Моя мать играла в те же игры.

Прятала монстра, таящегося внутри, завёртывая свои садистские наклонности в оболочку хрупкой женщины, разыгрывала беспомощность и уязвимость, чтобы никто даже не догадался о глубине порока внутри неё, и льстила объекту своих желаний, чтобы никто не заподозрил той жестокости, к которой она всегда так стремилась.

Даже когда мой разум погружается в водоворот мыслей, мой Дар и Узы остаются под контролем в моей груди.

Когда я чувствую, что хватка над рассудком начинает ослабевать, я инстинктивно проверяю барьеры в сознании. Гриф всегда был непреклонен в отношении моих границ, но он не может не улавливать кое‑что из того, что мой разум проецирует. Хотя это случается редко, такое уже было, и однажды он даже случайно оказался в моём сознании из‑за силы моей реакции на травму.

Если бы он увидел работу моего разума сейчас, ему стало бы ясно: внутри моей кожи живут два существа. Возможно, я не контролирую себя, свои мысли или тени, но Узы держат всё под контролем за меня.

Узы оберегают нас обоих.

Когда она заставляет мой взгляд — наш взгляд — вернуться к сжавшейся девушке, меня поражает тошнотворное осознание: теперь она оберегает не только нас двоих, но и нашу Связанную.

«Если они узнают о нас, что они сделают с ней?»

Я мгновенно давясь желчью, рефлекторно проглатываю её, хватаю стул и натягиваю на лицо усмешку. Я убеждён, что Узы позволяют это только потому, что не понимают эмоций — они никогда не могли по‑настоящему постичь человечность, — ведь они всё ещё не дают мне отвести взгляд от девушки.

А я отчаянно хочу отвести от неё взгляд.

Тем более когда она снова поднимает глаза и медленно оценивает каждого из нас: сначала Грифа, затем Гейба. На Норте она слегка запинается — что‑то в моём брате пробивает её и без того повреждённую оболочку, — прежде чем снова посмотреть на меня.

На этот раз я готов к реакции моей Связанной.

«Если ты сделаешь что‑то с ней — если мы поступим вопреки ожиданиям Норта и Грифа — они убьют нас обоих. Что бы они ни говорили, они принадлежат этой девушке».

Ей это совсем не нравится, но она замирает достаточно надолго, чтобы я смог вернуть себе немного контроля, прежде чем она наконец отвечает: «Они не могут нас убить. Никто не может — теперь, когда у нас есть она».

«Чёрт возьми, эта девушка никогда не получит меня. Только через мой труп».

Невозможно лгать Узам, живущим в твоём собственном разуме, я это отлично знаю. Но есть много истин, которые она тоже не может отрицать.

«Она не хочет нас, а я не хочу её. Я скорее умру, чем прикоснусь к ней».

Я всё ещё полностью поглощён борьбой с кипящим кошмаром внутри себя, когда Гейб фыркает и резко бросает:

— Нам вообще стоит спрашивать, где, чёрт возьми, ты была? Или почему сбежала?

Её дыхание меняется — моё восприятие её обостряется до остроты лезвия, — но она не отвечает ему. Её взгляд продолжает метаться между нами, словно она пытается понять, кто из нас окажется слабым звеном, где она сможет найти точку входа в наши умы, чтобы полностью разрушить Группу Связанных.

Гейбу девятнадцать. Он потерял отца во время атаки, затем мать — из‑за угасания, вызванного горем Связанных, — и только что провёл два дня, устраняя последствия ударов Сопротивления. Он не спал, не ел, не прошёл разбор полётов, ни разу не пожаловался и не поставил под сомнение ни один приказ. Я не так близок с ним, как с Грифом, но это связано исключительно с разницей в возрасте, а не с его характером.

Он заслуживает лучшего, чем эта жалкая девушка.

Норт тоже это видит и отвлекает её внимание от Гейба с помощью безупречной маски советника, которую он довёл до совершенства:

— Тебя было очень трудно найти. Я потратил уйму ресурсов, чтобы тебя отыскать.

Она начинает выглядеть так, будто вот‑вот заплачет, будто какие‑то слёзы помогут ей выкрутиться, и я слишком обеспокоен тем, что она права, чтобы позволить этому случиться без единого слова:

— Мне было интересно, как ты выживала там. Предполагаю, ты продавала себя — больше тебе нечего предложить. Мне придётся дождаться результатов тестов, прежде чем завершить Связь и получить то, что мне причитается от тебя.

Она тут же сбрасывает вид несчастной девочки — в её глазах вспыхивает возмущённый огонь, мгновенно сжигающий слёзы, и нет сомнений, что они были лишь частью её уловки, чтобы выпутаться из неприятностей. Она в ярости от того, что я раскусил её маленькие игры разума, но она понятия не имеет, что я в них лучше, чем она когда‑либо сможет надеяться.

Моя мать позаботилась об этом.

Она практически рычит сквозь стиснутые зубы:

— Это предполагает, что я хочу, чтобы ты ко мне прикасался. Чёрта с два, Дрейвен.

Она плохо переносит отказ, и подстёгивать её эго невероятно приятно, особенно когда она реагирует вот так:

— И как именно ты остановишь меня, Связанная? В анализе крови не проявилась твоя способность — какие козыри ты от нас скрываешь? Или ты неодарённая и просто пустая трата места?

Насилие, вспыхивающее в её глазах, действует на меня и мои Узы, как наркотик, но по совершенно разным причинам. Узы жаждут кровожадной Связанной, которая разделит с нами жизнь.

Я хочу использовать это насилие, чтобы уничтожить её.

Гриф едва заметно меняет позу, достаточно, чтобы предупредить меня: он недоволен моими словами и вмешается, если я не заткнусь. Гейб бросает взгляды на нас обоих, не скрывая беспокойства, но девушка просто смотрит на меня. Она не моргает, не отступает, и я удерживаю этот пронзительный голубой взгляд, пока не убеждаюсь, что она точно знает, насколько я её ненавижу.

Она вздрагивает, когда Норт хлопает конвертом по столу, — мой брат отвлекает её внимание и, пристально глядя на неё, пододвигает конверт.

— Этот телефон должен быть при тебе постоянно. Если я позвоню, ты ответишь. Если мне придётся звонить второй раз, тебя ждут серьёзные неприятности. Если ты не возьмёшь трубку, я буду считать, что ты либо сбежала, либо тебя похитили, — и я брошу на твои поиски все ресурсы, находящиеся в моём распоряжении. Это понятно, Фэллоуз?

Её глаза сужаются — она снова потрясена, — прежде чем она цедит сквозь стиснутые зубы:

— Понятно.

Я усмехаюсь, наслаждаясь её яростной покорностью под натиском его слов:

— Ты довольно сговорчива с ним. Похоже, всё‑таки придётся тебе вступить в Связь, брат.

Бросив на меня взгляд отвращения, не уступающий моему собственному, она резко отвечает:

— Я не прикоснусь ни к одному из вас. Если вы попробуете хотя бы пальцем меня коснуться, вы совершите преступление — и я с радостью встану перед Советом и расскажу им, насколько сильно я не хочу никого из вас.

«Если бы это было правдой…»

Вспышка в её глазах, когда Гейб практически выбегает из комнаты, доказывает, что она лжёт — как и все они. И меня наполняет чувство торжества.

Я никогда не окажусь во власти другой Связанной. Неважно, насколько привлекательна её оболочка.

***

В тот момент, когда дверь комнаты для допросов запирается за нами, Норт резко бросает:

— Она лжёт.

Гриф не отвечает ему, даже не вздрагивает в нашу сторону, но ему и не нужно — я безошибочно считываю волны гнева, исходящие от него: мы слишком давно знаем друг друга. Он кипит из‑за негласного вопроса, повисшего в воздухе, который задал мой брат.

— Я уже говорил тебе, каковы мои границы, когда речь идёт о нашей Связанной, Дрейвен. Разбирайся сам.

Я усмехаюсь, но Норт лишь бросает на меня неодобрительный взгляд за спиной Грифа и отвечает:

— Да, я помню. Просто надеялся, что ты будешь открыт к переговорам, учитывая серьёзность этой… ситуации.

Я не вижу в этой ситуации ничего серьёзного — ни для них, ни для кого‑либо ещё, кроме меня.

Они оба уже млеют перед ней, как влюблённые идиоты, буквально вытанцовывают, чтобы освободить в наших жизнях место для её яда. Чёрт, она могла бы попросить моего брата вырвать сердце из груди — и этот идиот, уверен, тут же принялся бы его вырезать для неё.

Какие бы слухи о Группе Связанных Дрейвенов ни заставили её бежать, они нейтрализуются в тот момент, как она это поймёт, и всё это бегство и прятки закончатся… оставив меня загнанным в угол манипулятивной Связанной: она будет требовать, забирать и унижать.

Никогда больше.

Мои глаза вспыхивают чёрным, пока я сдерживаю свои Узы: её требования относительно девушки уже невыносимо навязчивы и с ними трудно бороться. Чтобы прогнать туман паники из разума, мне приходится сжать кулак и ощутить напряжение в плохо заживших пальцах.

Я замечаю, что оба они бросают взгляды на мои руки, и с рыком раздражения засовываю их в карманы — это заставляет их резко отвернуться от меня. Это не страх и даже не почтение, а беспокойство, что я «сорвусь» — ужас, который никто из них не хочет высвободить так близко к их драгоценной маленькой Связанной. Особенно после того, как они наблюдали за нашим взаимодействием и теперь точно знают: моё отвращение к Связанной чудесным образом не исчезло из‑за её присутствия.

Как будто это вообще возможно.

Гриф прочищает горло:

— Независимо от того, что она сделала, я не переступлю эту черту.

Норт делает несколько тщательно контролируемых вдохов:

— Я понимаю твои рассуждения, однако…

— Никаких «однако», Норт. Мне всё равно, что она сделала, потому что дело не в ней. Дело во мне и моих границах. Я не стану тем типом Связанного, который использует свои способности против неё. Я не могу контролировать то, что знаю, когда она лжёт, но могу контролировать это. Я ничего не скажу — если только её жизнь или наши жизни не окажутся в непосредственной опасности.

Когда Норт снова открывает рот, а его губы уже кривятся в рычании, Гриф снова перебивает его резким тоном:

— Непосредственная опасность, Норт, а не бесконечная чушь, в которой мы существуем каждый чёртов день.

Словно вспомнив о потерянном личном составе Тактической Команды и членах Совета, которые уже звонят ему, чтобы ныть о повышенных мерах безопасности, Норт разворачивается на каблуках и уходит — без сомнения, в свой кабинет. Мои ноги невольно подстраиваются под его шаг, и я подавляю рык раздражения из‑за того, что мои Узы вынуждают меня оставаться в здании теперь, когда знают, что она здесь.

Двери лифта закрываются за мной и Нортом, оставляя Грифа позади без единого слова — так мой старейший друг может беспрепятственно хмуриться сквозь одностороннее стекло на мой самый страшный кошмар, ставший реальностью.

— Что могло заставить её волосы так измениться?

Я даже не хочу смотреть на влюблённое лицо брата — желудок уже скручивает от затаённой боли в его голосе.

— Не знаю и мне всё равно.

Это выводит его из себя — сегодня его терпение на исходе, — но он ждёт, пока голос не станет ровным, прежде чем попробовать снова:

— Возможно, я не считаю, что она представляет опасность для тебя, Нокс, но я согласен: она не та аномалия, за которую себя выдаёт. Не знаю, как она скрывает свой Дар от нас, но уверен: её волосы — ключ. Должны быть; я никогда не видел ничего подобного, но моим Узам это нравится.

Норт никогда не говорит о своих Узах.

Он делает всё возможное, чтобы притворяться, будто мы столь же спокойны и нормальны, как и остальное сообщество Одарённых. В моём животе зарождается зерно тревоги. Если он обсуждает это со мной сейчас, всё куда серьёзнее, чем он пытается показать. Когда мои Узы одобряют мысль о том, чтобы оставить девушку здесь с ним, а мне вернуться к своим записям в поисках ответа на его вопрос, мои подозрения только крепнут.

Она может быть создана для нашего уничтожения, но я не собираюсь лежать и смотреть, как это происходит. Я скорее сожгу нас всех дотла, чем окажусь с ней в ловушке.

ТРИ

ГЕЙБ

Последнее, чего мне хочется после того, как моё сердце буквально вырвали из груди — и сделала это моя собственная Связанная, — идти в комнату для разбора полётов и рассказывать о том, что я сделал с теми разведчиками Сопротивления. Но я всё равно это делаю.

Я сижу возле кабинета больше часа, пока Норт и другие старшие тактико‑оперативники не приходят, чтобы задать мне стандартный набор вопросов. Впрочем, Норт молодец — он берёт на себя большую часть этой ерунды. Я никогда не спрашивал его, кто ведёт разбор его собственных миссий и пользуется ли он такими же привилегиями, но сегодня я чертовски благодарен за его вмешательство.

Когда он наконец просит остальных уйти, заявив, что отчёт более чем достаточен, он остаётся на месте — и я без слов понимаю, что мне нужно сделать то же самое.

Как только дверь плотно закрывается за остальными оперативниками, Норт вздыхает так, будто весь мир попал в его чёрный список, а затем поднимает взгляд, встречаясь со мной глазами:

— Как ты на самом деле себя чувствуешь?

Вся теплота и лёгкая улыбка, которые только что были на его лице, исчезли. Но, несмотря на крутой график обучения, я уже свободно разбираюсь в запутанных и сложных манерах Дрейвенов. Посторонние видят лишь фасад — безмятежного и невозмутимого члена совета, спокойного человека с аурой безобидности, из‑за которой вы быстро начинаете сомневаться в слухах, окружающих его родословную.

Только те, кому Норт доверяет больше всего, могут увидеть за тщательно выстроенным образом того, кем он является на самом деле: беспощадно преданного и жёсткого опекуна. То есть, несмотря на жёсткий тон его голоса и холодный взгляд, я точно знаю: сейчас он готов натравить какое‑нибудь кошмарное создание на кого угодно за то, что меня ввергли в такое отчаяние.

Если бы только виновником не была наша Связанная.

Проблема в том, что от этого я чувствую себя ещё более жалким. Остальные члены нашей обречённой Группы Связанных держались в той комнате для допросов куда лучше, чем я, — никто больше не сорвался, чтобы вывернуть наружу всё содержимое своего желудка.

Я закрываю лицо руками, чтобы не смотреть на него.