— Ты же знаешь, что некоторые Связанные пропадают, верно? Так вот, прошлой ночью забрали ещё троих. Четвёртого нашли мёртвым.

Она ждёт, пока мы оба сядем за наш обычный стол, прежде чем заговорить снова:

— Ты знал человека, который погиб?

Теперь я точно не смогу есть — не с этим осторожным тоном, который она использует; если бы я не знал лучше, я бы назвал его нежным. Чего бы я только не отдал, чтобы она всегда говорила со мной таким голосом. Я провожу рукой по лицу и вздыхаю, побеждённый всей этой неразберихой, в которой мы застряли. Я могу говорить о Брее, только если дистанцируюсь от него и его смерти — иначе я закричу, заплачу или меня вырвет прямо здесь, посреди столовой, на глазах у сотен других студентов, и разве это не будет чёртов кошмар?

— Он был в футбольной команде со мной. Он был одним из старшеклассников, но взял меня под своё крыло, потому что сам был Оборотнем и знал, как тяжело контролировать превращение в такой жёсткой игре.

Она выглядит физически плохо.

Сглотнув раз, потом ещё раз, она хрипло произносит:

— Мне жаль. Я знаю, каково это — потерять кого‑то такого. Мне правда жаль.

Мне хватает секунды, чтобы вспомнить: она потеряла родителей в юном возрасте — даже раньше, чем я потерял отца. Наконец найти способ сблизиться с моей Связанной должно было выглядеть совсем не так. Горе борется со страхом на её лице, и я ненавижу, что она это чувствует, ненавижу, что точно знаю, насколько тяжела эта ноша.

Тряхнув головой, будто это может прояснить мои мысли, я из‑за этого разрушительного опыта, который мы оба пережили, немного раскрываюсь:

— Брейден был хорошим парнем; он этого не заслуживал. Очевидно, его убили, потому что он пытался помешать им забрать остальных. Сопротивление не охотится за Оборотнями. Одну из его Связанных забрали, и я хотел бы её вернуть. Я знаю, что он мёртв и для него это уже не имеет значения, но ради его памяти я хотел бы её вернуть.

Я не могу смотреть на лёгкую дрожь её пальцев, не совершив какой‑нибудь глупости, поэтому заставляю себя перевести взгляд на тарелку перед собой и принимаюсь за еду. После минуты молчания моя Связанная делает то же самое, и мы впервые с тех пор, как её притащили сюда, мирно едим вместе. Я бы не назвал это приятным опытом, но крошечная, предательская часть моего сердца надеется, что это хороший знак.

Затем из ниоткуда появляется Сейдж, садится рядом с моей Связанной — и всё портит.

— Значит, ты слышала про Брейдена? — шепчет она Оли, и моя Связанная кивает в ответ.

Сейдж ждёт, пока проглотит, прежде чем прошептать в ответ:

— Райли в порядке? Я знаю, он живёт в мужском общежитии.

Сейдж морщится, и это задевает меня за живое:

— Сейчас он живёт в доме Джованны. Уже несколько месяцев.

Чёрт возьми, я не собираюсь сидеть здесь и слушать, как они вдвоём перемывают кости Группам Связанных, счастливые как никогда, пока я сижу здесь в отчаянии:

— Они Связанные, он должен хотеть жить с ней.

Я мгновенно сожалею о своих словах, когда Сейдж вздрагивает. Я должен знать лучше, чем говорить ей такое: Райли — абсолютный мудак из‑за того, что делает с ней, — но опять же, я позволил своим проблемам причинить боль тому, кто этого не заслуживает.

Прежде чем я успеваю извиниться, моя Связанная оборачивается на меня, её глаза опасно сужаются, а голос почти дрожит от ярости:

— Ты обязательно должен быть таким бесчувственным козлом? Она же не говорила, что злится из‑за этого.

Господи, может, я превращаюсь в Нокса, потому что наконец задеть её за живое кажется слишком приятным, и я ухмыляюсь в ответ, подначивая её:

— О, так ты вся такая добрая со своей подружкой, но наплевать на своих Связанных? Может, Нокс прав, и ты действительно лесбиянка. Это многое бы объяснило.

Она мгновенно ставит меня на место: её лицо лишается всех эмоций, она толкает плечо Сейдж своим и ласково улыбается ей:

— Я рада, что он в безопасности, и мне жаль, что вы всё ещё… боретесь с этим.

Сейдж улыбается в ответ и пожимает плечами, демонстративно не глядя на меня:

— Что есть, то есть. Я тоже рада, что он жив. Пока он жив, думаю, у нас есть шанс всё уладить.

Чёрт, я мудак, и она не заслуживает того, чтобы принимать на себя мой гнев и разочарование из‑за моей Связанной:

— Прости, Сейдж. Я не хотел быть козлом. Я просто… разбит из‑за Брейдена и из‑за своего собственного бардака со Связанной.

Ничего.

Моя Связанная никак не реагирует на мои слова — только мило улыбается Сейдж и говорит с ней так, будто меня здесь вообще нет:

— Хочешь сходить в библиотеку после обеда? Мне бы очень помогла твоя помощь с заданием по экономике, которое у нас обеих. Ты просто гений в этом.

Сейдж пытается сгладить ситуацию, как всегда миротворца, которого я знаю с пелёнок:

— Вовсе нет. К тому же ты так здорово навёрстываешь. Я бы никогда не была на твоём месте, если бы бросила школу на первом курсе старшей школы. Ты потрясающая.

Мой взгляд резко обращается к моей Связанной:

— Ты бросила старшую школу?

Она ёрзает на месте, выглядит смущённой и бросает ещё один взгляд на Сейдж, но это только ещё больше меня злит:

— Я слишком много переезжала, чтобы продолжать учиться. Но я много времени проводила в библиотеках.

«Переезжала».

Что за чушь, жалкий способ сказать: «Я гуляла по всей стране, чтобы сбежать от своих Связанных».

Перед глазами всё краснеет, хрупкий контроль над своим гневом окончательно лопается, и я не могу удержаться — отталкиваю тарелку и срываюсь на неё, прежде чем выбежать прочь:

— Ты настолько хотела сбежать от нас всех, что бросила старшую школу? Чёрт возьми, Фаллоуз, ты настоящая сука!

Она даже не пытается меня остановить, ни единого слова, и никогда ещё я не ненавидел свою жизнь сильнее, чем сейчас.

ДВЕНАДЦАТЬ

НОРТ

Серебристые локоны волос скользят, словно шёлк, сквозь мои пальцы — успокаивающее действие, которое к этому моменту почти стало мышечной памятью. Я знаю: я лежал здесь с моей Связанной, раскинувшейся на моей груди, уже тысячу ночей до этого, наслаждался бесконечными удовольствиями её кожи, прижатой к моей, в самые тёмные часы наших совместных ночей — больше раз, чем я могу сосчитать, — и всё же этого никогда не бывает достаточно.

Солнце ещё не взошло, всё ещё кокетничает с горизонтом, а в долине за грубо вырубленным окном висит густой туман. Деревянные рамы выглядят по‑деревенски, самодельными, в них нет стёкол — только тонкие льняные занавески, шелестящие от лёгкого ветерка, наполняющего воздух ранним утром.

Я не узнаю ни комнату, ни вид за окном, но, несмотря на бугристый матрас и возмутительное отсутствие подушек на этой кровати, мне никогда не было так комфортно. Моя Связанная в безопасности. Она спит там, где ей и положено быть, каждый дюйм её тела удовлетворён после ночи поклонения моим рукам, и никто в мире не знает, где мы находимся.

Затем что‑то шевелится в дальнем конце кровати, и я узнаю это движение: мой брат во сне придвигается ближе к своей Связанной. Её лицо поворачивается к нему в ответ — их Узы притягивают их друг к другу и объединяют нас всех вместе.

Моё спокойствие мгновенно рушится.

Это сон.

Ничего из этого не реально.

В груди глубоко внутри появляются трещины — сначала едва заметные, волосяные, но когда приходит следующая, они разрастаются, словно паутина, пока каждый дюйм моей души не оказывается покрыт ими.

У меня никогда не будет этого будущего. Независимо от того, насколько общие точки соприкосновения я смогу найти со своей Связанной, независимо от того, что может дать ей небольшое взросление, я никогда не познаю этого покоя внутри своей Группы Связанных — потому что для Нокса это невозможно.

Во мне открывается разлом, отчаяние устремляется внутрь, пока эти крошечные трещины не раскрываются под давлением, и моя защита не оказывается полностью разрушена.

Погружаясь в страдание и душераздирающую правду, от которой я больше не могу прятаться, я оказываюсь в ловушке совершенства этого жестокого кошмара.

Я лежу в этой кровати со своей Связанной и братом, только это не совсем они — лишь те их версии, которые были у нас отняты вместе с будущим, которое у нас могло бы быть.

***

— Я больше не могу это выносить. Мне что, нужно изложить свою жалобу в письменном виде, чтобы к ней отнеслись серьёзно? Какой член Совета занимается всей этой ерундой?

Бросив на Грифона скучающий взгляд поверх стопки бумаг в руках, я ловлю облегчение от того, что его нытьё отвлекает меня от тревожных сведений в этих документах.

— Рассмотрение отзывов, проблем и жалоб от сообщества входит в мою компетенцию, хотя должен предупредить: мои электронные письма фильтруются по уровню важности, так что не жди быстрого ответа на своё нытьё.

Он фыркает, скрещивая руки на груди, но угрюмый вид, который он мне демонстрирует, противоречит запавшим глазам и болезненной бледности, от которой он всё ещё не может избавиться. Приподнявшись в кровати, он выглядит так, будто провёл десять раундов с Жнецом — или, может, с трудом возвращается к жизни после тяжёлой формы чумы. Даже после полноценных десяти часов сна он выглядит жалко.

С ноутбуком и толстой папкой документов под рукой я устроился за неиспользуемым столом в углу его комнаты, пока Нокс спал в кресле через комнату, а вокруг него кружили полдюжины его кошмаров. Я не планировал совсем отказаться от сна, но подробности насилия и ужасов, изложенные в отчётах, заняли меня настолько, что вся ночь прошла незаметно.

Не тревожа зверя, спящего у Грифона на груди, Нокс поворачивается к нему с язвительным взглядом, и ухмылка на его губах приобретает особенно режущую остроту:

— В прошлый раз, когда я заметил, что он ноет, Гриф пригрозил вырубить меня. Может, он и правда чувствует себя лучше, и нам стоит выпустить его отсюда. Надо будет сообщить Вивиану, что он освоил новую защитную тактику: потеть и дрожать перед врагами и надеяться на лучшее. Уверен, это чудесно скажется на наших показателях выживаемости.

Оставить его присматривать за «уходом» за Грифоном могло быть в основном корыстной задачей, но оказалось правильным решением после того, как упрямый засранец рухнул. Настаивая, что разбирается в этом лучше Целителя, и игнорируя указания Пейна отдыхать, он попытался принять душ. Нокс более чем способен переместить Грифона самостоятельно, так что, когда его кошмарное создание пришло за мной, у меня не возникло сомнений: он просто хотел добавить ещё одного свидетеля к тому, что он воспринимает как позор своего друга.

Неважно, что мы с Грифоном за последние пять лет выстроили отношения, достаточно крепкие, чтобы выдержать куда более серьёзные угрозы, чем эти мелочные выпады, — мой брат никогда не сможет принять эту истину. Для Нокса любая проявленная слабость, независимо от того, насколько крепка дружба или кровная связь, недопустима и должна избегаться любой ценой.

Когда мой телефон вибрирует на столе, взгляд Нокса падает на него, а насмешка на его лице приобретает ещё более злобный оттенок, когда он видит, что это не номер советника Дрейвена, а мой личный. Из‑за моей должности в Совете лишь немногие Одарённые имеют доступ к моей частной линии. Мой брат прекрасно об этом знает, и за пределами этой комнаты есть только трое Одарённых, кто мог бы мне написать.

Понизив голос до спокойного, не угрожающего и совершенно ровного тона, чтобы не дать ему лишнего повода для нападок, я бормочу:

— Это Гейб. Бэссинджер мне никогда не пишет, а Фаллоуз едва ли признаёт наше существование.

Грифон не отрывает взгляда от покрывала и фыркает, но прежде чем я успеваю закипеть из‑за преимуществ, которые даёт ему его Дар, он протягивает с сарказмом, слова сочатся ядом:

— Совет бы сожрал сам себя, если бы узнал, что неукротимый Норт Дрейвен подчиняется исключительно своему нестабильному и, возможно, маниакальному брату.

Я приподнимаю бровь, но он этого не видит — вместо этого поворачивается, чтобы бросить яростный взгляд на Нокса, — так что я пытаюсь переключить его гнев на себя и отвести его от закипающего темперамента моего брата:

— Я и не знал, что Нокс так глубоко залез тебе под кожу. Может, тебе нужно больше, чем несколько дней постельного режима. Я позову Пейна обратно.

Это не срабатывает, и вместо этого Гриф и Нокс обмениваются взглядами, полными ненависти, а Нейро резко отвечает:

— Он активно изводит нашу Связанную, наполовину забивает до смерти мою команду на тренировках, навязывает мне женщин при каждой возможности, а теперь ещё и нянчится со мной с дополнительными комментариями, после того как мой мозг буквально размолотило, будто мой собственный Дар взбесился… Сказать, что я зол, — это мягко сказано.

Наконец он поворачивается ко мне с язвительным взглядом:

— Ты не глупый человек, Норт. Всё это не ускользнуло от твоего внимания. Сейчас ты выбираешь мелкие игры своего брата и лелеешь свою уязвлённую гордость вместо благополучия Группы Связанных.

Мой желудок резко сжимается.

Кожа мгновенно покрывается мурашками стыда. От любого другого Одарённого это был бы жалкий удар в темноте, не стоящий моего времени и усилий. Сомневаюсь, что это вообще запомнилось бы среди потока яда, с которым я сталкиваюсь ежедневно, — но исходящее от Грифона, это мгновенно заставляет меня стыдиться… потому что он прав.

Независимо от того, что я говорил ей, моё отвратительное отношение к Олеандр подпитывалось моим собственным стыдом и уязвлёнными чувствами, хотя описывать это так кажется грубым упрощением. После десятилетий ожидания, пока я найду свою Связанную, в то время как мои Узы с каждым днём становились всё более осознанной и жестокой, потерять её в тот же день, когда мы её нашли, было разрушительно.

Сначала мы предположили, что её схватило Сопротивление, и я чуть не убил себя, пытаясь её найти. Передав большую часть своих обязанностей в Совете дяде, я неустанно работал с Тактическими Командами, чтобы зачистить столько лагерей, сколько мы могли найти. Два года я почти не ел, почти не спал, и вина почти съела меня заживо. Я поставил хрупкий контроль Нокса над рассудком выше её безопасности — и мы её потеряли. Я подвёл свою Связанную ещё до того, как увидел её.