Три дня после падения Кум стали днями лихорадочной подготовки и хрупкого, как тонкий лёд, затишья. Спартак превратил древний греческий город в неприступную крепость нового типа. На стенах, помимо обычных часовых, появились наблюдательные посты с усовершенствованными дальнозоркими трубами (ещё одно «ноу-хау», подсмотренное у Леонтия). Въезды в город были перекрыты не просто баррикадами, а сложными системами заграждений, которые можно было быстро возвести или убрать силами небольшого отряда. В порту, среди обгорелых останков «Нереиды», теперь стояли на якоре остальные корабли Митридата, превращённые в плавучие батареи.

Но главные изменения происходили не на стенах, а в умах. Весть о взрыве на корабле и потере части «огненного арсенала» просочилась, несмотря на все запреты. Она породила тревожный шёпот: «Боги гневаются на их дьявольские штучки» или «Удача отворачивается от нас». Этот шёпот нужно было заглушить громом победы. И Спартак знал как.

На третий день, на рассвете, к воротам Кум подъехал римский парламентёр под белым флагом. Это был не солдат, а писарь из штаба Красса, юноша с умным, испуганным лицом.

— Я принёс послание проконсула Марка Лициния Красса предводителю мятежников, — выпалил он, едва его привели в бывший булевтерий, где теперь заседал Совет Трёх.

Спартак, восседавший в центральном кресле (простой деревянный стул, не трон), молча взял протянутый свиток. Митридат слева и Мутил справа наблюдали, стараясь не выдать напряжения.

Послание было составлено в характерном для Красса стиле — сухо, жёстко, с налётом презрения.

«Спартаку, бывшему рабу. Ты захватил город, который не в силах удержать. Ты перерезал пути снабжения, которые я восстановлю за неделю. Ты играешь в войну, но твоё время истекло. Выдай мне своих сообщников — Митридата и Мутила, сложи оружие, и я дарую тебе и твоим гладиаторам жизнь в изгнании за Альпами. Отказ будет означать полное уничтожение. Твои дни сочтены. М. Лик. Красс».

В зале повисла тишина. Затем Митридат громко рассмеялся, но в смехе слышались нотки нервозности.

— Он предлагает тебе предать нас, Спартак! Какая щедрость! Твоя жизнь в обмен на наши головы!

Мутил молчал, сжимая рукоять меча. Его мысли были далеко — в самнитской долине, где в римском лагере томились его жена и сын.

Спартак медленно свернул свиток.

— Это не предложение. Это психологическая атака. Он пытается посеять семя раздора. Показать, что у каждого из нас есть «выход» за счёт другого. — Он посмотрел на парламентёра. — У тебя есть что передать мне устно?

Юноша кивнулся, проглотив комок в горле.

— Проконсул… поручил мне передать на словах. Он сказал: «Напомни ему о самнитских заложниках. И о том, что у меня есть греческий огонь, который жжёт и на воде».

Мутил вскочил, и его стул с грохотом опрокинулся.

— Где они?! Что с ними?!

— С ними… хорошо, — поспешно заговорил парламентёр. — С ними обращаются достойно их… статуса. Но проконсул сказал, что их судьба зависит от решения вождя Мутила.

Спартак поднял руку, успокаивая Мутила.

— Сиди, вождь. — Его голос прозвучал как удар хлыста, заставив всех замереть. Он повернулся к парламентёру. — Вот мой ответ Крассу. Слушай внимательно и запоминай каждое слово. «Марку Лицинию Крассу. Твои угрозы смешны. Ты проигрываешь войну и пытаешься торговаться, как базарная торговка. Мои союзники — мои братья. Их головы прочно сидят на плечах. Что касается заложников…» — Спартак сделал театральную паузу, глядя в лицо перепуганному юноше, — «…то у меня для тебя тоже есть подарок. Приведи сюда пленных».

В зал ввели трёх человек. Это были не простые легионеры. Первый — молодой военный трибун из знатного рода Эмилиев, взятый при падении Спелло. Второй — префект вспомогательных войск, родственник самого Красса по жене. Третий — пожилой квестор, отвечавший за снабжение в Кумах, известный своей неподкупностью и уважаемый в сенате. Все трое содержались в хороших условиях, но теперь их лица были бледны от страха.

— Посмотри на них, — сказал Спартак парламентёру. — Это твоя знать. Твоя опора. Я предлагаю обмен. Не по головам. По живым. Ты возвращаешь семью вождя Мутила и всех других заложников из Самния. Я возвращаю этих троих. Целиком и невредимыми. Время на размышление — два дня. Место обмена — нейтральная территория, равнина у реки Вултурн, в трёх милях к северу от Кум. По тридцать человек охраны с каждой стороны. Если к закату послезавтра я не увижу самнитских женщин и детей, я начну отправлять тебе твоих римлян по частям. Начиная с пальцев на ногах. Понял?»

Парламентёр, совершенно зелёный, кивнул.

— Понял.

— Тогда иди. И передавай дословно. И ещё кое-что… — Спартак встал и подошёл к нему так близко, что юноша отпрянул. — Передай Крассу, что его «греческий огонь» — детская забава по сравнению с тем, что видели его легионы при Силаре. И что если он хочет увидеть настоящий ад, ему стоит только попробовать штурмовать эти стены. Ступай.

Когда парламентёр, почти бегом, покинул зал, наступила напряжённая тишина.

— Ты рискуешь, — первым нарушил её Митридат. — Он может не принять обмен. Или прислать подменных заложников.

— Он примет, — уверенно сказал Спартак. — Эти трое для него ценнее, чем сотня самнитских семей. Политически. Он не может позволить, чтобы знатных римлян казнили, как скот. Это подорвёт его позиции в сенате окончательно. А что касается подмены… — он взглянул на Мутила, — …твои люди узнают своих?

— Узнают, — хрипло ответил Мутил. В его глазах горела смесь надежды и ярости. — Если хоть волос упадёт с их голов…

— Не упадёт, — прервал его Спартак. — Красс — не дурак. Он пойдёт на сделку. Потому что это даст ему время. Он думает, что, получив своих квесторов и трибунов обратно, он выиграет неделю на перегруппировку. А мы используем эту неделю для подготовки. Крикс! Эномай!

Оба командира, находившиеся у входа, шагнули вперёд.

— Как состояние «спецгруппы»? — спросил Спартак, имея в виду уцелевший после взрыва основной заряд.

Эномай, лицо которого было мрачнее тучи после инцидента с «Нереидой», ответил:

— Леонтий и Махар на ногах. Ожоги заживают. Они говорят, что главный «горшок» цел. Но компонентов для новых хватит максимум на… два применения. Если экономно.

— Двух хватит, — сказал Спартак. — Одного для демонстрации силы. Второго — для решающего удара. Ваша задача — обеспечить безопасность и подготовить всё к транспортировке на поле боя. Секретно. Никто, даже союзники, — он взглянул на Митридата, — не должны знать деталей.

Царь Понта едва заметно нахмурился, но промолчал. Он понимал, что после инцидента на корабле его шансы получить доступ к секрету таяли на глазах.

---

В лагере Красса, в пятидесяти милях к северу от Кум, царила гнетущая атмосфера. Получив дословный ответ Спартака, проконсул впервые за всю кампанию вышел из себя. В своей палатке он разбил дорогую амфору с вином и сорвал со стола карты.

— Он что, смеётся надо мной?! — кричал он, не обращая внимания на присутствующих легатов. — «Детская забава»! Он, раб, сравнивает мощь понтийских огнемётов с его колдовскими порошками! И этот наглый обмен! Он диктует мне условия!

Гай Кассий Лонгин осторожно поднял упавший свиток с именами пленных.

— Проконсул… Трибун Эмилий Лепид — племянник Луция Эмилия Павла, консула этого года. Префект Красс Младший — твой дальний родственник. Квестор Марк Фабий — друг Цицерона и Катона. Если с ними что-то случится… сенат нас не поймёт.

— Я знаю! — прошипел Красс, осев в кресло. Его ярость сменилась холодной, расчётливой злобой. — Он просчитал. Проклятый раб всё просчитал. Он знает, что я не могу пожертвовать ими. Значит, обмен неизбежен.

— А что с самнитскими заложниками? — спросил Аристон. — Мы действительно отдадим их?

— Придётся, — скрипя зубами, сказал Красс. — Но не просто так. Аристон, среди наших пленных самнитов есть кто-то… податливый? Кого можно… обработать?

Грек задумался.

— Есть одна. Женщина. Не жена Мутила, а жена его младшего брата. Она… амбициозна. И очень боится за своих детей. Она может стать нашим ухом и языком в стане самнитов после возвращения.

— Идеально, — на лице Красса появилась улыбка, лишённая тепла. — Обработай её. Обещай ей безопасность, богатство, статус после войны. В обмен на информацию. О расположении войск, о настроениях, о… любых странных приготовлениях. Особенно связанных с огнём. Она будет нашим кинжалом в сердце союза. Подготовь заложников к обмену. И передай Спартаку — согласен. Завтра на закате, у Вултурна.

---

Равнина у реки Вултурн в назначенный час представляла собой странное, почти театральное зрелище. С севера подошёл римский отряд: тридцать легионеров в полном вооружении, ведя за собой группу из примерно двадцати человек — женщин, стариков, нескольких детей. С юра двигался отряд Спартака: такие же тридцать воинов из «Железного легиона», а с ними — три римских пленника в дорогих, но потрёпанных одеждах.

Спартак лично возглавлял группу. Рядом с ним, на взмыленном коне, был Мутил. Его глаза с жадностью впивались в группу заложников, выискивая знакомые лица.

— Видишь их? — тихо спросил Спартак, не поворачивая головы.

— Вижу, — прошептал Мутил. — Моя Ливия… мой мальчик… Они целы. Слава богам.

— Не спеши благодарить богов, — холодно сказал Спартак. — Сначала завершим обмен.

Посреди равнины, на расстоянии броска копья друг от друга, отряды остановились. Вперёд выехали два представителя: с римской стороны — трибун, спасённый когда-то Крассом во время децимации; с стороны Спартака — Агенобарб. Переговоры были кратки.

— Вы получаете своих. Мы — своих, — сказал трибун.

— Порядок обмена: по одному. Сначала женщины и дети, — парировал Агенобарб. — Затем старики. Затем мы отдадим ваших. Любое нарушение — и обмен прекращается.

Трибун кивнул. Процедура началась. Она заняла почти час. Молчаливые, испуганные самниты шли через нейтральную полосу, а навстречу им, с гордо поднятой головой, но дрожащими руками, шагали римские аристократы. Когда последний старик пересёк черту и бросился в объятия своих, Агенобарб отдал команду. Римские пленники были отпущены. Они почти побежали к своим, не оглядываясь.

Мутил соскочил с коня и бросился к своей жене, обнимая её и сына. Его мощные плечи тряслись. Он что-то говорил им на родном наречии, тихо, быстро.

Спартак наблюдал за этим, оставаясь в седле. Его лицо было непроницаемо. Он видел, как одна из женщин — не жена Мутила, а другая, помоложе — оглянулась на римский отряд, и её взгляд на секунду задержался на трибуне. Слишком долго для простой благодарности.

«Метка», — подумал Спартак. — «Красс не мог упустить такой шанс. Хорошо. Будем знать».

Когда семьи самнитов были уведены в тыл, а римляне скрылись за холмом, Спартак подозвал к себе Агенобарба.

— Та женщина. Рыжеватые волосы, синий платок. Кто она?

— Сестра жены Мутила. Или жена его брата. Зовут Невола.

— Установи за ней негласное наблюдение. Но так, чтобы Мутил ничего не заподозрил. Если она сделает хотя бы один шаг в сторону римских шпионов или попытается что-то узнать о наших приготовлениях… забери её. Тихо. И разберись с ней. Без шума.

Агенобарб кивнул. Его профессионализм не допускал вопросов.

— И как общее впечатление? — спросил Спартак, уже обращаясь к подъехавшему Мутилу. Вождь самнитов выглядел помолодевшим, но в его глазах теперь горела не просто благодарность, а какая-то фанатичная преданность.

— Ты сдержал слово, Спартак. Ты вернул мне самое дорогое. Теперь моя жизнь, жизнь моего народа и меч моего сына принадлежат тебе. До конца.

— Они принадлежат свободе, вождь, — поправил его Спартак, но похлопал по плечу. — А теперь нам нужно готовиться. Красс выиграл неделю. И мы её выиграли. Теперь гонка: кто лучше использует это время.

---

Следующие семь дней стали для армии Конфедерации временем напряжённой, целеустремлённой работы. Спартак реализовывал план, который он вынашивал с момента высадки в Апулии. Он не стал укреплять Кумы как главную цитадель. Вместо этого он начал создавать систему опорных пунктов на пути вероятного наступления Красса.

Были взяты и укреплены несколько ключевых высот и перевалов в Апеннинах, ведущих от Кампании к морю. В каждом таком пункте размещался небольшой, но хорошо вооружённый гарнизон из смешанных отрядов (самниты для мобильности, понты для дисциплины, галлы для ярости) с запасом провианта и воды на месяц. Их задача была не обороняться до последнего, а изматывать наступающего врага, наносить удары по флангам и коммуникациям, и отходить по заранее подготовленным тропам.

Основные же силы Спартак начал скрытно перебрасывать на восток, к другой реке — Офанто, что южнее Ауфида. Там, на широкой равнине, ограниченной с севера холмами, а с юга — рекой, он выбрал место для генерального сражения. Место, которое казалось невыгодным для обороны — слишком открытое. Но именно в этой кажущейся невыгодности и заключался расчёт.

— Красс увидит равнину и решит, что мы, наконец, совершили ошибку, — объяснял он своим командирам на очередном совете, теперь уже в походном лагере на Офанто. — Он решит, что мы заперлись между холмами и рекой, и попытается взять нас в клещи, прижать к воде и уничтожить. Он развернёт свои легионы широким фронтом, чтобы охватить наши фланги. И это будет его ошибкой.

Он водил указкой по карте, на которой было нанесено множество странных значков — не только войска, но и линии, стрелки, условные обозначения.

— Мы не будем стоять стеной. Мы построимся в три линии. Первая линия — понтйская фаланга и самниты Мутила. Их задача — принять первый удар, сдержать натиск и начать организованное отступление, изгибая фронт в виде вогнутой дуги. Вторая линия — «Железный легион» и галлы Крикса, построенные в ударные клинья. Их задача — контратаковать в моменты, когда римские легионы, преследуя отступающих, нарушат свой строй и подставят фланги. Третья линия — резерв, конница Бренна и моя личная охрана. Их задача — парировать попытки обхода и нанести решающий удар в нужный момент.

— А где… «то самое»? — тихо спросил Крикс, опуская голос на случай, если за стенкой палатки есть уши.

— «То самое» будет ждать своего часа, — так же тихо ответил Спартак. — Его применю я лично. И только когда легионы Красса глубоко втянутся в нашу ловушку, когда их строй будет нарушен, а командиры — дезориентированы. Один точный удар в нервный центр — и их армия превратится в толпу. А потом… потом добьём.

План был дерзок, сложен и требовал безупречного исполнения от каждого отряда. Спартак проводил дни в тренировках, отрабатывая манёвры с каждым подразделением. Особое внимание уделялось взаимодействию между разными частями армии — чтобы самниты и понты отступали синхронно, чтобы галлы вовремя переходили в контратаку, чтобы конница Бренна появлялась точно в назначенной точке.

Мутил, освобождённый от груза переживаний за семью, стал незаменим. Его знание местности и тактики горной войны позволило идеально подготовить опорные пункты в Апеннинах. Он лично проводил рекогносцировку и обучал гарнизоны приёмам партизанской войны.

Митридат, хотя и несколько отстранённый после истории с «Нереидой», также внёс свой вклад. Его инженеры помогли укрепить позиции на равнине системой скрытых рвов и засек — не чтобы остановить легионы, а чтобы замедлить их, нарушить строй в критический момент.

Крикс и Эномай отвечали за боевой дух ударных частей. Их люди, жаждавшие решающей битвы, теперь получили чёткую цель и понимание своей роли.

Дазий и Агенобарб работали над обеспечением безопасности и контрразведкой. Подозрительная активность Неволы, жены брата Мутила, была быстро выявлена. Женщина, как и предполагал Спартак, попыталась выведать у одной из служанок, работавших в штабе, информацию о «специальных приготовлениях». «Тень» Агенобарба, внедрённая в её окружение, немедленно доложила. Неволу взяли тихо, ночью, когда она пыталась передать свёрток с примитивной картой расположения лагеря торговцу-греку (который, как выяснилось, был римским агентом). Обоих доставили к Агенобарбу. Допрос был коротким. Наутро торговец был найден мёртвым на дороге — якобы ограбленным. А Невола… Невола исчезла. Мутилу сказали, что она, не выдержав тягот, бежала, пытаясь добраться до родной долины. Вождь сокрушался о слабости невестки, но не заподозрил подвоха. Спартак приказал не посвящать его в подробности — Мутил сейчас был слишком ценен, чтобы подрывать его дух знанием о предательстве в семье.

Тем временем Красс, получив назад своих знатных пленников, действительно использовал неделю для подготовки. Но не для отдыха. Он стягивал все доступные силы. Из Цизальпийской Галлии подошли два свежих легиона. Из Сицилии перебросили ветеранов, подавлявших восстания на острове. Из самого Рима, под давлением сената и паники, вызванной потерей Кум, ему выделили последние резервы — городские когорты и отряд преторианской гвардии, хотя и небольшой. Его армия выросла до восьми легионов — около сорока пяти тысяч человек плюс вспомогательные войска и конница. Более чем вдвое против армии Спартака.

Уверенный в своём численном превосходстве, Красс разработал, как он считал, сокрушительный план. Он намеревался двумя мощными колоннами пройти через Апеннины, сбить лёгкие заслоны Спартака и выйти к Офанто с двух сторон, зажав армию рабов в тиски между холмами и рекой. Он даже предвидел возможное отступление врага и подготовил конницу для преследования и полного уничтожения.

— На этот раз никаких хитростей, — говорил он легатам на последнем совете перед выступлением. — На этот раз мы давим массой. Они могут быть хитры, как лисы, и храбры, как львы. Но против железного кулака восьми легионов нет приёма. Мы раздавим их. И я лично возглавлю центр. Чтобы никто не мог сказать, что Красс отсиживался в тылу.

---

За день до предполагаемого столкновения Спартак поднялся на самый высокий холм на северной окраине равнины Офанто. С ним были Эномай, Дазий и Старый Вер. С холма открывался панорамный вид на всё будущее поле боя: извилистая лента реки, широкая равнина, уже подсохшая после лета, редкие рощи, и на горизонте — синие силуэты Апеннин.

— Завтра, — тихо сказал Спартак, больше самому себе. — Всё решится завтра.

— Ты уверен в плане? — спросил Дазий. В его голосе звучала тревога. Численное превосходство римлян было слишком очевидным.

— План — это только каркас, — ответил Спартак. — Победа зависит от людей, которые его исполняют. А наши люди… они знают, за что дерутся. У них за спиной нет рабских цепей. У них впереди — или свобода, или смерть. А у легионов Красса есть только дисциплина, купленная страхом децимации. Когда этот страх встретится с нашей яростью и отчаянием… мы посмотрим, что перевесит.

Старый Вер, молчавший всё это время, положил свою морщинистую руку на плечо Спартака.

— Сын мой, я видел много битв. Но никогда не видел такой армии, как эта. Ты сплавил воедино сталь, огонь и дух. Завтра ты либо станешь самым великим освободителем в истории, либо мы все ляжем здесь костьми. Но что бы ни случилось… я горд, что шёл с тобой до конца.

Спартак посмотрел на старого нумидийца, и в его холодных глазах на мгновение мелькнуло что-то человеческое, уязвимое.

— Спасибо, отец. Но мы не ляжем. Мы победим. Потому что у нас есть то, чего нет у Красса. — Он повернулся и указал рукой на равнину, где в вечерних сумерках зажигались тысячи костров его армии. — У нас есть будущее. И мы не отдадим его ни за что.

Спускаясь с холма, он встретил Леонтия и Махара. Грек и сириец стояли у входа в небольшой шатёр, поставленный в стороне от основных лагерей. Вокруг шатра ходила тройная охрана «Теней».

— Всё готово, господин, — сказал Леонтий. Его лицо, покрытое свежими шрамами от ожогов, было серьёзно. — «Горшок» заряжен. Механизм проверен. Мы… мы сделали всё, что могли. Остальное — воля богов и твоя рука.

Спартак заглянул в шатёр. В центре, на специальных деревянных подпорках, стоял тот самый свинцовый ящик, уцелевший после взрыва. Рядом лежало странное устройство — длинная бамбуковая трубка, укрепленная на лёгкой деревянной раме, с примитивным запальным механизмом. Это было не огнестрельное оружие в современном понимании. Это был одноразовый огнемёт, созданный для одного залпа, но залпа сокрушительной силы.

— Он сработает? — спросил Спартак.

— Должен, — хрипло ответил Махар. — Но давление… оно непредсказуемо. Дальность выброса — от пятидесяти до ста шагов. И… после выстрела будет невозможно контролировать распространение пламени. Оно пойдёт по траве, по щитам, по людям…

— Я знаю, — прервал его Спартак. — Это оружие последнего удара. Когда всё висит на волоске. — Он накрыл ящик брезентом. — Ваша работа закончена. Отныне вы — простые солдаты. Забудьте, что вы это создали. Идите в лагерь, к своим отрядам. И драйтесь, как все.

Леонтий и Махар переглянулись, затем поклонились и ушли, растворившись в сгущающихся сумерках.

Ночь перед битвой была тихой и тревожной. В римском лагере, раскинувшемся в десяти милях к западу, легионеры проверяли оружие, писали последние письма домой, молились богам. В лагере Конфедерации царила иная атмосфера — не молитвенная, а сосредоточенная. Воины точили мечи, проверяли крепления доспехов, перешёптывались. Не было песен, не было пьянства. Была тихая, стальная решимость.

Спартак обходил лагерь, как всегда. Он заходил в отряды самнитов, где Мутил сидел у костра с сыном, объясняя ему что-то, положив руку на плечо мальчика. Заглянул к понтам, где Митридат в полном боевом облачении давал последние наставления стратегам. Прошёлся мимо галлов, где Крикс, уже выпивший свою норму вина для храбрости, спал богатырским сном. Закончил он у своих, у «Железного легиона». Там воины спали или лежали с открытыми глазами, глядя на звёзды. Они не боялись. Они ждали приказа.

Возле своей палатки его ждал Агенобарб.

— Все наблюдательные посты на высотах докладывают: римляне не двигаются. Спят. Выступление на рассвете.

— Отлично, — сказал Спартак. — Значит, и мы выступим на рассвете. Передай всем командирам: построение в четыре часа утра. По плану. И… Агенобарб.

— Господин?

— Если завтра что-то пойдёт не так… если я паду… твоя задача — уничтожить тот шатёр. И всё, что в нём. Любой ценой. Понял?

— Понял. Но вы не падёте.

— Надеюсь, — усмехнулся Спартак беззвучно. — Теперь иди. Отдыхай. Завтра тебе и твоим «Теням» предстоит самая трудная работа — быть моими глазами и ушами на поле боя.

Оставшись один, Спартак вошёл в свою палатку. Он не лёг. Он сел на походную кровать, опустил голову на руки и закрыл глаза. Внутри него, в тишине, заговорил не Спартак-полководец, а Алексей Вяткин, уставший офицер из другого времени, закинутый судьбой в эту кровавую круговерть.

«Всё правильно рассчитал? Учтёл всё? Нет. Никто не может учесть всего. Война — это хаос. Но можно направить хаос в нужное русло. Можно создать структуру внутри безумия. Завтра… завтра мы либо изменим историю, либо станем ещё одной кровавой строкой в анналах Рима. Нет. Не станем. Потому что я не позволю.»

Он поднял голову, и в его глазах в темноте горел тот самый холодный, нечеловеческий огонь, смесь ярости фракийца, расчётливости спецназовца и пророческого дара, который он до сих пор не понимал до конца.

Завтра будет битва. Самая большая в его жизни. И в жизни десятков тысяч людей, которые положили свою судьбу в его руки. Он не имел права на сомнения. Только на победу.

Рассвет уже размывал черноту неба на востоке, когда он вышел из палатки. Воздух был холодным и чистым, пахнущим полынью и речной водой. Где-то далеко, на римских позициях, прозвучал первый рог, призывающий легионы к построению.

Спартак глубоко вдохнул. Его время пришло.

— Эномай! — его голос прозвучал громко и чётко, разносясь по спящему лагерю. — Буди людей! Пора!