Снова моя Связанная паникует:

— Грифон, что, чёрт возьми…

— Просто заткнись, — резко обрываю я, моё раздражение выплёскивается наружу, пока я притягиваю её к груди и убеждаюсь, что она не выпадет из этого жалкого подобия кровати, пытаясь от меня отстраниться.

Я жду, пока не убеждаюсь, что ей удобно, прежде чем медленно, осторожно положить руку на её голый живот под тонкой ночной рубашкой. Моя ладонь теплеет, когда Дар течёт через меня в неё, с лёгкостью отключая болевые рецепторы.

Беззвучные слёзы текут по её щекам.

Она лежит в моих объятиях неподвижно, как доска, между нами ни слова. Я мог бы сейчас многое сказать — в голову приходит дюжина фраз, но вместо того, чтобы затевать ссору, я просто наслаждаюсь тем, что она так близко. На минуту я могу игнорировать всё, что было сказано между нами, о нас, вокруг нас. Я могу просто быть Связанным, заботящимся о самом важном человеке в моём мире. И на мгновение она может просто лежать и позволять мне это.

Когда я удобно устраиваю её у своей груди, наши ноги переплетаются, её голова лежит у моего сердца, она хрипло произносит:

— Спасибо.

Думаю, это всё, что я от неё получу, и я рад оставить всё так. Но затем из неё вырываются новые слова:

— Уйти от тебя было самым тяжёлым, что мне когда‑либо приходилось делать. Эта боль — ничто по сравнению с той.

Чистая, абсолютная правда… И я понятия не имею, что с этим делать, когда она засыпает в моих объятиях со следующим вздохом.

***

Я еле сплю. Сама мысль о покое кажется оскорбительной, пока моя Связанная наконец‑то лежит в моих объятиях. И когда разочарование и слепая ярость, заполнявшие меня из‑за рыданий, сотрясавших её хрупкое тело, наконец отступают, я могу позволить себе насладиться ощущением её рядом — она раскинулась на моей груди. Ничего жуткого, никаких нарушений её границ: я просто ценю присутствие моей Связанной, пока она спит и не хмурится на меня.

Её рука всё ещё обхватывает моё запястье. Словно сначала она собиралась его оттолкнуть, но потом боль прошла — и внезапно она вцепилась в него, будто боится, что я уберу руку. На ней старая мужская рубашка: воротник слишком широкий, из‑под него выглядывает плечо, а её голые ноги переплелись с моими. Я мог бы написать эссе о совершенстве её ног — о том, как сильно я хочу, чтобы они обхватили меня по‑настоящему. Она выше большинства девушек в своём классе, но всё равно кажется крошечной рядом со своими Связанными. Из‑за её характера я иногда забываю об этом, но сейчас, во сне, в ней чувствуется уязвимость.

Она уже — всё, о чём я когда‑либо мечтал, лежит в моих объятиях. Но когда она бормочет что‑то бессвязное во сне и поворачивается, зарываясь лицом в мою шею, а одна её нога закидывается на моё бедро, словно она отчаянно хочет забраться на меня целиком, — я почти теряю самообладание, и история, которую я рассказывал себе о том, какой я уважительный и терпеливый прямо сейчас, рассыпается в прах.

Я хочу, чтобы она забралась на меня. Хочу, чтобы она была подо мной. Хочу, чтобы она целовала меня, брала глубоко в рот этим своим острым язычком и тёрлась о каждый сантиметр моего тела. Я хочу её так, что это даже не имеет смысла, — но, чёрт возьми, я хочу всего этого с ней.

Тихий жалобный стон, который она издаёт, когда я отстраняюсь, — всё, что мне нужно услышать, чтобы убедиться: моя интуиция не подвела.

Моя Связанная жаждет меня так же сильно, как я жажду её — прямо сейчас. Она хочет меня сейчас так же сильно, как всегда, и чего бы это ни стоило, я выясню, что заставило её бежать. Какие бы угрозы ей ни угрожали, я их устраню — и буду наслаждаться каждой секундой этого.

Но сначала мне нужно позаботиться о ней. И как бы мне ни хотелось, я не могу провести весь день, удерживая её рядом, чтобы она не чувствовала боли. Меня всё ещё ждёт гора бумаг, а Киеран переместит меня на разведку через несколько часов. Мы так и не приблизились к поиску Усилителя, десятки Одарённых всё ещё пропали, наши меры безопасности нужно ужесточить, а любые бреши в защите — риск для Оли, что неприемлемо.

Это также мой шанс поговорить с ней. Надеюсь, её защита ослаблена настолько, что какая‑то информация проскользнёт сквозь барьеры — и я смогу выяснить, не вмешивается ли кто‑то ещё в дела нашей Группы Связанных.

Мне требуется полчаса, чтобы сбегать в ближайшую аптеку, наполнить пакет конфетами и снеками — такими, какие обычно держит под рукой Кири, — а также купить «Мидол», который ей нужен. Затем я мчусь обратно к моей Связанной.

Открыв дверь, я тихо закрываю её за собой — и оборачиваюсь, обнаруживая кровать пустой. Краем глаза я вижу, что моя Связанная не только проснулась, но уже приняла душ и всё ещё одевается. На ней рубашка и нижнее бельё, но её идеальные длинные ноги выставлены напоказ, и я не скрываю своего восхищения ими.

Когда она начинает суетиться, я протягиваю ей пакет, словно знак примирения:

— Я купил тебе нужные таблетки. Ещё взял грелку и немного вредной еды. Моя сестра живёт на конфетах, когда у неё ПМС, так что я подумал, тебе это тоже пригодится.

Моя Связанная просто стоит и моргает, на её щеках лёгкий румянец — сейчас он слишком соблазнителен.

— Зачем ты это сделал?

Я кладу пакет на её кровать, пока она вздрагивает и возвращается к одеванию. Румянец на её щеках становится ярче, она отворачивается от меня — но это лишь даёт мне вид на её ягодицы, пока она надевает джинсы. Это мучительно соблазнительное зрелище, которое я унесу с собой в могилу, запечатлев в душе.

Чёрт.

Держись плана, Шор.

— Я задам тебе вопрос, и хочу, чтобы ты ответила честно.

Поморщившись, она бросает на меня взгляд через плечо:

— И почему я должна отвечать?

Я усмехаюсь её сухому тону — такому непохожему на обычное бахвальство, которое она обычно демонстрирует:

— Я помог тебе прошлой ночью, разве нет? Это простой вопрос, ничего слишком навязчивого.

Какими бы ни были мои намерения, моя Связанная всегда видит во мне худшее, и напоминание о моей помощи прошлой ночью не исключение. Я не пытался намекнуть, что она мне что‑то должна, но она явно воспринимает это именно так — её глаза сужаются.

После паузы она медленно пожимает плечами:

— Я отвечу на то, что смогу. Не могу обещать большего.

Она глотает таблетку без воды — свидетельство того, насколько сильна её боль, — и садится на кровать, чтобы надеть обувь. Она двигается медленно, молчит, и хотя явно недовольна моей настойчивостью, она не сопротивляется. Я почти жалею о своём решении расспрашивать её, но тут уж ничего не поделаешь.

И нет смысла ходить вокруг да около:

— Ты хотела сбежать от нас или тебя заставили?

Замерев на секунду, словно это совсем не то, чего она ожидала, она наконец вздыхает и одаривает меня кривой улыбкой:

— Я отвечу, но ты всё равно не поверишь. У меня не было другого выбора. Я не могу сказать больше, не рискуя тобой и другими Связанными. Несмотря на то, что вы все думаете, всё, что я сделала, было ради вашей безопасности.

Правда.

Правда, до сути которой я буду добираться зубами и ногтями, потому что мой худший кошмар разворачивается на глазах, обнажая новый слой ужаса: кто‑то угрожает моей Связанной.

— Скажи мне, кто тебе угрожает.

Её губы сжимаются, она качает головой:

— Не могу сказать. Никому не могу.

— А если я пообещаю не рассказывать другим Связанным, ты скажешь мне тогда? Мы можем оставить это между нами, и я разберусь с проблемой.

Едко усмехнувшись, она накидывает сумку на плечо:

— Нокс — твой лучший друг, ты терпишь всю его чушь на этих дурацких ужинах. Ты обязательно ему расскажешь. Да и неважно. Я не могу тебе сказать.

Конечно, Нокс испортит этот шанс наконец получить хоть какие‑то ответы от моей Связанной — ведь он приложил руку к каждому шагу назад с момента, как мы её нашли.

Оли делает шаг к двери, но я не хочу упускать этот шанс — мои руки хватают её за плечи, прежде чем я успеваю обдумать этот поступок.

Её дыхание вырывается из груди, словно она загнанная добыча, сердце бьётся так бешено, что я вижу неистовый пульс в ямке на её горле.

Я жду, пока она почти не сломается, прежде чем вручить ей кредитную карту, засовывая её в карман, потому что не могу иначе:

— Это твоё. Используй её для всего, что тебе нужно, с этого момента. Заказывай еду, таблетки, новую чёртову кровать — мне всё равно. Просто используй её.

Она тяжело сглатывает — я явно застал её врасплох, — и на её лице появляется хмурое выражение, пока она пытается подобрать слова:

— Зачем ты это делаешь? Я не хочу ничего брать у тебя. Если бы ты просто заставил Норта позволить мне найти работу, я бы сама о себе позаботилась.

Правда — но мне это ненавистно.

Я хочу, чтобы она брала у меня всё: обеспечивать мою Связанную — честь и долг, которые я намерен исполнить. Единственное, что удерживает меня от потери самообладания, — нотка стыда в её словах.

Она не сомневается во мне или моей преданности моей Связанной — она чувствует себя недостойной.

Скрежеща зубами от разочарования, я с трудом сохраняю ровный тон:

— Пообещай, что воспользуешься ей, если понадобится.

Она закатывает глаза, пытаясь разозлить меня, — и наконец это срабатывает.

— Хорошо.

Ложь.

Она вырывает руку из моей хватки, но я едва даю ей сделать шаг к двери, прежде чем снова хватаю — на этот раз разворачиваю и прижимаюсь к ней. Когда каждый идеальный сантиметр её тела вновь прижимается ко мне, я вознаграждён ещё одним таким же идеальным вздохом. Это почти отвлекает меня от гнева, но я не выпущу её из комнаты, пока не буду уверен, что о ней позаботились.

— Скажи это и имей это в виду. Нет ничего хуже лжеца.

Её горло дёргается, когда она сглатывает, а затем я слышу её прерывистый голос — он поджигает мою кровь:

— Я воспользуюсь ей, если придётся, но всё равно хочу иметь собственную работу.

Решимость в её глазах горит, как яркое пламя, — искушение, подобного которому я ещё не испытывал. Я не могу удержаться и касаюсь её ещё немного — её щека такая мягкая под моими пальцами.

Чёрт.

Мне нужно найти тему, чтобы разжечь это пламя ещё сильнее — чтобы я мог его видеть, но также чтобы она оттолкнула меня, потому что изгиб её губ сейчас слишком, чёрт возьми, соблазнителен.

Дрейвены.

Нужно поговорить об одном из этих подонков — это всегда заставляет её закипать от злости. В последнее время это и меня здорово злит, но нужно что‑то делать, и быстро.

— Норт никогда снова не рискнёт тебя потерять. Не думаю, что он когда‑либо позволит тебе найти работу, но если ты попросишь его напрямую, я буду на твоей стороне.

Она не отталкивает меня. Вместо этого она глубоко вздыхает — её грудь прижимается к моей, — и меня накрывает сотней воспоминаний о том, как она лежала на мне прошлой ночью, о том тихом стоне, который она издала… Я сейчас сойду с ума…

Мой телефон вибрирует, разрывая туман, в который я стремительно погружался. Выругавшись, я наконец отстраняюсь от неё:

— Собирай свои вещи, я отвезу тебя в столовую.

По пути из общежития она молчит, бросая взгляды на других студентов. Пока она не язвит в мой адрес, я пользуюсь возможностью просканировать мысли и реакции всех, мимо кого мы проходим, — и мой список наблюдения растёт. Хотя никто не думает ни о чём откровенно угрожающем — я бы сразу с ними разобрался, если бы было так, — вокруг всё ещё слишком много зависти и невежественных суждений.

Оли двигается медленнее обычного — всё ещё чувствует боль, несмотря на таблетки, — и я подстраиваюсь под её темп на всём пути, отказываясь отставать от неё больше чем на полшага. Я всё ещё чувствую запах её шампуня на своей рубашке, слабый, но уловимый аромат её кожи — и я почти злюсь при мысли о том, что сегодня придётся делить её с остальными Дрейвенами.

Такая собственническая черта обычно присуща ворчливому Норту, но я ничего не могу с собой поделать.

Оли немного неуклюже садится в машину, но по‑прежнему молчит, даже когда я подъезжаю к месту высадки на кампусе. Хмурясь, я проверяю, что персонал Так всё ещё на своих постах — готов снова рвануть назад и отказаться отпускать её на занятия сегодня, если появится хоть малейший шанс.

Они все здесь, чёрт побери.

Оли дважды прочищает горло, словно нервничает или пытается подобрать нужные слова:

— Я действительно ценю…

Не отрывая глаз от периметра, я перебиваю её:

— Ты снова попытаешься сбежать?

Хмурясь на меня, она потирает затылок, прежде чем издать мучительный вздох:

— Нет.

Этот чёртов GPS‑чип… Я и ненавижу его, и не могу вынести мысли о его удалении — пока. Может, если нам удастся выстроить между нами какое‑то доверие, она расскажет мне, что, чёрт возьми, с ней на самом деле произошло. Если я выясню, что или кто её так напугал, и уничтожу этого мерзавца, я смогу вытащить эту штуку из неё.

— Ты бы сбежала, если бы мы не могли тебя отследить?

Её голос хриплый, она смотрит на свои колени, словно эти слова причиняют ей боль:

— Мне пришлось бы сбежать. Так будет лучше.

Правда.

Она верит в это каждой клеточкой своего существа. Независимо от того, является ли это объективной правдой, это её правда — и сейчас это главное. Настоящий враг, с которым мне нужно разобраться, — именно это. Заставить мою Связанную поверить, что независимо от опасности, независимо от того, кто за нами охотится, независимо от того, что поставлено на карту, она может доверять мне — что я встречу это вместе с ней. Она может положиться на меня, когда будет иметь дело с уязвлённой гордостью Норта, или когда Нокс начнёт свою чушь, или когда Совет попытается вмешаться. Ещё лучше — она может доверять мне, чтобы я защитил её, когда придёт Сопротивление.

Как, чёрт возьми, я собираюсь это сделать… ну, вот в чём настоящая проблема. Особенно когда она категорически против того, чтобы хоть немного открыться мне. Я смертельно устал быть терпеливым, но, похоже, это единственный вариант, который у меня есть.