсли! — говорю умоляюще — Прошу тебя! Давай, их отпустим!

— Отпустим? — переспрашивает Фаларион и ржет.

Отсмеявшись, хватает меня за руку, и отводит в сторону.

— Я не буду их убивать или пытать, если ты против! — говорит Энсли в пол-голоса — При условии, что ты будешь меня слушаться, и делать, что я скажу!

Делать что скажет? Он же будет надо мной издеваться!

— Решай! — произносит муж — Я жду!

Или станет мучить эту девочку и ее отца...

— Хорошо! Согласна! — тихо говорю я.

— Будешь подчиняться?

— Да!

— Запомни свои слова! Малейшее неповиновение — и я велю этих разбойников запытать до смерти! Понятно?

— Да!

С довольным лицом Энсли отходит от меня, и командует, показывая на старика и девчушку:

— Отправьте их в поместье! В темницу, под замок!

— И врача мужчине! — вклиниваюсь — Пусть руку сломанную лечит!

Удивительно, но Энсли не возражает.

— Что с лошадьми? — спрашивает он у Виттона.

— Кучер еще не вернулся! — докладывает Айк.

— Ждать не будем! — сообщает Фаларион — Лошадь для миледи!

Боже! Лошадь! Не умею ездить верхом!