Внутри всё сжимается при мысли о том, что остальные члены Группы Связанных увидят её такой, какая она сейчас: когда она забывает, кто я и где мы находимся. Если моя Связанная уже считает меня неполноценным, как она отреагирует, увидев, в каком состоянии находится единственный оставшийся у меня опекун? Проблема ещё и в том, что я не хочу тратить ресурсы на охрану дома моих родителей силами Так-команд — особенно когда там только мама, а эти люди нужнее в закрытых сообществах или, что ещё лучше, в общежитиях, где спят сотни Одарённых.

Я убеждаю себя, что это логично: Сопротивленцы не станут охотиться за сломленной оболочкой женщины в городе, где полно других Одарённых Высшего Уровня. Этого достаточно, чтобы я мог спокойно ходить на занятия в колледже и жить своей жизнью без лишних проблем. Этого достаточно, чтобы стыд и вина не съели меня заживо.

Мой день начинается с этого же странного вихря вины, но, поскольку у меня есть привычный план — следовать за моей Связанной весь день, — у меня нет времени на подобные мысли. Когда я выхожу из душа и вижу на телефоне десятки ожидающих сообщений, у меня внутри всё проваливается. Их даже больше, чем обычно гонит машина сплетен в кампусе, — бесконечные домыслы и комментарии о том, как моя Связанная публично отвергла всю Группу Связанных. Я торопливо разблокирую телефон, пытаясь понять, что, чёрт возьми, происходит.

Сообщения от Норта по‑прежнему содержат постоянные обновления о местонахождении Оли, так что сразу становится ясно: моя Связанная жива и по‑прежнему находится под наблюдением в общежитии. Нина прислала свой обычный краткий отчёт о том, что мама отказывается нормально питаться, — но это значит, что она по‑прежнему надёжно укрыта дома. Я открываю групповое сообщение в верхней части списка — самое последнее, — и любое облегчение, которое я испытывал, испаряется без следа.

Брейден Маршалл был найден мёртвым сегодня утром на территории кампуса Дрейвен.

Семья Маршаллов жила через два дома от дома моих родителей всю мою жизнь. Наши мамы вместе состояли в родительском комитете начальной школы, мы занимались в легкоатлетическом клубе с другими Одарёнными, когда учились на втором курсе старшей школы. А когда я узнал, что я — Оборотень, Брейден стал первым Одарённым за пределами моей Группы Связанных, кто протянул мне руку помощи.

Его мама была этому не рада: она всегда боялась Дрейвенов, и когда узнала, что я состою в той же Группе Связанных, что и Норт с Ноксом, этого хватило, чтобы она полностью меня отвергла. Но Брейден никогда не позволял её мерзкому отношению мешать нашей дружбе. Он тоже был Оборотнем, как и его отец, и они оба сыграли ключевую роль в том, чтобы я научился сдержанности. Брей потратил месяцы на тренировки со мной, проводя сотни поздних ночей на футбольном поле, пока я не убедился, что могу играть, не причиняя никому вреда, — и он ни разу не дал мне почувствовать себя обузой.

Теперь он мёртв.

Он был Центральным Связанным с двумя Связанными, и одна из них тоже пропала — вместе с двумя её близкими подругами. Марли — Стихийная, но хотя её отец — Одарённый Высшего Уровня, она всегда умела влиять только на локальные погодные явления. Сопротивленцы обычно не обращают внимания на Одарённых, которые не могут превратить свою силу в оружие, даже если они сильнее большинства.

Я прокручиваю остальные сообщения об атаке, но даже когда их становится больше — по мере того, как студенты узнают новости, — больше ничего нового нет. Нет никаких следов разведчиков Сопротивления, которые их забрали, нет заявления от Совета и никакой реакции от сообщества, кроме паники.

Торопливо натягивая одежду, я быстро отправляю Нине сообщение, чтобы успокоить её: я в безопасности. Затем я делаю всё возможное, чтобы привести себя в порядок и выйти за дверь как можно скорее. Норт обычно встаёт не так рано, как остальные из нас, — он настоящая ночная сова. Но когда атаки Сопротивления затрагивают Дрейвен, особняк всегда превращается во временный центр реагирования. Другие члены Совета запираются в своих особняках, требуя Так‑команды для защиты, пока они прячутся, а Норт обычно пытается найти убежище для как можно большего числа местных семей Низших Одарённых — одновременно поддерживая работу своего дома, защищая Группу Связанных и отбиваясь от той ерунды, которая неизбежно сыплется на него от остальных членов Совета.

Он не заслуживает ни страха, ни презрения, которыми его награждают, и с каждым днём мне всё труднее сдерживаться, чтобы не сорваться на половину сообщества за то, как они с ним обращаются — и прежде всего на мою Связанную.

Коридоры непривычно тихи: обслуживающий персонал не работает, пока дом закрыт таким образом. Но когда я заворачиваю за угол в главный коридор, я вижу, что столовая занята персоналом Так‑команд и нервными сотрудниками Совета, которые выплеснулись в фойе. Только ребята из команды Грифа узнают меня, когда я пробираюсь сквозь толпу: Харрисон хлопает меня по плечу, а я киваю ему в знак приветствия. Но настроение, мягко говоря, мрачное.

Старший брат Брея служил в Так‑команде Грифа, но два года назад погиб во время разведывательного прыжка. У него есть старшая сестра — она несколько лет назад переехала на Средний Запад со своей Группой Связанной, — и младший брат, который сейчас учится в первом классе старшей школы. Они уже знают, каково это — оплакивать брата, а теперь потеряли ещё одного. Если когда‑либо и существовало доказательство того, что подобные конфликты несправедливы, то вот оно. Почему одни семьи остаются невредимы после атак Сопротивления, а другие теряют всё — и не единожды, а снова и снова?

Мой отец был вторым Связанным, которого потеряла моя мать. Она узнала ещё задолго до моего рождения, как оплакивать утраченную часть своей души, но смерть отца забрала с собой последние остатки её сил. Перед моим мысленным взором невольно возникает лицо Оли — оно улыбается и смеётся над Сейдж, потому что она точно никогда не смотрела на меня так. Бурление внутри меня достигает небывалой высоты.

Смог бы я пережить её потерю?

Если бы забрали её, если бы её тело нашли на территории кампуса — стало бы это и моим концом тоже?

В горле образуется ком, который невозможно проглотить, глаза снова щиплет, пока я не прочищаю горло и не фиксирую взгляд где‑то в районе своих потрёпанных высоких кроссовок — пока не убеждаюсь, что не сорвусь. Когда я наконец пробираюсь сквозь толпу и захожу в столовую, остальные члены Совета даже не удосуживаются бросить на меня взгляд, но Норт поднимает глаза и встречается со мной взглядом в тот самый момент, когда мои плечи протискиваются в дверной проём.

Это не настолько очевидно, чтобы члены Совета могли это заметить, но я провёл достаточно времени в эпицентре кризисов вместе с Нортом, чтобы разглядеть на нём следы усталости. Его новая помощница суетится вокруг большого кувшина с кофе и кокетничает с каждым мужчиной, которому наливает чашку, едва удостаивая взглядом присутствующих здесь женщин. Это мерзко и очевидно, но отрицать невозможно. И хотя я не думаю о ней ничего особенного, я испытываю такое сильное чувство стыда за неё, что у меня буквально мурашки по коже.

Прежде чем я успеваю найти причину убраться к чёрту из этой комнаты, чтобы не видеть всего этого безобразия, Пенелопа подходит к Норту и замирает на месте — кровь отливает от её лица. Можно было бы подумать, что его глаза изменились, судя по её реакции, но тёмно‑синие радужки такие же, как всегда. Просто обычная умиротворяющая и спокойная маска, которую он обычно носит, исчезла, а взгляд, который он бросает на неё, достаточно язвительный, чтобы содрать краску со стен.

Она бледнеет ещё сильнее, когда он почти выплёвывает в её сторону короткое «спасибо» — тон звучит как угроза, — и эта идиотка, кажется, наконец понимает, что ведёт себя отвратительно. Она поспешно уходит, не говоря больше ни слова; щёки у неё пунцово‑красные, и я замечаю в глазах блеск слёз.

Несколько членов Совета неловко ёрзают на своих местах из‑за этой сцены, переглядываются через всю комнату, и у меня внутри всё падает при мысли о новой неразберихе, которую Норту придётся улаживать. Несколько недель назад за ужином он говорил Грифу, что Пен безвредна, но, возможно, она не так безобидна, как он думает.

Оглядываясь по сторонам, я понимаю, что Грифона нигде нет, и, когда хмурый взгляд искажает мои брови, Норт встаёт и направляется ко мне, резко одёргивая Рокелла, когда тот издаёт протестующий звук:

— Если вы не можете разобраться, как перевести своё собственное семейство в убежище без моего надзора, советник, тогда вы бесполезны для нашего сообщества и должны уйти со своего поста в Совете, прежде чем ваша некомпетентность приведёт к чьей‑то ещё смерти.

Как всегда эффективно: рот Рокелла тут же захлопывается, его протесты мгновенно стихают. Сплетни прекращаются так, будто от этого зависят жизни, и все широко раскрытые глаза за столом следят за тем, как Торговец Смертью выходит из комнаты. Норт хлопает меня по плечу, выводя следом за собой, и хотя члены Так‑команды Грифона почтительно опускают взгляды, только Киеран идёт с нами рядом, сопровождая нас к гаражу.

Это тревожный сигнал, если я когда‑либо видел такой.

Всплеск паники в моей крови либо настолько очевиден, что Норт не может этого не заметить, либо он просто настолько хорош в наблюдении за всем вокруг — но в любом случае он понижает голос, чтобы десятки лишних ушей в особняке не подслушали нас, и плавно переходит к тому, чтобы меня успокоить:

— Олеандр в безопасности. Она не покидала общежитие, и ни одно из средств наблюдения не зафиксировало признаков присутствия Сопротивления. Произошло что‑то другое, и прежде чем я скажу тебе, просто знай: все живы и идут на поправку.

Он обменивается взглядом с Киераном, из которого становится совершенно ясно, кто пострадал:

— Это был Гриф, да? Насколько серьёзно? Он пошёл за разведчиками или нашёл их здесь?

Киеран выдыхает, почесывая затылок:

— Мы должны были оказать помощь городу, который грабили подонки из Сопротивления, но вместо этого наткнулись на крупного противника… Одарённого, обладающего силой, которую мы никогда раньше не видели. Шор был выведен из строя в ту же секунду, как наши ноги коснулись земли. Его подстрелили, будто они знали, что мы придём. Норту пришлось прийти и выпустить своих кошмарных созданий на охоту, чтобы дать нам шанс эвакуироваться.

Норт открывает дверь гаража и пропускает нас обоих внутрь, ждёт, пока она плотно закроется за нами, прежде чем снова заговорить:

— Вся информация об этом Одарённом считается засекреченной, особенно сведения о ранениях Грифона. Мы находимся в шатком положении, и любые слабости, которые мы сейчас обнаружим, будут использованы Сопротивлением… или Одарёнными в нашем собственном сообществе, которые захотят продвинуть свои собственные планы ценой чужих смертей.

Я оглядываюсь через плечо на закрытую дверь, словно прочная древесина может дать мне какие‑то ответы о семьях Высшего Уровня, готовых перегрызть нам глотки, даже когда мы сохраняем им жизнь. Но бурление внутри быстро превращается в боль:

— С Грифом всё будет в порядке?

Норт снова сжимает моё плечо, слегка встряхивая в знак поддержки:

— Он будет в порядке; с ним Нокс, а ничто ещё не могло пробраться мимо его кошмаров. Я обеспечу охрану для нашей Связанной, но ты должен сосредоточиться на том, чтобы держаться рядом с ней и заниматься своими учебными делами. Держи глаза открытыми, голову опущенной и будь готов вмешаться, если нам понадобится. Так‑команды, размещённые на кампусе, хорошо обучены и готовы к обороне, но нет никого, кому я доверял бы её безопасность больше, чем нашей Группе Связанных. Я рассчитываю на тебя, Гейб, — держи Олеандр рядом.

***

Несмотря на нехарактерную тишину в общежитии и удушливо мрачную атмосферу на территории кампуса Дрейвен, только когда мы доходим до столовой, моя Связанная, кажется, начинает осознавать опасность, в которой мы все оказались.

Когда она оглядывается на меня через плечо — по‑настоящему смотрит на меня впервые с тех пор, как я пришёл к её двери, — мне приходится прикусить язык, чтобы не сорваться на неё.

Я не могу перестать одержимо следить за ней. Не знаю, дело ли в том, что она моя Связанная, или в неоспоримом факте, что это самая красивая девушка, которую я когда‑либо видел, — но я не могу не возвращать взгляд к ней при любой возможности. Ни единой секунды рядом с ней я не провожу без того, чтобы она не занимала все мои мысли, чтобы я не наблюдал и не оценивал каждое её выражение лица.

Было бы невозможно пройти от общежития до столовой и не понять, в каком она настроении, — чёрт, я бы не вышел из первого же здания, — но, похоже, ей действительно на меня наплевать. Она постоянно мне это говорит, её слова словно шипы впиваются под кожу, и мне действительно стоит это просто принять. Быть Связанным оказывается жалким опытом — но не успеваю я додумать эту мысль, как всё моё существо отвергает её. Без неё нет меня, как бы сильно она меня ни ненавидела.

Моя Связанная проверяет телефон, отворачиваясь от меня; на мгновение её брови хмурятся, затем она с трудом сглатывает и засовывает телефон обратно в карман. Она оглядывается на остальных студентов, но вокруг — лишь мрачная тишина. Никого из ближайших друзей или семьи Брея здесь нет, как и кого‑либо из близких остальных пропавших Одарённых. Многие студенты из печально известных своей гиперопекой семей Высшего Уровня тоже отсутствуют, так что здесь нет ничего нового, что могло бы дать ей подсказку о происходящем, — только отсутствие людей.

— Что‑то случилось? Я просто думала, ты терпеть не можешь находиться рядом со мной, но теперь очевидно, что дело не только в тебе, — наконец говорит она странным, нерешительным голосом.

Это сжимает мне грудь так, как не должно, — особенно учитывая, что я только что сходил с ума из‑за того, насколько очевидна её неприязнь ко мне. Но, как влюблённый идиот‑Связанной, я отвечаю ей без срывов и без глупых игр разума, в которые мы постоянно втягиваемся: