Возвращение «Бури» стало событием, всколыхнувшим все укрытые в горах силы Спартака. Корабль вошёл в скрытую бухту Петра-Грапис не под покровом ночи, а средь бела дня, с развевающимся на мачте не только их собственным знаменем с молниями, но и ярко-пурпурным вымпелом с золотой звездой – символом царя Понта. Это было смелое заявление: посольство возвращалось не с пустыми руками.
Спартак, получив донесение от Крикса, немедленно выехал из центральной долины «Утробы камня» к побережью. С ним была лишь малая часть «Клинка». Лагерь в долине кипел работой: по новому плану шла активная перековка армии. Звук молотов из кузниц не умолкал ни днем, ни ночью. Эномай муштровал первые когорты «Железного легиона», заставляя их маршировать в тяжелых, пока ещё недоделанных или трофейных лориках. Бренн со своими «Летучими когортами» уже вовсю репетировал манёвры на окрестных холмах. Поэтому известие о возвращении послов было как глоток свежего воздуха, несущий обещание грозы.
В каменном зале форта Петра-Грапис, где когда-то располагался римский префект, теперь стоял простой деревянный стол. За ним сидели Спартак, Крикс, Агенобарб и старый Вер. Напротив – Дазий, Махар и Лукарий. Последние двое выглядели измотанными долгим плаванием, но глаза их горели. Дазий же казался преображённым. В нём появилась неуловимая уверенность, осанка человека, видевшего чудеса и говорившего с полубогами.
– Говори, – приказал Спартак без предисловий.
Дазий разложил на столе несколько свитков. Один – на тончайшем пергаменте, с пурпурной печатью из воска, оттиснутой царской камеей. Другой – более грубый, их собственный, с записями и пометками.
– Царь Митридат VI Евпатор принимает предложение о союзе, – начал Дазий, и в зале повисла напряжённая тишина. – Он называет тебя, Спартак, «неожиданным, но достойным орудием судьбы против общего врага». Он согласен на одновременный удар. Его флот и армия уже готовы к переброске. Но у него есть условия.
– Какие? – спросил Агенобарб, ёрзнув на стуле. Он, как никто другой, понимал, с каким коварным и беспринципным правителем они имеют дело.
– Первое, – Дазий скользнул пальцем по своему черновому свитку. – Он высадится не в Самнии и не в Кампании. Он считает эти берега слишком опасными из-за римского флота и пиратов, купленных Крассом. Его точка высадки – Бруттий. Самый юг Италии, «носок сапога». Там меньше римских гарнизонов, там его флот сможет опереться на дружественные или запуганные им греческие города вроде Регия. Оттуда он начнёт движение на север, сметая римские отряды.
Спартак кивнул, мысленно примеряя эту карту. Логично. Бруттий был далеко от главных сил Красса и Помпея. Высадка там заставила бы Рим метаться между двумя угрозами, разделёнными всей длиной Италии.
– Второе. Координация. Он требует регулярных гонцов. Быстрых, надёжных. Он предлагает систему сигнальных огней на вершинах Апеннин – цепь от Бруттия до Самния. Но для этого нужно захватить и удерживать ключевые высоты.
– Это мы сделаем, – отозвался Крикс. – Мои люди уже как горные козлы.
– Третье, и самое важное, – Дазий сделал паузу, глядя прямо на Спартака. – Он требует доказательств нашей серьёзности и силы. Не обещаний. Дела. Он говорит: «Пусть Спартак скрутит шею одному из римских орлят, которые кружат над ним. Пусть пришёт мне штандарт легиона и голову его командира. Тогда я поверю, что он – молот, а не мушка, которую вот-кто раздавит». Он даёт нам срок. Два месяца. Если через два месяца после получения его послания мы не представим ему такие доказательства, союз считается несостоявшимся. Он отзовёт корабли и будет наблюдать, как Рим растопчет нас.
– Наглость! – прошипел Крикс. – Мы что, его наёмники?
– Нет, – холодно ответил Спартак. – Мы – союзники, проходящие проверку. Он прав. Зачем ему связываться с тем, кто не может справиться даже с легатом второго плана? Ему нужен гарант. Голова и штандарт… – Он перевёл взгляд на Агенобарба. – Сын Красса. Марк Младший. Он идеально подходит. Он – «орлёнок». Его гибель станет личной трагедией для Красса и доказательством для Митридада. Мы убьём двух зайцев.
– Четвёртое, – продолжал Дазий, – касается Рима. Он согласен на полное разрушение города. Но… делит добычу. Все золото, серебро, произведения искусства – ему. Все рабы, скот, зерно – нам. Он хочет не просто победить Рим. Он хочет ограбить его до нитки, вывезти всё, что представляет ценность, в свою столицу, в Синоп. Рим должен стать безлюдными развалинами, уроком для всего мира.
Старый Вер глухо кашлянул.
– Он хочет сделать из Вечного города пустырю. А нас использовать как таран и могильщиков.
– Именно, – подтвердил Дазий. – Но он предлагает и своё. После победы он признаёт независимость всех земель к югу от реки По, которые мы контролируем. Он поможет нам наладить торговлю с Востоком. И… – Дазий посмотрел на Махара, – он предлагает Леонтию и Махару место при своём дворе, с титулами, рабами и неограниченными ресурсами для их изысканий.
Махар, услышав это, покраснел и потупил взгляд. Леонтий же хмуро нахмурился.
– Пятое условие, – голос Дазия стал тише. – Залог верности. Он отправляет с нами своего человека. Советника и наблюдателя. Он здесь, на корабле.
Все взгляды устремились на дверь. Агенобарб невольно положил руку на рукоять меча.
– Веди, – сказал Спартак.
Через несколько минут в зал вошёл человек, разительно отличавшийся от всех присутствующих. Высокий, сухопарый, с интеллигентным, но холодным лицом, обрамлённым аккуратной чёрной бородкой. Его тёмные глаза внимательно, без подобострастия, осмотрели собравшихся. Он был одет не в панцирь, а в дорогой, но практичный шерстяной хитон и тёмно-синий плащ. На поясе – стилус и таблички, а не меч.
– Представляю Аполлодора из Афин, – сказал Дазий. – Философ, инженер, доверенное лицо царя Митридада.
– Просто Аполлодор, – поправил грек, слегка склонив голову. Его греческий был чистым, классическим, без провинциального акцента. – Я здесь, чтобы глазами моего царя увидеть армию, о которой ходят легенды. И чтобы помочь, где смогу. Я знаком с осадным делом, математикой, логистикой.
– Шпион, – прямо высказался Агенобарб.
Аполлодор повернул к нему голову, и на его губах дрогнула что-то вроде улыбки.
– Наблюдатель. Разница, легат, в том, что шпион скрывается. Я же являюсь открыто. Мой царь ведёт игру честно. Пока его условия выполняются. Впрочем, – он снова обратился к Спартаку, – вы вольны заключить меня под стражу или даже убить. Но это будет воспринято как разрыв договора.
Спартак изучал его несколько секунд. В этом человеке не было страха. Была холодная, учёная любознательность и преданность своему владыке.
– Ты будешь жить среди нас, Аполлодор. Ты увидишь всё, что захочешь. Но попытка проникнуть в святая святых – в мастерские наших огненных мастеров – будет караться мгновенной смертью. Ты будешь помогать Дазию с логистикой и инженерными расчётами. Пригодишься – останешься. Нет – будешь сидеть в пещере до конца кампании. Понятно?
– Вполне, стратег, – кивнул Аполлодор. – Я здесь не для саботажа. Я здесь, чтобы оценить, способны ли вы стать тем молотом, который разобьёт наковальню Рима. И, возможно, чтобы подточить этот молот, если в том будет необходимость.
Его приняли. С недоверием, с опаской, но приняли. Война делала странными союзниками.
Теперь у Спартака был чёткий план и жёсткий срок. Два месяца. Шестьдесят дней, чтобы подготовить армию, выманить и уничтожить Марка Красса Младшего, и доказать Митридаду свою состоятельность.
Ожидание и подготовка.
Следующие недели стали временем невиданного напряжения и концентрации. Армия в «Утробе камня» работала на износ. Теперь, с ясной целью – штурмом Рима – даже самые упрямые и ленивые понимали, что речь идёт о жизни и смерти цивилизации.
Аполлодор, к удивлению многих, быстро вписался в работу. Его знания оказались бесценными. Он помог Дазию оптимизировать систему снабжения, предложил более эффективные конструкции для осадных башен и таранов (которые тут же стали строить в уменьшенном масштабе для тренировок), научил делать более точные карты. Он с холодным любопытством наблюдал за строевой подготовкой «Железного легиона» и манёврами «Летучих когорт», делая пометки в своих табличках. Спартак разрешил ему почти всё, кроме доступа к Леонтию и Махару. Их лабораторию перенесли в ещё более секретное место, вход в которое знали лишь четверо: сами мастера, Спартак и Дазий.
Леонтий и Махар, вдохновлённые (а может, напуганные) перспективой работы при двое Митридада, совершили новый прорыв. Используя семена масличного кустарника с виллы Лукулла, они методом проб и ошибок получили основу для более стабильного и горючего масла. А главное – им удалось создать примитивную «огненную стрелу». В древко стрелы вставлялась полая кость, заполненная масляной смесью, с фитилём. При попадании в дерево или ткань она разбивалась и поджигала цель. Это было оружие для дистанционного поджога, идеальное для будущего штурма деревянных построек Рима.
Тем временем «Тени» Агенобарба и «Летучие когорты» Бренна начали активнейшую охоту. Их целью были не просто солдаты, а римские курьеры. Нужно было полностью парализовать связь между отрядами Красса, Помпея и Вариния, создать информационный вакуум, в котором можно было бы незаметно подготовить ловушку для юного Красса.
Именно «Тени» добыли ключевую информацию. Через подкупленного писца в лагере Вариния они узнали, что Марк Красс Младший, уставший от «пассивной» осады гор, выпросил у отца разрешение на самостоятельную карательную экспедицию. Его цель – разорить несколько самнитских поселений, которые, по данным римской разведки, снабжают Спартака. Он выступил из лагеря отца с двумя когортами пехоты (около 800 человек), турмой вспомогательной галльской конницы (200 всадников) и обозом. Он шёл в долину реки Таммаро, известную своими плодородными землями и лояльными самнитами.
Узнав об этом, Спартак позволил себе редкую улыбку. Рыбка клюнула. Теперь нужно было правильно её подсечь.
Место для засады выбрали не в горах, где её мог ожидать осторожный (после стольких уроков) противник, а на границе между холмистой местностью и равниной. Селение Ветула, которое якобы и было целью Красса, стояло у слияния Таммаро и небольшого ручья. Местность вокруг была открытой, что, казалось бы, исключало возможность крупной засады. Но именно на этом и сыграл Спартак.
Он стянул к месту будущего боя не всю армию, а лишь её самое мобильное и смертоносное ядро: «Ударные когорты» Крикса (2000 человек), усиленные пятью сотнями лучших бойцов из «Железного легиона» Эномая. Плюс всю кавалерию, которую удалось собрать – около 500 всадников (в основном бывшие нумидийцы и фракийцы, неплохо державшиеся в седле). И, конечно, «Тени» Агенобарба для контроля над окружающей местностью и блокирования путей отхода.
Самнитские поселенцы из Ветулы (настоящие, а не подставные) были заранее эвакуированы в горы. В самом селении оставили лишь видимость жизни – дым из нескольких печей, фигуры вдалеке. Оборонительный частокол кое-где «укрепили», но сделали это нарочито слабо.
Когда отряд Марка Красса показался на горизонте, римляне увидели именно то, что хотели увидеть: беззащитное селение, которое можно разграбить для показательной порки мятежных самнитов. Молодой Красс, горящий желанием отличиться, приказал коннице окружить селение с флангов, а пехоте – построиться и двинуться на штурм.
Именно в этот момент, когда римская пехота, развернувшись в боевую линию, приблизилась к окраинам Ветулы, из-за спины у них, из камышей высохшей старицы реки и из специально вырытых и замаскированных ям-укрытий, поднялись люди Крикса. Они не кричали. Они молча, с предельной жестокостью, ударили в тыл и во фланг построившимся когортам. Одновременно с этим из самых дальних домов Ветулы вылетели десятки «огненных стрел» Махара. Они впивались в деревянные стены и соломенные крыши, и через мгновение селение превратилось в гигантский костёр, отрезавший римлянам путь вперёд и ослепляющий их дымом.
Галльская конница, увидев пожар и услышав звуки боя, ринулась на помощь своей пехоте, но была встречена залпом пилумов из второго ряда ударных когорт и контратакой собственной кавалерии Спартака. На открытой местности нумидийцы, прекрасно владеющие дротиками, оказались эффективнее тяжёлых галльских всадников.
Марк Красс Младший растерялся. Вместо лёгкой победы он попал в капкан. Он пытался отдать приказы, построить людей в каре, но паника, дым и яростный, беззвучный натиск врага делали своё дело. Его личная охрана сомкнулась вокруг него, пытаясь вырваться из котла.
И тут в дело вступил Спартак. Он не командовал издали. Он вёл в бой свой «Клинок». Их было всего триста, но они, как шило, врезались в самое плотное скопление римлян вокруг знамени легиона и командира. Спартак, сражаясь двуручным фракийским мечом-ромфеей, прорубился к самому знамени. Стандартоносец, огромный детина, попытался зарубить его, но Агенобарб, сражавшийся рядом, принял удар на щит и вонзил гладиус под мышку римлянину. Спартак выхватил из его ослабевших рук знамя – серебряного орла на древке.
Увидев падение знамени, последние остатки дисциплины в римлянах рухнули. Марк Красс, юноша с перекошенным от ужаса и ярости лицом, бросился в отчаянную контратаку, пытаясь отбить орла. Он столкнулся со Спартаком лицом к лицу. Их поединок длился недолго. Марк был храбр, но неопытен. Спартак, холодный и расчетливый, парировал его удары, изучая. Затем, поймав момент, он сделал обманный выпад, Марк отпрыгнул, оступился на скользкой от крови земле, и ромфея Спартака описала короткую дугу, снося юноше голову с плеч одним чудовищным ударом.
Бойня закончилась быстро. Из тысячи римлян спаслись бегством, унося раненых, не более сотни всадников. Остальные были перебиты или взяты в плен. «Орлёнок» был мёртв. Орёл – захвачен.
Победа была полной. Но когда Спартак, держа в одной руке окровавленное знамя, а в другой – голову Марка Красса, обошёл поле боя, его не покидало странное, тяжёлое чувство. Он видел в глазах некоторых своих воинов не только ликование, но и нечто животное, дикое. Они пинали трупы, срывали с мёртвых не только оружие, но и одежду, добивали раненых с жестокостью, которой он их не учил. Победа, добытая такой ценой и таким способом, меняла их. Делала не просто солдатами, а хищниками.
Аполлодор, наблюдавший за сражением с безопасного холма, подошёл позже. Его лицо было непроницаемым.
– Эффективно, – сказал он. – Жестоко и эффективно. Мой царь будет доволен доказательством. Но позвольте вопрос, стратег: эта ярость, которую вы развязали… вы сможете её контролировать, когда придёт время штурмовать не полевой лагерь, а Вечный город?
Спартак не ответил. Он смотрел на заходящее солнце, окрашивающее долину в багровые тона. Контролировать? Он должен был её направить. Сфокусировать, как солнечный луч через линзу, на одну цель – Рим. Но что останется после того, как луч прожжёт дыру в самой истории?
Голова Марка Красса и штандарт его легиона были аккуратно упакованы в ящик с солью и смолой. Его доспехи, прекрасной работы, были отосланы Эномаю для «Железного легиона». Весть о победе и выполнении условия Митридада была отправлена на юг, в Бруттий, с цепью сигнальных огней, которую уже начали создавать на горных вершинах.
Теперь оставалось ждать. Ждать высадки понтийской армии. Шесть недель прошло с момента возвращения послов. До истечения срока, данного Митридадом, оставалось две недели.
Ожидание – самый тяжёлый этап. В армии началось брожение. Люди, заряженные на великий поход, на штурм Рима, бездействовали. Тренировки и работа уже не могли полностью занять их умы. Поползли слухи. О том, что Митридад обманет. О том, что Рим уже выстроил неприступные стены. О том, что Помпей уже близко.
Спартак чувствовал, как под его ногами начинает колебаться почва. Единый порыв, вызванный известием о союзе, начинал рассеиваться. Нужно было дать людям новую, ближнюю цель. И он её дал.
Он собрал совет и объявил: пока ждут Митридада, армия совершит последний, сокрушительный рейд не для добычи, а для устрашения. Они выйдут из Самния и пройдут маршем через Луканию и Апулию, к самому побережью Адриатики, уничтожая по пути все римские опорные пункты, сжигая виллы, освобождая рабов. Этот «огненный путь» должен был выполнить несколько задач: не дать армии закиснуть, окончательно перерезать коммуникации между Крассом и югом Италии (где должен был высадиться Митридад), и – что самое важное – создать у Рима иллюзию, что Спартак бежит на восток, к морю, возможно, чтобы сесть на корабли. Это должно было отвлечь внимание от истинной цели – будущего совместного удара на Рим с юга.
Начало похода стало громоподобным. «Железный легион» впервые выступил в полном, пусть и разношёрстном, но блестящем (после чистки и полировки) вооружении. Они шли стройными рядами, под дробь барабанов, и вид этой дисциплинированной, грозной силы, уже не похожей на банду, внушал ужас врагам и гордость своим. За ними тянулись «Ударные когорты» и «Летучие», а также огромный обоз «Народного ополчения».
Они сносили всё на своём пути. Мелкие гарнизоны разбегались, едва заслышав весть об их приближении. Виллы пылали. Десятки тысяч новых освобождённых рабов примыкали к походу, тут же получая оружие из захваченных запасов и вливаясь в стройные ряды. Армия Спартака, как снежный ком, катилась по Апулии, набирая силу и мощь.
Именно в эти дни к Спартаку пришло новое видение. Яркое, болезненное. Он увидел не берег Бруттия с высаживающимися солдатами в странных, восточных доспехах. Он увидел другое. Узкое ущелье. Знакомое. И в нём – запертую, обречённую армию. Но это была не его армия. Это были римляне. Легионы под красными стягами. И сверху, с высот, на них сыпались не камни, а дождь из стрел и чего-то липкого и горящего. А командовал этим побоищем не он. Человек в рогатом шлеме, с лицом, похожим на хищную птицу. И голос, звеневший у него в голове: «Третья птица клюёт падаль… но иногда падаль может дать отпор».
Он не понял до конца, что это значит. Предупреждение? Или указание на то, что Помпей (третья птица) уже близок и его тоже можно заманить в ловушку?
Через пять недель великого марша, когда армия уже подходила к городку Канузий в Апулии, от цепочки сигнальщиков пришла долгожданная весть. Не огнём, а специальным шифром, известным только Дазию и Спартаку: «Орёл прилетел. Два крыла. Ждёт на скале».
Митридад высадился. Его армия – в Италии.
Спартак приказал остановить поход. Они разбили грандиозный лагерь на равнинах близ Канн, там, где когда-то Ганнибал разгромил римлян. Символичное место. Здесь они должны были дождаться гонцов от царя и согласовать дальнейшие действия.
Ожидание теперь было другим – напряжённым, но полным предвкушения. Игра вступила в финальную стадию. Молот Спартака и наковальня Рима были готовы к удару. Оставалось только синхронизировать движение двух гигантских сил и обрушить их на сердце империи, зная, что после этого удара мир уже никогда не будет прежним. И что в груди каждого воина, от бывшего раба до фракийского ветерана и греческого философа на службе понтийского царя, билось одно и то же чувство – смесь ужаса, ярости и надежды на то, что они творят историю, даже если эта история будет написана кровью и огнём.
ГЛАВА 22. ГНЕВ ОРЛА И КРОВЬ ОРЛЁНКА
Известие о смерти сына достигло Марка Лициния Красса в его ставке под Луцерией. Гонец, покрытый пылью и смертельной бледностью, не осмелился передать свиток. Он просто рухнул на колени и выложил на походный стол окровавленный, обугленный по краям кусок плаща с фамильной застёжкой в виде краба – личный знак молодого Марка. И сообщил, выкрикивая слова сквозь рыдания ужаса: «Легион разбит… знамя утрачено… командир пал… голова… его голова…»
Красс не закричал. Не стал крушить мебель. Он замер. Его лицо, обычно выражавшее лишь холодную расчётливость, стало похоже на маску из желтоватого мрамора, в которой только глаза были живыми – два чёрных угля, пылающих абсолютной, бесконечной ненавистью. Он медленно поднял руку и смахнул со стола застёжку, как будто это была сорвавшаяся клешня насекомого.
– Кто? – спросил он одним словом, и воздух в палатке стал ледяным.
– Спартак, – прошептал гонец. – Он лично… его видели со знаменем… и с…
– Довольно.
Красс отвернулся к карте Италии, висевшей на стене. Его пальцы, тонкие и цепкие, сжались в кулаки так, что костяшки побелели.
– Варинию приказ: оставить позиции в Самнии. Сосредоточить все силы и двигаться на юго-восток, в Апулию, перекрывая путь к морю. Он больше не осаждает. Он загонит. Мне всё равно, сколько людей он потеряет. Он должен гнать эту сволочь на меня.
– Но… стратег, армия Спартака уже в Апулии, под Канузием, и по разведке…
– МНЕ ВСЁ РАВНО! – голос Красса впервые сорвался на крик, резкий, как удар бича. Он тут же овладел собой, но тишина, последовавшая за его окриком, была страшнее любого шума. – Он убьёт моего сына? Хорошо. Я убью его мечту. Его армию. Его самого. И каждого, кто был рядом с ним. До последнего раба. До последнего младенца в их лагере. Децимация была цветочками. Я покажу им, что такое настоящий Римский гнев.
Но Красс был не единственным, кто получил весть. Быстрее официальных курьеров, по тайным тропам самнитов и через сеть «Теней», новость достигла Гнея Помпея, чья флотилия уже приближалась к италийскому побережью в районе Анконы. Помпей, «Великий», покоритель Испании и ликвидатор пиратов, человек, видевший себя вторым Александром, воспринял известие иначе. Не как личную трагедию (сын Красса был ему глубоко безразличен), а как оскорбление. Оскорбление римскому оружию, его собственной славе и историческому моменту. Он спешил, чтобы собрать лавры победы над восставшими рабами, а эти самые рабы осмелились разбить целый легион и убить сына коллеги? Это делало их опаснее, значимее. Это значило, что его собственная победа будет ещё весомеей. И ещё – это значило, что Красс, его вечный соперник в борьбе за влияние, потерпел жестокое поражение. Что открывало перед Помпеем блестящие возможности.
На совете в своей адмиральской каюте Помпей, попивая разбавленное фалернское вино, изложил свою точку зрения избранным легатам:
– Красс проявил некомпетентность. Он позволил банде беглых гладиаторов превратиться в армию, способную на такое. Сенат в панике. Народ ропщет. Момент для решительных действий настал. Мы высаживаемся не для того, чтобы помогать Крассу загонять скот в загон. Мы высадимся и нанесём сокрушительный удар. Тот, который сразу решит всё. Мы найдём эту армию и раздавим её в открытом поле. И Рим будет знать, кому благодарить за спасение.
– Но если Красс уже движется… – осторожно начал один из легатов.
– Тем лучше! – усмехнулся Помпей. – Пусть он играет роль загонщика. Он будет теснить их с запада, а мы, свежие, отдохнувшие, с моря, ударим с востока. Или с севера. И зажмём этих крыс в тисках. Главное – не дать Спартаку снова ускользнуть в горы. Заманить его на поле нашей битвы. На нашу территорию.
Помпей был уверен в себе. Он имел для этого основания: два отборных легиона ветеранов, закалённых в тяжёлых боях с Серторием в Испании, плюс вспомогательные войска – всего около пятнадцати тысяч первоклассных солдат. Его армия была качественно иной, чем у Красса, который собирал силы по спешке. У Помпея была дисциплина, боевой дух и, что немаловажно, собственная, хорошо обученная кавалерия из испанских и галльских наёмников.
Весть о высадке Помпея и его движении на юг, на перехват, достигла Спартака почти одновременно с известиями о ярости Красса. Теперь они находились между молотом и наковальней в буквальном смысле: с запада медленно, но неотвратимо двигался Красс, жаждущий мести и не считающийся с потерями. С северо-востока – быстрыми маршами шёл Помпей, уверенный в своём превосходстве и жаждущий славы.
В лагере под Канузием царило напряжение, граничащее с паникой. Даже самые стойкие понимали: теперь сражаться придётся на два фронта, против лучших полководцев Рима. Огромная, разросшаяся армия (уже более сорока тысяч боеспособных, не считая обоза) чувствовала себя не грозной силой, а мишенью.
Спартак собрал военный совет в своей походной палатке. Присутствовали все: Эномай, Бренн, Крикс, Дазий, Агенобарб, старый Вер, Аполлодор (как наблюдатель Митридада) и даже Леонтий с Махаром, которых привезли под усиленной охраной.
– Красс движется сюда, – Спартак ткнул пальцем в карту. – Он не будет хитрить. Он будет ломиться напролом, сжигая всё на пути, чтобы лишить нас ресурсов и вынудить к бою. Его сила – в ярости и в численности. Но эта ярость слепа. Помпей… – палец переместился севернее, – вот он. Он идёт быстрее. Он хочет успеть первым. Он хочет красивой победы. Его сила – в качестве солдат и в его собственном тщеславии.
– Мы не можем сражаться с обоими, – мрачно констатировал Эномай. – Даже с одним шансы… – он не договорил, но все поняли.
– Поэтому мы не будем сражаться с обоими, – спокойно сказал Спартак. – Мы выберем одного. И уничтожим.
– Помпея, – без колебаний сказал Агенобарб. – Его армия опаснее. Но и победа над ним будет звучнее. И… это то, чего Митридат ждёт. Голову и штандарт Великого Помпея.
– Но как? – спросил Крикс, постукивая костяшками пальцев по столу. – Он не полезет в ловушку, как сынок Красса. Он опытный волк.
– Он полезет, – возразил Спартак. – Потому что мы дадим ему то, чего он жаждет больше всего. Не просто победу. Триумф. Мы дадим ему шанс взять в плен или убить меня лично.
В палатке воцарилось ошеломлённое молчание.
– Ты хочешь стать приманкой? – выдохнул Дазий.
– Я уже ею являюсь, – усмехнулся Спартак без веселья. – И для Красса, и для Помпея. Моя голова – главный приз. Но мы сделаем так, чтобы Помпей решил, что может её сорвать быстро и эффектно. Мы разделим армию. Снова.
Он изложил план, безумный и гениальный в своей простоте.
1. «Щит» и «Народное ополчение» (около 20 000 человек) под командованием Дазия и старого Вера немедленно, под покровом ночи, уходят на юг, в сторону Бруттия. Их задача – имитировать паническое бегство основной массы. Они будут бросать повозки, оставлять следы, сеять слухи о том, что армия Спартака разваливается, спасаясь от двух консульских армий. Их путь должен быть максимально заметным для римских разведчиков Помпея.
2. «Железный легион» Эномая (5000) и «Ударные когорты» Крикса (2000) займут скрытную, но сильную оборонительную позицию в предгорьях, на пути возможного движения Красса. Их задача – не дать Крассу прорваться быстро, задержать его, измотать арьергардными боями. Идея – создать у Красса впечатление, что это и есть главные силы, прикрывающие бегство.
3. «Летучие когорты» Бренна (3000) рассыпаются по местности между армиями Помпея и Красса. Их задача – полностью изолировать Помпея от информации. Перехватывать всех гонцов, уничтожать разведку, создавать «туман войны». Чтобы Помпей не знал ни о настоящей силе Спартака, ни о точном расположении Красса.
4. «Клинок» Спартака (300), усиленный «Тенями» Агенобарба (500) и всем «огненным» арсеналом Леонтия и Махара, а также всей кавалерией (около 1000 всадников) станет той самой приманкой. Они останутся в районе Канузия, делая вид, что прикрывают отход. Спартак будет появляться на виду, его знамя будет развеваться. Они будут вести себя нарочито дерзко, нападать на передовые отряды Помпея, дразнить его.
Расчёт был на то, что Помпей, видя «бегство» толпы и имея перед собой лишь «небольшой» заслон в виде Спартака, решит, что главная добыча уходит. И он бросится наперерез, чтобы отрезать Спартака от ускользающей армии и взять его голову, презрев осторожность. А тем временем, основная ударная сила – та самая, что останется невидимой, – приготовит ему ловушку.
– Но где мы спрячем основные силы? – спросил Эномай. – Помпей не дурак, он будет смотреть.
– Мы их не спрячем, – сказал Спартак. – Они будут на виду. Они станут той самой «толпой», что бежит на юг. Но не все. – Он посмотрел на Агенобарба. – Твои «Тени» и часть самых хитрых бойцов из когорт Крикса останутся с «Клинком». Мы будем изображать арьергард. А когда Помпей клюнет и бросится за нами, мы заманим его туда, где его ждёт не бегущая толпа, а развёрнутый в боевой порядок «Железный легион» и «Ударные когорты», которые к тому моменту оторвутся от Красса и скрытно перебросятся на место засады.
Место для финальной битвы выбрали тщательно. Это была не гора, не ущелье. Это была широкая, казалось бы, идеальная для действий римской пехоты равнина у реки Ауфид, неподалёку от того самого места, где Ганнибал одержал победу при Каннах. Но равнина имела одну особенность: с одной стороны её подпирала невысокая, но крутая гряда холмов, покрытая дубовым лесом. А с другой – протекала сама река, в этом месте глубокая и с топкими берегами. Фактически, это было огромное, естественное поле, ограниченное с двух сторон. Идеальное место, чтобы заманить противника и не дать ему развернуться в полную силу.
План был чудовищно сложен, требовал безупречного исполнения и точного расчёта времени. Но иного выхода не было.
Исполнение.
Следующие несколько дней стали образцом военной мистификации. Армия Спартака, казалось, впала в хаос. Грандиозный лагерь под Канузием начал сворачиваться в спешке. По дорогам на юг потянулись бесконечные вереницы людей, повозок, скота. Они бросали сломанные телеги, разбитые горшки, тюки с сеном – всё, чтобы создать впечатление панического отступления. Дазий и Вер, управляя этой массой, делали всё, чтобы шум и пыль были видны за мили.
Тем временем «Железный легион» Эномая и когорты Крикса, совершив короткий, но жёсткий марш-бросок на запад, вступили в первые, сдерживающие бои с авангардом Красса. Они не пытались победить. Они изматывали. Наносили короткие, болезненные удары и отступали в горы. Красс, ведомый слепой яростью, бросал вперёд войска, не считаясь с потерями, уверенный, что гонит перед собой главные силы.
«Летучие когорты» Бренна творили чудеса. Римская разведка Помпея буквально ослепла. Патрули пропадали без вести, гонцы не доезжали. Помпей получал информацию только из двух источников: от своих дальних разведчиков, которые видели бегущую на юг огромную массу людей, и от своих передовых отрядов, которые сталкивались с дерзкими, но, казалось, немногочисленными атаками кавалерии и пехоты под личным знаменем Спартака.
И наконец, сам «Клинок». Спартак действовал как расчётливый матадор. Он появлялся то здесь, то там, всегда на виду. Он устраивал стремительные налёты на римские посты, демонстративно сжигал мелкие форты, и каждый раз успешно ускользал, оставляя после себя выжженную землю и трупы. Его слава, его демоническая репутация работали на него. Солдаты Помпея начинали верить, что он и правда обладает какой-то магией.
Помпей, сидя в своём лагере, получал противоречивые донесения. С одной стороны – толпы беглецов. С другой – наглый, неуловимый Спартак. Его тщеславие и уверенность в превосходстве своей армии взяли верх. Он решил, что Спартак, понимая неизбежность поражения, пытается спасти свою шкуру, прикрываясь арьергардом, пока основная масса его сторонников удирает. И что этот арьергард – и есть сам Спартак с лучшими силами. Уничтожить его – значит выиграть войну одним ударом, затмить Красса и войти в историю.
Он отдал приказ: основным силам продолжать движение на юг, чтобы перерезать путь беглецам. А сам с двумя лучшими легионами, всей кавалерией и отборной когортой преторианцев сворачивает на юго-запад, чтобы настигнуть и раздавить «арьергард» Спартака.
Именно этого и ждал Спартак.
Битва при Ауфиде.
Когда разведка Агенобарба доложила, что Помпей с основной ударной группировкой отделился от остальной армии и идёт прямо на них, Спартак отдал приказ к отступлению. Но не бегству. Дисциплинированному, организованному отходу. Они отходили к выбранной равнине, постоянно оборачиваясь для коротких стычек, подзадоривая и раздражая римлян.
Помпей, видя, что «добыча» уходит, приказал ускорить марш. Его легионы, уставшие от быстрого перехода, но воодушевлённые близостью победы, двигались вперёд. И наконец, вышли на широкую равнину у Ауфида. Впереди, у самой реки, они увидели то, что и ожидали: построенное для боя, но казалось, не очень многочисленное войско. Знамя Спартака развевалось в центре. Сам он был виден на коне. Рядом – его кавалерия. И пехота – несколько тысяч, не больше.
Помпей, с высоты своего холма, осмотрел поле. Лес слева. Река справа. Противник прижался к реке, лишив себя пространства для манёвра. Идеально для римской тактики. Он усмехнулся. Спартак, видимо, загнан в угол. Он приказал построиться. Его легионы, отлаженные как часы, развернулись в классический тройной строй – гастаты, принципы, триарии. Кавалерия стала на флангах. Он решил не мелочиться. Один мощный, сокрушительный удар – и всё будет кончено.
Он даже не стал высылать вперёд велитов для завязки боя. Он отдал приказ на общее наступление. Трубы протрубили, и римская пехота, сверкая бронзой и железом, двинулась вперёд сплошной, железной стеной. Земля загудела под тяжёлым шагом тысяч ног.
Спартак наблюдал за их приближением. Он стоял в первой линии своей пехоты. Он видел, как солнечный свет играет на штандартах с буквами «SPQR» и личным знаком Помпея – дельфином и трезубцем. Он чувствовал, как его собственное сердце бьётся ровно и медленно. Не было страха. Была холодная, абсолютная концентрация. «Алексей Вяткин, – подумал он про себя, – ты собирался когда-нибудь сразиться с легионами на равнине? Ну вот, собрался».
Когда до первой линии римлян оставалось около трёхсот шагов, Спартак поднял руку. На его знак, с флангов, из-за лёгких щитов пехоты, выкатили десяток неказистых, похожих на большие бочки на колёсах, устройств. Это были «огненные возы» – последнее изобретение Леонтия и Махара под наблюдением Аполлодора. Греческий инженер помог рассчитать траектории и давление.
Римляне, увидев это, на секунду замедлили шаг. Что это? Какие-то повозки? Но остановить строй уже было невозможно.
Спартак опустил руку. Из «возов» с оглушительным шипением и рёвом вырвались не просто струи огня, а целые снопы жидкого пламени, смешанного с «адской водой» и металлическими опилками. Они били на расстояние ста шагов, создавая перед римским строем стену огня и едкого, удушливого дыма. Первые ряды гастатов, попав под этот дождь, превратились в живые факелы. Их отчаянные вопили слились с общим гулом. Строй дрогнул, замешательство пробежало по легионам.
И в этот момент Спартак дал второй сигнал. Со стороны дубового леса, откуда его, казалось, и не могло быть, раздался мощный, единый рёв. И из-за деревьев, в идеальном порядке, вышла и развернулась в боевую линию настоящая армия. «Железный легион» Эномая. Они шли ровным, неспешным шагом, щит к щиту, сверкая тысячами наконечников пилумов. Их было не две-три тысячи. Их было пять. И за ними, второй линией, встали «Ударные когорты» Крикса.
Помпей, наблюдавший с холма, остолбенел. Он мгновенно понял свою ошибку. Его заманили. Его свежие легионы уже понесли потери от огня и были деморализованы. А перед ними теперь была не горстка прикрывающих отход, а главные, отлично вооружённые и построенные силы врага. И они занимали выгодную позицию, в то время как его собственные войска оказались зажаты между огнём, рекой и лесом.
Но отступать было поздно. Да и неприлично для Гнея Помпея Великого. Он скомандовал трубить отбой для первой линии и попытался перестроиться, чтобы встретить удар с фланга. Но время было упущено.
«Железный легион» ударил. Не побежал, а именно ударил – тяжёлым, неумолимым шагом. Их первые ряды метнули пилумы в ещё не оправившихся от огненного шока римлян, а затем сошлись с ними в жестокой рукопашной. И здесь выяснилась разница. Римляне Помпея были ветеранами, но они устали от быстрого марша и были потрясены неожиданностью. Воины Спартака, прошедшие адскую школу горных боёв и тренировок Эномая, дрались с яростью обречённых, которые внезапно увидели шанс.
На флангах завязалась кавалерийская битва. Конница Помпея, сначала имевшая преимущество, внезапно столкнулась с тем, чего не ожидала: «огненными стрелами». Десятки стрел с горючей начинкой впились в лошадей, всадников, сея панику и пожары. А затем на них обрушилась нумидийская лёгкая кавалерия Бренна, до этого скрывавшаяся в лесу.
Битва превратилась в бойню. Римский строй, эталон дисциплины, начал трещать по швам. Помпей метался, пытаясь спасти положение, бросал в бой последние резервы – свою преторианскую когорту. Но было уже поздно.
Спартак, видя, что римляне дрогнули, возглавил решающую атаку. Он повёл в бой свой «Клинок» и «Тени» Агенобарба. Их удар был направлен не в гущу сражающихся, а туда, где на холме развевалось знамя Помпея. Они прорубились через ослабевшую охрану, как горячий нож через масло.
Помпей, увидев, как к нему прорывается группа варваров во главе с огромным фракийцем в блестящем, но залитом кровью панцире, понял, что всё кончено. Но он не побежал. Гордость не позволила. Он был римским полководцем. Он выхватил меч.
– Спартак! – крикнул он, стараясь перекрыть шум битвы. – Подойди! Умри как воин, а не как раб!
Спартак приблизился. Они стояли друг против друга на несколько секунд: римский аристократ, потомок великих полководцев, и бывший раб, гладиатор, в теле которого жила душа русского спецназовца. Поединок был коротким и смертельным. Помпей был искусным фехтовальщиком, но Спартак дрался не по правилам фехтования. Он дрался, чтобы убить. После нескольких быстрых, жёстких выпадов, ромфея Спартака нашла брешь в обороне Помпея и глубоко вошла ему под ребро, пробив панцирь. Помпей ахнул, кровь хлынула у него изо рта. Он упал на колени, глядя на Спартака широко раскрытыми, полными неверия глазами. Он, Гней Помпей Великий, умирал от руки раба.
Спартак выдернул меч, не дожидаясь, пока тот испустит дух. Он наклонился, сорвал с древка личный штандарт Помпея и поднял его высоко над головой вместе со своим собственным.
И в этот момент по всему полю разнёсся крик, который подхватили десятки тысяч глоток:
– ПОМПЕЙ МЁРТВ! ПОМПЕЙ МЁРТВ!
Это был конец. Увидев падение своего командующего и знамени, оставшиеся римские легионы обратились в бегство. Их гнали, рубили, топили в реке. Битва превратилась в избиение.
Победа была абсолютной. Армия Помпея перестала существовать. Были захвачены несметные трофеи: оружие, доспехи, осадные машины, которые он вёз с собой. Но главное – были захвачены знамёна. И была добыта голова.
Спартак стоял на холме, среди гор трупов, под холодным вечерним ветром, пахнущим кровью, дымом и речной сыростью. В руках он держал два штандарта: свой, с молниями, и помпеевский, с дельфином. Он смотрел на запад, откуда должен был прийти Красс. Красс, который потерял сына, а теперь потерял и соперника. Сенат, который потерял лучшего полководца.
Рядом с ним стоял Аполлодор. Грек молча наблюдал за разгромом. Наконец он сказал:
– Мой царь будет впечатлён. Более чем впечатлён. Вы убили не просто легата. Вы убили миф. Теперь вы – миф. Миф, который идёт на Рим.
– Не я, – глухо ответил Спартак. – Мы. – Он обернулся и увидел своих воинов. Они ликовали. Они плакали. Они обнимали друг друга над телами павших товарищей и врагов. Они были измотаны, ранены, но в их глазах горел огонь, который уже ничто не могло погасить. Огонь победы. Огонь веры в то, что невозможное возможно.
Они разбили лучшую армию Рима. Они убили самого прославленного полководца. Теперь перед ними лежал путь на Рим. И на этом пути стоял лишь один человек – Марк Лициний Красс, обезумевший от горя и ненависти. И где-то на юге высаживалась ещё одна армия – армия Митридада Понтийского, хитрого, коварного союзника, с которым предстояло разделить не только победу, но и её кровавые плоды.
Первая книга пути подходила к концу. Пути от камеры гладиатора до победителя легионов. От беглого раба до грозы Рима. Но Спартак знал – это был только конец начала. Самые страшные, самые трудные битвы были ещё впереди. И он, слияние Алексея Вяткина и духа фракийца, должен был вести этих людей дальше. К стенам Вечного города. К свободе. Или к гибели. Иного пути не было.
ГЛАВА 23. ДОГОВОР С ТЕНЬЮ
Первый снег лёг на Апеннины. Он был редким, колючим, больше похожим на ледяную пыль, и тут же таял на ещё тёплой от тысяч костров земле лагеря. Но его появление стало знаком. Время текло, и его было мало.
Спартак стоял на краю обрыва, с которого открывался вид на бескрайнюю равнину Апулии, уходящую в сизую предрассветную мглу. За его спиной, в огромном походном городе из кож и дерева, спала его армия. Не толпа. Не сброд. Армия. Пахло дымом, лошадьми, человеческим потом и – победой. Этот запах был гуще и опаснее любого вина. Он опьянял, кружил головы, рождал в сердцах не просто уверенность, а ощущение избранности, неуязвимости. Они убили самого Помпея. Что после этого может их остановить?
Именно этого Спартак и боялся больше всего.
В руках он сжимал свиток – не от Митридада. Это был отчёт Дазия о состоянии обоза, обмундирования, запасов. Цифры. Сухие, неутешительные цифры. Да, они взяли трофеев у Помпея на целый легион. Но у них было теперь сорок тысяч ртов, не считая женщин, детей, стариков. Коней – тысячи, но фураж для них надо было отбивать каждый день. Доспехи и оружие с поля боя подходили не всем, их надо было чинить, подгонять. А ещё – дисциплина. После триумфа у Ауфида в рядах «Ударных когорт» Крикса и «Летучих» Бренна началось нечто, с чем он сталкивался и в своей прошлой жизни: «головокружение от успехов». Пьянство, драки, случаи мародёрства в окрестных деревнях, которые формально были союзными. Армия, закалённая в поражениях и лишениях, начала размягчаться от победы.
И на фоне всего этого – Митридат.
Видение, посетившее его вчера ночью, было неясным, но оттого ещё более тревожным. Он видел не корабли и не стройные фаланги понтийцев. Он видел золото. Реки золота, текущие в обе стороны: из Рима – на восток, к Митридаду, и из лагеря Спартака – тоже на восток. И видел лицо царя – умное, хищное, с ироничной усмешкой. И слышал свой собственный голос, сказавший в пустоту: «Цену назначает победитель». И тут же – другой голос, ледяной и чужой: «Победитель всегда один».
Он обернулся на шорох шагов. К нему, закутавшись в плащ, поднимался Агенобарб. Римлянин выглядел усталым, но его глаза, привыкшие подмечать всё, были ясны.
– Не спится, стратег? – спросил он, останавливаясь рядом.
– Спится, – ответил Спартак. – Но сны беспокоят. Что говорят пленные из свиты Помпея?
– То, что и ожидалось. Паника в Риме неописуемая. Сенат в истерике. Народ кричит о необходимости диктатуры. Имя Красса звучит всё чаще. Теперь у него нет конкурентов. Только враги. И ты – главный из них.
– А что с его армией? Где он?
– По последним данным от «Теней» – в двух неделях марша к западу. Он отозвал Вариния с юга Самния. Концентрирует все силы под своим личным командованием. Но он не идёт на нас. Он укрепляется. Строит лагерь-крепость у города Эзерния, перекрывая Via Valeria. Он ждёт.
– Ждёт чего?
– Нас. Или… – Агенобарб помолчал, – Митридада. Он знает о союзе. Его шпионы не дремлют. Он понимает, что атаковать нас сейчас, пока мы на подъёме, – самоубийство. Он будет ждать, пока мы двинемся на Рим. И тогда ударит или нам в тыл, или… попытается договориться с понтийцем, сыграв на его жадности.
– Это то, чего я и опасаюсь, – тихо сказал Спартак, глядя на просыпающийся лагерь. – Мы вступили в игру, где ставки выше, чем жизнь и смерть. Здесь играют империи. Мы для Митридада – удобный таран. Мощный, дерзкий, но… одноразовый. Он выиграет, даже если мы все погибнем, но возьмём для него Рим. А он приберёт к рукам золото, рабов, земли.
– Ты это понимал, когда отправлял послов, – не без доли уважения заметил Агенобарб.
– Понимал. Но у нас не было выбора. В одиночку мы могли ещё год, может, два, жечь виллы и бить легионы. Но в конце нас всё равно бы задавили числом. С Митридадом появился шанс. Не на победу в одной битве. На победу в войне. Теперь нужно сделать так, чтобы за этой победой последовала не новая кабала, а то, ради чего мы начали.
– Свобода? – в голосе Агенобарба прозвучал лёгкий скепсис.
– Нет, – резко оборвал его Спартак. – Не свобода. Ответственность. Мы вырвали у Рима его меч. Теперь мы должны доказать, что можем создать что-то своё. Не просто разрушить их мир, а построить свой. Иначе мы станем такими же, как они. Только менее умелыми и более жестокими. А потом нас сметёт следующий, кто будет сильнее.
Он говорил это, глядя на свой лагерь, и в его словах звучала тяжесть, которую не знал ни один из его командиров. Эномай мечтал ковать, Крикс – найти брата, Дазий – писать законы. Они хотели конца рабства. Алексей Вяткин, волею судьбы ставший их вождём, должен был думать о том, что будет после конца. О государстве. Об экономике. О границах. О союзах. О том, как удержать эту разноплеменную, взрывоопасную массу от самоуничтожения в день после победы.
– Ты думаешь, как царь, – констатировал Агенобарб.
– Я думаю, как солдат, который знает, что после войны на руинах нужно строить бараки, – поправил его Спартак. – И первый наш «барак» – это договор с Митридадом. Он должен быть железным. Не только о разделе добычи. О будущем.
Он изложил то, что вертелось у него в голове последние дни. Не план сражения. План переговоров.
1. Встреча на полпути. Он не поедет в лагерь Митридада, как вассал. И не примет царя в своём стане, как хозяин. Встреча должна быть на нейтральной территории, с равными мерами безопасности. Например, в одном из прибрежных городов Лукании, ещё не тронутых войной. Это задаст тон равноправия.
2. Свидетели. При встрече должны присутствовать не только воины, но и представители союзников: самниты (Мутил), возможно, греческие послы из южных городов. Чтобы соглашение стало публичным и царю было сложнее от него отречься.
3. Чёткий план раздела Италии. Не просто «Рим – Митридаду, остальное – нам». Конкретные границы. Например, река Лукания как рубеж. Юг (Бруттий, Калабрия, Апулия) – под протекторатом Понта как «союзные территории». Центр (Самний, Кампания, Лаций) – под контролем Конфедерации свободных народов Италии. Рим – разрушается, его земли делятся между союзниками.
4. Технологии в обмен на гарантии. Спартак готов передать часть секретов «огня» – достаточно, чтобы Митридат оценил их мощь. Но полная передача произойдёт только после победы и только в обмен на признание независимости Конфедерации и договор о взаимной обороне сроком на десять лет.
5. Залог. Возможно, обмен «почётными заложниками». Не как пленниками, а как гарантами доброй воли. Сын или близкий родственник Митридада в лагере Спартака. И наоборот – кто-то из ближайшего круга Спартака (например, Дазий) при дворе царя. Это скрепит договор кровью, а не только чернилами.
– Это рискованно, – сказал Агенобарб, выслушав. – Митридат может воспринять это как неуважение. Он царь, а ты… в его глазах всё ещё предводитель рабов.
– Я предводитель армии, которая разгромила Помпея, – холодно парировал Спартак. – Это даёт мне право на переговоры как с равным. Если он этого не понимает, то наш союз изначально строится на песке. И тогда…
Он не договорил. «И тогда придётся думать, как уничтожить не только Рим, но и нового союзника». Эта мысль висела в воздухе, неозвученная, но понятная обоим.
– Эномай и Крикс поддержат тебя, – сказал Агенобарб. – Старый Вер – тем более. Бренн… Бренн будет делать то, что прикажешь. Но люди… они хотят Рима. Они хотят грабежа, крови, чтобы стереть с лица земли то, что их угнетало. Они не поймут этих тонкостей с договорами и границами.
– Поэтому им нужно будет это объяснить, – сказал Спартак. – Не как хитросплетение политики. А как военный приказ. Наша цель – Рим. Но чтобы взять его, нам нужен союзник. Чтобы удержать то, что завоюем, – нужны правила. Им это понятно. Они солдаты. Они понимают иерархию и договоры.
Снизу донёсся звук рога – сигнал подъёма. Лагерь начал оживать. Скоро к нему придут Эномай с рапортом о готовности «Железного легиона» к маршу, Дазий – с новыми цифрами, Крикс – с требованиями своей свирепой гвардии. Наступил день, и снова нужно было принимать решения, отдавать приказы, быть тем непоколебимым Спартаком, в которого они все верили.
– Сегодня мы высылаем гонцов к Митридаду, – сказал Спартак, отрываясь от вида долины. – Приглашение на встречу. На наших условиях. А пока… пока мы начинаем движение. Не на Рим. Ещё нет. Мы пойдём на юг, вдоль побережья. Навстречу нашему «союзнику». Пусть Красс думает, что мы отступаем к Митридаду. Пусть нервничает и совершает ошибки. А мы… мы проверим намерения царя в деле. Первая же его попытка вести двойную игру, первая задержка, первая ложь – и мы меняем планы. У нас есть сила, чтобы диктовать условия. Или чтобы сражаться на два фронта, если придётся.
Он посмотрел на Агенобарба, и в его глазах вспыхнул тот самый холодный огонь, знакомый всем, кто видел его в бою.
– Мы прошли путь от гладиаторской камеры до здесь. Мы убили римского орла. Теперь пришло время решить, будем ли мы пешками в чужой игре… или сами станем игроками. И я уже сделал свой выбор.
Он развернулся и пошёл вниз, к лагерю, к своей армии, к своей судьбе. Навстречу дню, который приближал их к самой опасной игре – игре на развалинах империи, где ставкой была не просто жизнь, а право дать имя новому миру, который должен был родиться в огне и крови. Или погибнуть, так и не сделав первого вздоха.