Когда я открываю рот, она перебивает меня:

— Оставь нас.

Ей даже не нужно обращаться к кому‑либо из персонала — все понимают по её тону, что она говорит со всей комнатой. Меньше чем через секунду я остаюсь с ней наедине — в пяти шагах друг от друга, но это может быть и в милях, настолько изолирующим кажется мне сейчас её поведение.

Отрываясь от её взгляда, я поворачиваюсь, чтобы уйти, прежде чем начнутся её драмы:

— Что бы ни случилось, я к этому не причастен, и мне, чёрт возьми, всё равно…

Она пересекает комнату и шипит на меня, прежде чем я успеваю уйти, хватает меня за руку и дёргает обратно, чтобы я посмотрел на неё, а затем швыряет лист бумаги мне на грудь:

— Это имеет прямое отношение к тебе, Атлас. Это была та мерзкая Группа Связанных, которая возглавила атаку!

Чёрт.

Я просматриваю страницу, которую она мне дала, и это не просто разведка или небольшие спасательные операции, которые обычно раздражают отца, но не меняют ситуацию в пользу Дэвиса. Было уничтожено восемь точек сброса, что лишило ресурсов линии, игравшие ключевую роль в расширении лагерей перевоспитания. Также почти нет записей с камер наблюдения об этих атаках — благодаря тому, чёрт побери, что используют Дрейвены, чтобы затемнить видео, поэтому они не могут найти бреши в безопасности и устранить их.

Вот что имел в виду Дрейвен, когда говорил, что у него есть более «насущные» проблемы.

Чёрт, я всё равно не собираюсь его оправдывать, как бы впечатляюще это ни было на самом деле. Боже, подумать только, насколько плохо организована их сторона, как последствия их победы в семидесятых привели к годам страха и отчаяния, ставших питательной средой для Одарённых вроде Дэвиса и моего отца, чтобы эксплуатировать это, — и всё же им удалось… это.

Может быть, страх, который Одарённые испытывают при одном упоминании имени Дрейвен, не так уж и жалок в конце концов.

Я растягиваю губы в ухмылке:

— Какая жалость для больших планов отца, мама, но ко мне это не имеет никакого отношения.

Её глаза снова сужаются, но когда она открывает рот, на этот раз перебиваю её я:

— Я всё равно скоро уезжаю, так что мне, в общем‑то, всё равно на детали.

Она хмурится, её ногти впиваются в мою руку так сильно, что, уверен, без моего Дара остались бы синяки:

— Не будь таким безрассудным и глупым, Атлас! Я воспитывала тебя лучше, и пора бы тебе это вспомнить. Ты погубишь нас обоих, действуя без раздумий.

Фыркнув, я вырываю руку из её хватки:

— Они не могут меня убить, и мне наплевать, что случится с тобой.

Её взгляд гаснет, и прежняя версия меня почувствовала бы себя дерьмово, но я напоминаю себе, что тот я — и глуп, и мёртв. Эта женщина видела, как мою Связанную пытали. Она видела, как ребёнок терпит это насилие, и ни разу ничего не почувствовала.

Она — чёртов монстр.

Я успеваю сделать ещё несколько шагов, прежде чем она резко бросает:

— Они ищут Усилитель, Атлас. Точки сброса — всего лишь отвлекающий манёвр. Они нашли достаточно информации о нём, чтобы начать охоту — вот чего стоила нам твоя слабость к этой глупой девчонке!

Мой Дар мгновенно оживает, глаза вспыхивают белым, требуя её крови на моих руках. Я разворачиваюсь на каблуках и подхожу к ней, практически дрожа от ярости, пока Дар наполняет моё тело и угрожает расколоть мрамор под ногами с каждым шагом.

Мама отступает назад — так же, как она делает, когда отец в ярости, — и мой желудок резко сжимается. Я отказываюсь быть таким человеком. Я отказываюсь быть кем‑то похожим на него, продавать свою душу ради жадности и власти, злоупотреблять теми, кого я должен любить и защищать больше всего.

Мой самоконтроль снова берёт верх над гневом.

Этот взгляд достаточно, чтобы остановить меня от пересечения черты, которую я никогда не смогу вернуть, никогда не смогу стереть пятно с себя, никогда не смогу вынести, если моя Связанная узнает обо мне такое. Он напоминает мне, что, как бы сильно я ни презирал своего отца, мы разделяем ДНК, и если я не буду контролировать себя, я закончу таким же злым куском дерьма, как и он.

Мои выборы имеют значение. Только я могу решить, кем я стану.

Сделав глубокий вдох, я заставляю свой голос звучать низко и ровно, хотя он определённо не звучит дружелюбно:

— Я ненавижу видеть тебя. Ты вызываешь у меня отвращение, как и тот мужчина, как все в этом доме и в этой семье — я не хочу иметь с вами ничего общего. Когда я оставлю вас всех позади, я никогда не вернусь. Если мы когда‑нибудь снова встретимся, просто знай: мы будем по разные стороны войны, потому что ты — кусок дерьма, а я отказываюсь быть таким же.

Её глаза становятся стальными, но я качаю головой:

— Это не слепое преклонение перед Связанной. Это вопрос принципа: ты вызываешь у меня отвращение. Если бы мне пришлось выбирать между своей жизнью и моей Связанной, я бы каждый раз выбирал её.

Она фыркает, но явно начинает отчаиваться:

— Атлас, она не поступит так же…

Мой гнев взрывается, и я практически кричу на неё:

— Два года, мама! Её пытал этот больной ублюдок два года — и она ни разу не произнесла моего имени!

Она снова отступает, а я отворачиваюсь от неё. Внутри всё ещё бурлит от гнева, стыда и сотни других эмоций. Я ненавижу её, ненавижу то, как обращаюсь с ней, ненавижу каждую мелочь в этой ситуации — и ещё сильнее ненавижу её за то, что она поставила меня в такое положение, даже не подумав о том, что это сделает со мной.

Над нами раздаются голоса — достаточно громко, чтобы стало ясно: это семья, потому что ни один из слуг здесь не рискнул бы вызвать гнев моего отца. Этот звук немного приводит меня в чувство.

Я делаю ещё один вдох и понижаю голос, чтобы никто больше не мог меня подслушать:

— Даже после того, как Дэвис сказал моей Связанной, что начнёт отрубать ей конечности, расчленять её, как чёртову лабораторную крысу, она не произнесла ни слова… и даже не подумала обо мне там, где этот больной ублюдок мог бы это найти. Ты ничего не скажешь, что изменит моё решение. Либо зови своего ублюдка из Группы Связанных и его банду психопатов‑милитаристов, чтобы они забрали меня прямо сейчас, либо уйди с моего пути. Я больше не собираюсь слушать твой бред.

Я поднимаю глаза и вижу, что к нам направляются моя сестра Аурелиа и её мама Рэйчел. Мама мгновенно возвращается к своему неизменно холодному образу, жестом приглашая их следовать за ней, а затем бросает на меня твёрдый взгляд:

— Не понимаю, почему вы все не умеете считать время. Мы опаздываем к ужину.

Рэйчел не говорит маме, чтобы та отвалила или перестала вести себя так, будто она выше её. Она никогда так не делает. Вместо этого она бормочет извинения и опускает голову, пока мы, словно послушные дети, следуем в столовую. Кожа зудит от разочарования, но теперь, когда на меня смотрят посторонние, я не могу просто уйти, как хотелось бы. Вместо этого я готовлюсь к очередному семейному ужину — очередному кошмару.

Аурелиа садится на своё обычное место. Стулья для её Связанных пустуют, из‑за чего она выглядит так, будто её выбросило в открытое море в одиночку. Она не кажется слишком расстроенной из‑за их отсутствия, и я надеюсь, что эти ублюдки вообще не появятся. Я сажусь напротив неё на своё место, изо всех сил стараясь сохранить на лице высокомерную маску, пока один из слуг подходит, чтобы разложить салфетку у меня на коленях.

Мама начинает злобно бормотать о том, что отец тоже ещё не пришёл, а затем демонстративно вздыхает, будто беспокоится о здоровье этого ублюдка, прежде чем отправиться за ним. Если повезёт, он затеет с ней спор, который продлится достаточно долго, чтобы я успел поесть и улизнуть.

Рэйчел, похоже, молится о том же:

— Я сообщу шеф‑повару, что мы готовы есть. Скажу ему, что аппетит к тебе вернулся, Аурелиа.

Моя сестра уже много лет принимает коктейль из антидепрессантов и стабилизаторов настроения — с тех пор, как впервые переехала со своей Группой Связанных. Именно поэтому они теперь живут здесь, вернулись туда, где её мама может присматривать за ней днём. Питер хочет детей, а мой отец хочет, чтобы имя Бэссинджер продолжилось, — и каждый Целитель, которого они посылали к Аурелии, говорил одно и то же: её тело находится под слишком сильным стрессом, чтобы выносить ребёнка.

Но это не останавливает ни одного из них от того, чтобы причинять ей боль.

В тот момент, когда её мама выходит из столовой, плечи Аурелиа опускаются. Похоже, она держалась ради мамы, играла роль послушной дочери, усердно старающейся полностью восстановиться, но тяжесть этой роли слишком тяжела, чтобы её удерживать, когда я — единственный свидетель.

В детстве мы были близки… до того, как она Связала себя. После этого всё в Аурелиа изменилось. Она стала эмоциональной, замкнутой, постоянно уставшей, независимо от того, сколько спит. Ещё она начинает параноить по некоторым поводам и попадает в петли мыслей, из которых не может выбраться. Её мания становится настолько сильной, что она перестаёт принимать лекарства и есть, пока не возвращается к маме.

Одна из её навязчивых идей — моя Связанная. В частности, тот факт, что она — Центральная Связанная, которую отец не одобрил и из‑за которой я сбежал от него. Аурелиа не знает, кто она на самом деле, и не знает, что её нашли. Она понятия не имеет, что такое испытания Бесконечного Оружия, но она ухватилась за мысль, что моя Связанная — угроза для нас всех.

Даже сейчас я говорю себе, что Аурелиа просто беспокоится за своего младшего брата и боится, что моя история закончится так же, как её, — но этого не будет. Я не позволю боли и страданиям, через которые прошла Оли, оказаться напрасными. Я никогда не допущу, чтобы наша зарождающаяся дружба превратилась в трагическую Связь… даже если мне придётся собственноручно убить каждого члена Сопротивления.

Я не хочу говорить о своей идеальной Связанной с моей сломленной сестрой — даже если бы она не представляла угрозы для моей Связанной со стороны Сопротивления. Но по тому, как она смотрит на меня, ясно: она снова начнёт донимать меня расспросами о ней.

Я провожу рукой по глазам:

— Пожалуйста, не начинай. Сейчас я правда не могу говорить о Связях.

Официанты начинают выносить тарелки с едой, но наших родителей всё ещё нигде не видно. Я наполняю свою тарелку, прежде чем они успевают всё расставить, — твёрдо намерен убраться к чёрту из этой комнаты. Аурелиа ждёт, пока мы снова останемся одни, и только тогда наконец говорит:

— Я слышала, как ты разговаривал с мамой, знаешь ли.

Чёрт.

У меня внутри всё обрывается. Аурелиа лишь качает головой:

— Ты думаешь, я ничего не знала о ней, Атлас? Я не такая глупая, как отец всем говорит.

Голова кружится так сильно, что кажется, меня сейчас вырвет, — но я ещё не успел откусить ни кусочка, и это единственное, что меня спасает.

Голос у меня хриплый, но я могу придумать лишь одну фразу в ответ:

— Я никогда не считал тебя глупой, Рей.

Она смотрит на меня минуту, её взгляд буравит меня насквозь, несмотря на то, насколько потухшие у неё глаза:

— Но ты всё равно не прислушаешься к моим предупреждениям, да? Не все Связи хорошие, Атлас. Некоторые — настоящий ад на Земле, и становится только хуже, когда ты уже Связал себя с ними.

Её голос срывается, она опускает голову, а у меня сжимается горло, пока я смотрю, как она берёт себя в руки, чтобы продолжить:

— Моя жизнь — полный кошмар, и всем на это наплевать! То есть, а кому это нужно? Кто вообще поверит, что неуязвимая женщина — Бэссинджер, чёрт возьми, — терпит насилие от своего Связанного? Никто. Ни единая душа. А я застряла в этом кошмаре, день за днём. Теряю рассудок, пока они ищут врачей, чтобы выписать мне транквилизаторы и заглушить все чувства, потому что проблема, видите ли, во мне, а не в взрослых мужчинах, которые меня калечат, и уж точно не в моём отце, который без малейших сомнений отдал свою семнадцатилетнюю дочь им в руки.

Мы оба знаем, кого из её Связанной Группы она не включает в число тех, кого презирает.

Джерихо на месяц младше Аурелиа, и им обоим было по девятнадцать, когда он вошёл в её Группу Связанных. Я много раз слышал, как отец говорил об этом — сначала среди ближайших союзников и соратников в Сопротивлении, а вскоре уже любому, кто готов был слушать:

— Этот парень — идиот. Он бы дал мне всё, о чём я попрошу, ради шанса побыть с девушкой.

Если бы я мог навсегда стереть это воспоминание из памяти, я бы так и сделал. Если бы я мог полностью стереть из жизни своего отца, я бы не колебался ни секунды.

С трудом сглотнув, я отодвигаю от себя тарелку:

— Так что ты собираешься делать, Рей?

Прозвище снова срывается с моих губ, хотя я не называл её так уже много лет. Использование его сейчас можно было бы списать на инстинкт выживания, но хрипота в моём голосе слишком искренняя, чтобы это отрицать. Она могла бы прямо сейчас выдать меня отцу — и на этом бы всё закончилось. Чёрт, она могла бы использовать меня как разменную монету, чтобы заслужить благосклонность и вырваться из той нищеты, в которой оказалась.

Она долго смотрит на меня через стол, её глаза — потускневшая версия моих собственных. Словно из неё выдавили всю жизнь, оставив лишь оболочку той сестры, которую я когда‑то знал. Я не понимаю, как Рэйчел это выдерживает, как моя мать может смотреть на неё и ничего не предпринимать.

Может, я и её единственный биологический ребёнок, но Группы Связанных должны заботиться обо всех детях, а не только о тех, с кем есть генетическая связь. Пока я думаю об этом, мне хочется рассмеяться над собственной наивностью. Мой отец высмеял бы любого, кто оказался настолько глуп, чтобы высказать такое мнение в его присутствии. Но он ещё и один из тех ублюдков, кто считает, что женщина не должна быть Центральной Связанной… словно это какой‑то выбор, а я опозорил имя Бэссинджер.

Я чертовски ненавижу этого человека.

Наконец Аурелиа говорит, её голос — едва ли громче шёпота: