Муж оглядывает меня, и добавляет:

— И ее служанке коня! Пусть возьмет все необходимое, чтобы привести госпожу в порядок!

Таня кланяется, и торопится в лес, к карете.

А мне подводят лошадь.

— Садись, что стоишь? — недовольно вопрошает Энсли.

— Я ... не могу! — отступаю, понимая — только что дав обещание слушаться, сразу его нарушаю.

— Боишься? — усмехается и Фаларион, и добавляет — Зря! Они не злопамятные. Уже простили отраву в конюшне.

Отрицательно трясу головой.

— Черт! Не хочу опаздывать! — ругается муж, обнимает меня за талию, поднимает, — легко, словно пушинку — и сажает на своего коня.

От его стремительных действий захватывает дух, но я не успеваю испугаться или вскрикнуть. Муж тоже садится на лошадь, сзади за мной, прижавшись телом к моей спине, берет поводья, и пускает коня рысью. Успеваю только ухватиться за гриву, чтобы не упасть.

Энсли посадил меня в седло боком. И правильно сделал, потому что я в платье и без белья. Но неудобно все равно — приходится отворачиваться, чтобы не видеть лицо мужа. Смотреть на него не хочется.

Фаларион гонит коня не быстро, и страх от езды верхом скоро проходит. Понимаю, что не упаду — нахожусь между рук Энсли, держащих поводья.

Но, встречный ветер, довольно сильный и холодный, треплет волосы, и покрывает кожу мурашками. Прижаться бы к мужу, так теплее, но я стараюсь держаться подальше, насколько возможно.

Краем глаза вижу лицо Энсли — возбуждение мужа от сражения с разбойниками прошло, он совершенно спокоен.

Еще замечаю, что за нами следуют несколько всадников, и Таня, которая тоже на лошади. Вот ведь, служанка умеет ездить верхом, а я нет!

От напряженной позы и холода тело болит и дервенеет. Ерзаю по седлу, устраиваясь удобнее, и упираюсь бедром в пах мужа. Быстро отодвигаюсь.

Вскоре становится совсем невмоготу — терплю из последних сил, понимая, что придется просить Фалариона остановится, чтобы сеть поудобнее.

Но вдруг я замечаю, что мы уже в столице, в Гренвилле. Стук копыт нашей лошади по брусчатке сменился с глухого уханья проселочной дороги на отчетливый, частый стук. Узкие средневековые улицы, зажатые между домами, пахнут сыростью, дымом из печных труб и свежеиспеченным хлебом. По обеим сторонам теснятся красные кирпичные дома, одно- и двухэтажные, с потемневшими от времени и копоти стенами и островерхими черепичными крышами. В окнах с мутными стеклами в свинцовых переплетах мелькают любопытные лица горожан. Наше появление заставляет прохожих почтительно расступаться, а уличных торговцев, выкрикивавших цены на свой товар, — на миг умолкать.

Значит, скоро прибудем во дворец, и можно еще потерпеть эту тряску.

Прибываем – въезжаем в широкие массивные ворота из черненого дуба, окованные железом, на которых красуется герб Империи – золотой лев, изрыгающий пламя. Стражники в сверкающих на солнце стальных кирасах и алых плащах, сжимая в руках длинные алебарды, с грохотом распахивают перед нами створки. Мы оказываемся на огромной площади, вымощенной гладкими плитами серого гранита, которая раскинулась перед двухэтажным дворцом Императора Дариуса.

Дворец, сложенный из белого камня, кажется легким и воздушным, несмотря на свои размеры, благодаря высоким стрельчатым окнам, изящным башенкам с позолоченными флюгерами и множеству резных арок.

Энсли, высокий и широкоплечий, спрыгивает на камни плаца с легкостью хищника. Он протягивает мне руку. Делать нечего, приходится слезать в его объятия. Хочу немедленно отстраниться, но онемевшие, от долгой дороги, ноги не держат, и я падаю на мужа, как мешок с картошкой. Он даже не пошатнулся, лишь крепче сжал меня. Я утыкаюсь носом в его камзол, вдыхая запах кожи, дорожной пыли и чего-то неуловимо мужского, терпкого, как лесные травы. Понимаю – если он меня отпустит, я просто свалюсь. Стою, прижавшись к его сильному, твердому телу и уцепившись за широкие плечи. И он стоит, держа меня за талию горячими руками.

Подбегает Таня, шустрая и свежая, как огурец с грядки.

— Госпожа, я тут! — докладывает она, улыбаясь во весь рот.

Муж убирает руки, и отстраняется. Я слегка пошатываюсь, но стою, не падаю.

— Приведи миледи в порядок! — велит Энсли служанке, его голос ровен и холоден, как сталь его клинка. Таня с готовностью достает из холщовой сумки щетку с ручкой из резной кости и серебряное зеркальце. Она принимается приглаживать мои волосы, бормоча:

— Это ж надо, как разбойники обнаглели! Даже на карету милорда генерала напали! Не побоялись!

— Это месть! — произносит Энсли — После нападения на принцессу Камилу мои люди уничтожили целый отряд этих мерзавцев! Выжившие решили отомстить. И могли бы, если бы стрелы попали в цель.

И смотрит на меня. Изумляюсь:

— Я была целью?

Фаларион кивает:

— Да! Как моя супруга! В этом и состоял план мести — убить жену, если меня самого не получится.

Глупые разбойники! Чуть не погубили, не зная, что мужу на мою жизнь все равно!

Таня сует зеркальце, отвлекая от печальных мыслей. В маленьком круге отполированного серебра я вижу свое лицо. Средневековая косметика – белила на щеках, тонкая линия сурьмы на веках и кармин на губах – хоть и дерьмовая, но стойкая: не осыпалась и не размазалась. Оглядываю одежду: мое платье лишь слегка примялось, а золотое шитье на лифе не потускнело. Все это время Энсли стоит рядом – ждет меня.

Он окидывает меня быстрым, оценивающим взглядом, словно коня на ярмарке, одобрительно кивает и коротко бросает:

— Идем!

И, не оглядываясь, направляется ко входу во дворец, чеканя шаг своими высокими сапогами. Иду следом, размышляя:

—"И зачем ждал? За руку бы взял, раз должны идти вместе!"

Словно в подтверждение этих мыслей мы натыкаемся на пару, поднимающуюся по широкой мраморной лестнице. Мужчина в щегольском лиловом дублете, расшитом жемчугом, и его дама в воздушном платье цвета утренней зари. Они идут под ручку, он что-то нежно шепчет ей на ухо, и она смеется, кокетливо склонив голову. Они рука об руку, как и положено паре, а я плетусь позади мужа, как верная собачонка!

Обида и злость прорастают в моей душе, жгучие, словно крапива. Но мне нужно быть с ним – я попросту не знаю, куда идти в этом громадном здании.

Наконец, мы оказываемся внутри. Роскошь здесь просто кричащая. Под ногами – мозаичный пол, похожий на шахматную доску, где каждая клетка из яшмы, лазурита и малахита представляет собой отдельный рисунок-орнамент. Уходящие в головокружительную высоту сводчатого потолка светлые мраморные стены украшены барельефами, изображающими великие битвы и подвиги императоров. Огромные стрельчатые окна забраны золотыми ажурными решетками, сплетенными в виде вьющихся роз (явное нарушение пожарной безопасности!). В воздухе стоит густой, дурманящий запах воска, смешанный с ароматом полироли и тонкими нотками цветочных духов. И свечи, свечи, свечи… Тысячи свечей в гигантских кованых люстрах под потолком, в тяжелых напольных канделябрах из позолоченной бронзы и в изящных настенных бра. Дымное, золотистое марево заполняет пространство, и в нем голоса и шаги гулко отдаются под сводами.

Вокруг снуют люди: торопятся слуги в синих и голубых форменных одеяниях, и неспешно, с чувством достоинства, шествуют гости, представители самых известных и знатных семейств империи, по одиночке, парами, или группками. Все они в разной степени знакомы друг с другом, и с нами, и все слегка кивают, приветствуя.

Из этого марева вдруг выплывает Камила. Хрупкая, как фарфоровая статуэтка, в летящем платье нежно-голубого шелка, которое делает ее похожей на утренний цветок. Ее волосы цвета расплавленного золота уложены в сложную прическу, а в огромных фиалковых глазах плещется радость. Принцесса улыбается, и направляется к моему мужу.

— Энсли! — вскрикивает она, но, сделав шаг, замирает, словно наткнувшись на невидимую стену. Меня увидела.

— Валери! — произносит она, и ее голос теряет всю свою звонкость.

Она слегка приседает в подобие реверанса. А я вспоминаю, что Камила – заложница. В общем-то, бесправная пленница. А я – из правящей семьи. Высокомерно киваю, приподняв подбородок, и надменно произношу:

— Можешь встать!

И гордо шествую мимо, чувствуя, как шуршит по мрамору шлейф моего платья.

Камила тоже вспоминает, кто я — поднимается, но с опущенной головой.

Похоже, Фаларион и Камила сильно продвинулись в общении, пока он ее спасал. Противно! Как бы там ни было, но Энсли – мой муж!

Не знаю, куда идти, но и оставаться со сладкой парочкой не намерена.

А передо мной неожиданно, словно из-под земли, возникает принц Альен. Стройный и изящный, в камзоле из парчи цвета слоновой кости, украшенном тонкой серебряной вышивкой, с манжетами из тончайших брюссельских кружев. Его светлые кудри обрамляют лицо с тонкими чертами, а в глазах цвета весенней травы пляшут лукавые искорки.

— Ваше Высочество! — он склоняет голову в изящном поклоне.

— Принц! — приседаю в ответ, и собираюсь идти дальше. Но Альен произносит своим мелодичным голосом:

— Валери, мне нужно с Вами поговорить с глазу на глаз!

Вот так неожиданность! Я оглядываюсь и вижу, как мой муж что—то тихо говорит принцессе, а та, зардевшись, с обожанием смотрит на него. Что ж… Энсли ревнует меня к Альену? Ну, пусть побесится!

— Хорошо, принц! — говорю я, одаривая его своей самой обворожительной улыбкой — Давайте уединимся!