Три дня они стояли у «Горария», перераспределяя трофеи, организуя обоз и хороня павших. Семьдесят три человека не досчитались после кавалерийской стычки. Раненых – вдвое больше. Но склад дал им не просто продовольствие – он дал им время и инструменты для преобразования.

Спартак превратил крепость во временную базу. По его приказу, рабочие отряды, воодушевлённые полными желудками, разобрали часть деревянных построек внутри, чтобы освободить место для мастерских. В бывшей кузнице, где когда-то подковывали лошадей римского гарнизона, теперь горел жаркий горн, и десяток бывших рабов под руководством Эномая и нескольких пленных римских армариев (оружейников) учились ковать наконечники для пилумов и чинить доспехи. Звон металла стал постоянным фоном лагеря.

В отдельном, самом дальнем и тщательно охраняемом амбаре, куда был запрещён вход даже командирам без личного разрешения Спартака, обосновались Леонтий и Махар. Сюда на телегах под усиленной охраной свозили всё, что могло иметь отношение к их работам: мешки с селитрой, добытой из старого навозного склада, серу жёлтую и комковатую, уголь разных сортов, бочки со смолой и дёгтем, найденные среди строительных запасов. Здесь же, за тяжёлой дверью, пахло химией и тайной.

Спартак лично установил правила для «огненной пещеры», как прозвали это место в армии:

1. Вход только для троих: Леонтий, Махар, сам Спартак.

2. Все эксперименты – в каменной яме, обложенной песком.

3. Запас готовых составов хранится в отдельном, замаскированном под выгребную яму погребе, вход в который знают только они трое.

4. Никаких записей. Всё – в памяти.

5. При малейшей угрозе захвата лагеря – всё уничтожить.

Он не мог рисковать. Видение, где римские легионы шли на штурм под прикрытием дымовых завес, а с башен лились потоки огня, преследовало его. Цивилизация, построенная на рабстве и дисциплине, получив в руки такое оружие, стала бы абсолютно непобедима. Его технологическая революция должна была остаться тактическим сюрпризом, а не стратегическим подарком врагу.

На четвёртый день к складу прискакал дозор Бренна с неожиданной вестью. Они обнаружили в горах, в пятнадцати милях к востоку, большую группу беглецов – несколько сотен человек, в основном галлов и германцев. И вел их, опираясь на палку, с перевязанным боком и мрачным, как грозовая туча, лицом – Крикс.

Спартак приказал открыть ворота и вышел встречать их лично. Он стоял в проёме, без оружия, в простом тунике, но в той ауре непререкаемого авторитета, которая заставляла смолкать толпу. Отряд Крикса представлял жалкое зрелище: измождённые, оборванные люди, многие с ранами, с пустыми, потухшими глазами. Их было не больше трёхсот – жалкие остатки тех полутора тысяч, что ушли с ним на север.

Крикс остановился в десяти шагах. Его некогда буйные рыжие волосы слиплись от грязи и пота, в бороде запутались былинки. Но глаза горели тем же упрямым огнём, смешанным теперь с горечью и болью.

– Ну что, фракиец? – хрипло бросил он. – Рад видеть, что твой расчёт оправдался? Мы отвлекли на себя легионы, пока ты тут… обустраивался? – Его взгляд скользнул по укреплённым стенам, по дыму из кузницы.

– Я рад видеть, что ты жив, Крикс, – спокойно ответил Спартак. – И тех, кто пришёл с тобой. Ворота открыты. Здесь есть еда, вода и место у огня для всех.

– Милость победителя? – усмехнулся галл, но в его насмешке слышалась усталость до самых костей.

– Не милость. Долг. Ты – мой соратник. Ты ошибся. Я допустил твою ошибку, чтобы извлечь урок для всех. Урок о том, что поодиночке нас сомнут. – Спартак сделал шаг вперёд, и его голос зазвучал громче, обращаясь уже ко всем пришедшим. – Вы сражались храбро. Вы отвлекли на себя удар римского орла. Ваша кровь пролита не зря – она показала нам силу и направление удара врага. А теперь войдите. Отдохните. Залечите раны. А потом решите – уйти снова, чтобы искать свою судьбу в одиночку, или остаться, чтобы вместе сломать хребет тому зверю, что вас ранил.

Это была не просьба, не оправдание. Это было констатация фактов и предложение выбора, сделанное с позиции силы, но без унижения. Галлы зароптали, некоторые кивали. Крикс стоял, сжимая и разжимая кулак на древке своего сломанного копья. Наконец, он плюнул на выжженную землю.

– Черт с тобой. Еды дашь?

– Дадим, – кивнул Спартак. – И врача. И оружие взамен сломанного.

Так Крикс вернулся. Не как побеждённый проситель, а как союзник, познавший горький вкус поражения и силу римской военной машины. Вечером у Спартака в бывшей кастелле римского префекта собрались все командующие: Эномай, Бренн, Дазий, старый Вер, Крикс (сидящий на табурете из-за раны в бедре) и даже Агенобарб, чье присутствие вызывало у Крикса немой взрыв ненависти, который он с трудом подавил.

Спартак изложил ситуацию. Выжженная земля на юге. Мобильная конница Красса, рыскающая вокруг. Провал попытки прорыва Крикса на север через Апеннины. И главное – их собственные цели.

– Мы не можем оставаться здесь долго, – сказал Спартак, водя пальцем по нацарапанной на столе углем карте. – Красс знает наше местоположение. Он стягивает силы. Его цель – зажать нас здесь, между горами и морем, или вынудить идти на север, где нас уже ждут.

– А куда нам идти? – угрюмо спросил Крикс. – На юге – пепел. На севере – легионы. На востоке – горы, где мы только что были биты. На западе – море, и пираты нас уже предали.

– Мы пойдём… сюда, – Спартак ткнул в точку к северо-востоку, в холмистую область, обозначенную как «Самний». – В земли самнитов.

– Самниты? – переспросил Эномай. – Они давно покорены. Они союзники Рима.

– Формально – да, – вступил Агенобарб. – Но ненавидят римлян в глубине души все италики. У них отняли земли, обложили налогами, их сыновей забирают во вспомогательные войска. Там ещё жива память о Союзнической войне. Не все, но многие.

– Именно, – подтвердил Спартак. – Красс выжигает земли римских владельцев и союзников, чтобы лишить нас пропитания. Но он не посмеет жечь земли самнитов, пиценов, луканов без крайней нужды. Это вызовет всеобщее восстание, которого он боится больше, чем нас. Мы же, наоборот, придём к ним не как грабители, а как… освободители. Мы будем бить только по римским колонистам, по латифундиям, принадлежащим римской знати. А местным – оставлять часть добычи. Мы будем сеять не страх, а надежду. И смуту.

– Они нас предадут, – уверенно заявил Бренн. – Сдадут римлянам за миску чечевицы.

– Возможно. Но не все. И даже если предадут, это будет не сразу. Нам нужна передышка. Нужны новые люди, которые знают местность. Нужны союзники, пусть и молчаливые. Самний – страна гор и укреплённых поселений. Мы сможем там укрепиться, перезимовать, если понадобится. И наносить оттуда удары по коммуникациям Красса.

План был рискованным, почти авантюрным. Но иного выбора не было. Сидеть в «Горарии» означало быть осаждёнными. Идти на север – в ловушку. Идти на юг – в пустыню.

– А что с моим братом? – тихо, но твёрдо спросил Крикс. – Он продан в рудники в Этрурии. Если мы уйдём в Самний…

– Твой брат – наш брат, – без пафоса сказал Спартак. – Мы не забудем о нём. Но чтобы вырвать его из рудников, нам нужна сила. Не сила трёхсот отчаянных галлов, а сила армии, которая заставит Рим дрожать. Добьёмся мы этого – и мы освободим не только твоего брата, но и всех, кто томится в каменных мешках Этрурии. Даю тебе слово.

Крикс долго смотрел ему в глаза, ища ложь или расчёт. Но видел лишь холодную, непоколебимую решимость. Он кивнул.

– Ладно. Я и мои люди остаются. Но… – он посмотрел на Агенобарба, – я не буду сидеть за одним столом с этим римским псом.

– Агенобарб воюет против Рима, – напомнил Спартак. – Он предал своего командующего и принёс нам ключ от Стены. Его ненависть к Крассу – наш актив. Но твоё право не доверять ему. Он будет командовать отдельным отрядом из римских перебежчиков и тех, кто готов за ним идти. Вы можете не общаться.

На том и порешили. На следующее утро армия, теперь насчитывающая уже около двадцати двух тысяч человек, включая небоевых, снялась с лагеря. «Горарий» было решено не оставлять врагу. По приказу Спартака, после вывоза всего ценного, склады и казармы обложили хворостом, пропитанным смолой. Когда последний отряд покидал ворота, Махар по сигналу швырнул в середину двора глиняную «огненную яблоко» – шар из порохового теста со смолой. Раздался хлопок, и яркое, жадное пламя охватило постройки. Чёрный столб дыма взметнулся в небо – прощальный салют и символ: они ничего не оставляют врагу.

Они шли на северо-восток, в холмы. Разведка Бренна и люди Агенобарба, знающие местность, работали впереди и на флангах. Спартак ввёл жёсткий порядок марша: впереди лёгкая пехота и разведка, затем обоз с провиантом и семьями, охраняемый тяжелой пехотой Эномая, потом основные силы, и арьергард под командованием Крикса (несмотря на рану, он отказался ехать в телеге). Походная колонна растянулась почти на две мили, но дисциплина, вымуштрованная за недели тренировок и подкреплённая недавней победой, держала её в строгих рамках.

На третий день пути они увидели первые признаки жизни, не уничтоженные огнём. Небольшая деревушка самнитов, притулившаяся у подножия известковой скалы. При виде огромной, пылящей на горизонте колонны, поселение замерло. Мужчины высыпали на частокол с косами и топорами, женщины и дети попрятались в домах.

Спартак остановил армию в миле от деревни и выслал вперёд небольшую группу под белым флагом. В неё вошли Дазий (как самый дипломатичный), Агенобарб (как знаток латыни и оскского наречия) и старый Вер, чья почтенная внешность должна была внушать доверие.

Они вернулись через час с тремя старейшинами деревни. Лица у тех были настороженные, но не враждебные. Страх, конечно, был – двадцать тысяч вооружённых людей у твоего порога не могли не пугать. Но не было той животной паники, которую вызывали римские карательные отряды.

– Они говорят, что не имеют ничего против нас, если мы пройдём мимо и не тронем их, – доложил Дазий. – У них самих еды в обрез. Римский квестор месяц назад забрал «добровольный» налог на содержание армии Красса. Забрал последнее зерно.

– Спроси их, знают ли они крупные римские поместья в округе, – приказал Спартак. – Не самнитские. Имперские. Те, что принадлежат сенаторам или всадникам из Рима.

После недолгого совещания старейшины указали направление. В день пути от них, в плодородной долине, находилось имение некоего Гая Фламиния Непота, потомка знатного рода, известного своими связями с Крассом. Имение славилось огромными оливковыми рощами, виноградниками и овчарнями. И, что важно, там был склад шерсти, готовой к отправке в Рим – ценный товар.

– Поблагодари их, – сказал Спартак Дазию. – И отдай им двадцать мер зерна из нашего обоза. В знак добрых намерений.

– Двадцать мер? – удивился Эномай, когда старейшины, не веря своему счастью, поплели обратно к деревне. – Это немало.

– Это инвестиция, – ответил Спартак. – Теперь они знают, что мы не грабим тех, кто не служит Риму. И что мы щедрее римских квесторов. Весть об этом разнесётся по всем окрестным деревням быстрее, чем скачет конница Красса.

Армия обошла деревню стороной, не причинив вреда. А на следующий день они вышли к долине Гая Фламиния. Картина была иной, чем у выжженных римских полей. Здесь всё цвело и пахло. Белоснежные отары овец паслись на склонах, серебрились на солнце листья оливковых деревьев, тянулись ровные ряды лоз.

Вилла представляла собой укреплённую усадьбу – не крепость, но с высокой каменной оградой и сторожевой башней. По данным разведки, гарнизон состоял из двух десятков частных охранников-гладиаторов и около сотни рабов, которые вряд ли будут яростно защищать хозяина.

Спартак не стал тратить время на осаду. Он применил тактику, ставшую уже визитной карточкой: психологическую атаку. Армия выстроилась на холме, на виду у виллы, в полном боевом порядке. Солнце играло на тысячах наконечников копий и лезвий мечей. Затем вперёд выехал глашатай (им стал один из бывших рабов с громким голосом) и на латыни и оскском наречии объявил ультиматум: «Спартак, предводитель Армии Свободы, даёт час на то, чтобы все рабы покинули дом своего угнетателя и вышли к нам. Свободным людям и наёмникам – свободный уход без оружия. Через час начнётся штурм, и пощады не будет».

Эффект превзошёл ожидания. Ещё до истечения часа боковые ворота виллы распахнулись, и из них потоком повалили люди – рабы-полевики, слуги, ремесленники. За ними, нестройной кучкой и побросав оружие у ворот, вышли наёмники. На башне остался лишь сам Гай Фламиний с семьёй и несколькими верными домочадцами.

Штурм был стремительным и безжалостным. Отряд Бренна по верёвочным лестницам взобрался на стену там, где не было защитников. Ворота были взломаны тараном из соснового ствола. Сопротивление было символическим. Сам Фламиний, тучный мужчина в дорогой тунике, был найден в своём кабинете с перерезанным горлом – видимо, предпочёл смерть позору. Его семью – жену, двух сыновей-подростков и дочь – Спартак приказал взять под стражу. Они были ценным товаром для возможного обмена.

Добыча была огромной. Помимо складов с зерном, оливковым маслом, вином и шерстью, в подвалах нашли сундук с серебряными и золотыми монетами – выручку от продажи прошлогоднего урожая. Но главным сокровищем стала кузница и мастерские при вилле. Здесь были не только инструменты, но и запасы качественного железа, меди, даже немного олова.

Спартак приказал всё ценное погрузить в повозки. Оливковые рощи и виноградники поджечь не стал – это была пища, а не стратегический объект Рима. Но отару овец – несколько сотен голов – пригнали в свой обоз. Это был ходячий запас пищи и шерсти.

Перед уходом он созвал всех новых освобождённых рабов – их набралось около четырёхсот человек. И предложил тот же выбор, что и всегда: идти с армией или получить долю продовольствия и уходить на все четыре стороны. Более трёхсот человек выбрали первый вариант. Они видели дисциплину, силу, и самое главное – уважение, с которым к ним относились воины Спартака. Это была не банда, а народ в движении.

Именно в этот момент, когда армия готовилась к выступлению, случилось непредвиденное. К Спартаку привели пленного – одного из наёмников, охранявших виллу. Это был рослый италик, с хищным лицом и бегающими глазами. Он дрожал от страха, ожидая казни.

– Пощади, господин! – завопил он, падая на колени. – Я знаю кое-что важное! О римлянах!

– Говори, – холодно приказал Спартак.

– Меня нанял не Фламиний, а… другой. Его человек. Он платил за то, чтобы я не столько охранял, сколько смотрел. И если на виллу нападёт твоя банда… то есть армия… я должен был найти и запомнить всё про ваш особый огонь. Как он делается, где хранится. И попытаться… выкрасть образец или схватить мастеров.

Лёд пробежал по спине Спартака. Красс действовал быстро. Уже внедрял шпионов.

– Кто этот «другой»? Имя?

– Я не знаю имени! Клянусь! Со мной говорил его вольноотпущенник, Квинт. Он сказал, что его господин – очень важный человек в Риме, друг Красса. И что за информацию о огне заплатят целое состояние… или дадут свободу и землю.

Спартак обменялся взглядами с Эномаем и Бренном. Угроза стала осязаемой.

– Где этот Квинт сейчас?

– Он… он был здесь, среди рабов. Выдавал себя за писца. Должен был сбежать при нападении и сообщить…

Спартак резко повернулся к Бренну.

– Немедленно. Обыскать всех пленных, всех новых. Ищи человека по имени Квинт, вольноотпущенника, с меткой хозяина, возможно, на плече. Он должен быть здесь.

Обыск ничего не дал. Квинт, если он и был здесь, растворился среди сотен новых лиц или бежал в первые минуты хаоса. Эта неудача была хуже поражения в мелкой стычке. Враг теперь знал, что они ищут. И знал, что ищут целенаправленно.

В тот же вечер, на военном совете, Спартак ужесточил меры безопасности вокруг «огненного проекта» до параноидального уровня. Охрану лаборатории в походе удвоили. Леонтию и Махару выделили личную стражу из проверенных фракийцев, присягнувших на верность лично Спартаку. Было запрещено обсуждать что-либо, связанное с огнём или дымом, даже между собой вне лаборатории. Нарушение – смерть.

– Красс хочет нашей магии? – сказал Спартак в конце совета, и его голос звучал тихо, но так, что мурашки бежали по коже у всех присутствующих. – Что ж. Мы дадим ему магию. Такую, от которой он не сможет оправиться. Но не ту, которую он ждёт. Готовьтесь к маршу. Завтра мы идём глубже в Самний. И по пути мы найдём того, кто посмел швырнуть вызов не просто армии, а будущему, которое мы строим.

Он не сказал этого вслух, но в его голове уже созревал план. Если Красс охотится за технологией, то нужно сделать так, чтобы охота эта привела его в ловушку. Нужно создать ложную цель, приманку, которая сожжёт не только легионы, но и саму надежду Рима на обладание этой силой.

А вдали, за горными хребтами, в своей ставке, Марк Лициний Красс, получая донесение о падении виллы Фламиния и бегстве шпиона, не расстроился. Он отложил табличку и позволил себе лёгкую улыбку.

«Ищешь союзников среди италиков, Спартак? – думал он. – Умно. Очень умно. Но у каждого италика есть цена. И часто эта цена – страх. А страх – моё главное оружие».

Он приказал привести к нему перебежчика из самнитов, человека, которому он когда-то сохранил жизнь и имение за услуги. Пришло время эти услуги получить. Война вступала в новую, ещё более коварную фазу – фазу теней, предательств и борьбы не только за территорию, но и за души тех, кто населял эту землю. И Спартак, ведомый знанием будущего и волей бывшего спецназовца, должен был пройти по лезвию бритвы, где один неверный шаг, одна доверенная не тому человеку тайна, могла привести к краху всего, ради чего он сражался.