— Ты пожертвовала мной, мама! Ты пожертвовала нами, потому что я никогда тебя не прощу. Я никогда не смогу смотреть на тебя, не видя монстра, которым ты на самом деле являешься.

Она фыркает, резко разворачиваясь на каблуках:

— Монстр — она. Я убила несколько человек за угрозы моему сыну, но эта девочка? Она убила сотни… тысячи, даже. Если ты осуждаешь меня, ты лицемер, прямо как твой отец.

Её слова жалят, словно пощёчина, — несмотря на то, насколько низко я о ней думаю. Вероятно, потому, что она знает моего отца лучше кого‑либо другого. Если и есть кто‑то, кто может судить, сколько его черт я унаследовал, — это она, и от стыда у меня мурашки бегут по коже.

Когда я не отвечаю, её плечи выпрямляются, словно она берёт себя в руки, и она почти рычит через плечо:

— Они посылают Ампа, чтобы выманить остальных из Группы Связанных. Дэвис пока не знает о связи, но догадался, что они её нашли. Это лишь вопрос времени, прежде чем все они погибнут. Атлас, включи голову!

Кровь стынет в жилах при упоминании этого Одарённого, но мать не замечает этого и не ждёт, чтобы посмотреть, последую ли я за ней. Она уходит, торопливо поднимаясь по ступеням, словно мы спорили о моём несовершеннолетнем употреблении алкоголя или какой‑то другой банальной ерунде, а не о жизни моей Связанной.

Думаю, для неё это — надоевший и докучливый спор, в то время как я вынужден слушать, как она принижает женщину, которую я ждал всю свою жизнь, — ту, что никогда не выдала моим мучителям моё имя и защищала мою личность, невзирая на боль и насилие, которые они на неё обрушили.

Девушку, которая не сломалась.

Это не первый раз, когда я спорю с матерью, и если я застряну здесь ещё надолго, уверен, это будет не последний. Уверен, она без труда вернётся к роли заботливой матери, которая оправдывает недостатки своего сына так, как ей нужно, — моя безопасность для неё единственный приоритет.

Мой отец, возможно, смотрит на меня и видит только себя, но моя мать смотрит на меня и видит будущее, которое может контролировать. Её мотивы, может, и благороднее, но неважно, насколько ярко свет пробивается сквозь прутья — клетка остаётся клеткой.

Я жду, пока она не вернётся в здание, прежде чем отправить своей Связанной последнее сообщение на ночь. Голова склонена в покорности, а пальцы почти дрожат от невыплеснутых эмоций и страха перед тем, что грядет. Это не то, что я хочу сказать, даже близко не передаёт глубины того, что я к ней чувствую, — но это та малая часть себя, которую я могу предложить ей сейчас.

«Я скучаю по тебе, Оли».

ДЕСЯТЬ

ГРИФОН

— Бодрствуйте, команда «Альфа», мы перемещаемся через три… две… одну…

Неважно, сколько раз я уже переносился таким образом, и неважно, что Киеран — лучший Транспортер из всех, что у нас есть: мой желудок всё равно яростно бунтует, когда земля под ногами исчезает — и почти мгновенно формируется заново. Проблема в том, что нет времени ни сглотнуть подступившую к горлу желчь, ни даже сориентироваться.

Раздаются выстрелы — пули обрушиваются на нас как минимум от дюжины стрелков. Горячая боль от одной из пуль, задевшей руку, пронзает меня в тот момент, когда я ныряю в укрытие. Хор глухих ударов вокруг меня, к счастью, сопровождается лишь стонами от ударов, а не криками от боли ранений. Мы держимся — пока никто не убит мгновенно.

Обычно мне гораздо легче понять, где находится моя команда, но когда какофония чужих мыслей обрушивается на меня разом, мой разум не просто испытывает трудности — он полностью отключается. Перед глазами всё белеет, словно я получил физический удар. Я перегружен до такой степени, что в голове возникает призрачная боль — чего я на самом деле не ощущаю, — но тело реагирует так, будто я испытываю мучительную пытку.

Обычно всё не так. Даже в хаосе, который всегда царит на поле боя, я способен сохранять хладнокровие.

Здесь с нами есть что‑то ещё.

Когда Норт вызвал меня на экстренное совещание, я меньше всего ожидал такого развития событий. Не секрет, что Сопротивление активизировалось — их отчаяние очевидно, хотя мы до сих пор не смогли определить, что вызвало столь стремительное ухудшение ситуации. Поскольку многие наши ресурсы сейчас заняты охраной Дрейвена и многочисленных Одарённых рядом с ним, мы предположили, что атака на маленький городок в Калифорнии, на границе с Мексикой, — это тактика, призванная выманить нас. Они хорошо это продумали: захвачены десятки Одарённых, среди них — ряд видных общественных деятелей, и у нас не было выбора, кроме как отреагировать.

Теперь мы попались в расставленную ими ловушку.

Давление в голове удваивается, утраивается, возрастает десятикратно — я не могу связать и двух мыслей, не говоря уже о том, чтобы составить план, как вытащить нас отсюда. Единственный обрывок информации, который я могу обработать, — острая необходимость остановить это и то, что я не могу поддаться. Как бы ни было больно и какой бы серьёзной ни была угроза, я не могу позволить этому убить меня. Потеря моей команды станет значительной утратой в борьбе против Сопротивления, но моя гибель будет катастрофой. И это не высокомерие с моей стороны.

Я способен делать то, чего не может ни один другой Нейро из известных, и могу делать всё это одновременно. Без меня Норт окажется уязвимым перед манипуляциями, против которых бесполезен мой Вторичный Дар. Я проверяю каждого сотрудника, каждого студента, каждого оперативника. Я — первая и последняя линия защиты нашей Группы Связанных, и я единственный, кто знает, что наша Связанная лжёт о том, почему она нас покинула.

Несмотря на себя, я начинаю думать, что она, возможно, вообще никогда не собиралась уходить.

— Аарав, помоги Шору — он ранен. Харрисон, прикрой его и доложи обстановку. Уинслоу и Джоши, установите Щит и растяните его как можно дальше.

Сдавленный вздох наконец вырывается из моей груди от приказов Кирана, и голова кружится от внезапного притока кислорода. Как бы плохо мне ни было сейчас, я всё ещё могу ухватиться за знакомость его голоса — он без усилий берёт ситуацию в свои руки. Мой заместитель и один из самых доверенных друзей. Я распознаю слова, которые он произносит, но не осознаю всей серьёзности ситуации.

Ничего не кажется реальным, кроме моего собственного ослабленного состояния, словно я заперт в коробке из матового стекла, а реальность — приглушённый и размытый вид снаружи.

Ещё один судорожный вздох — и я протягиваю дрожащую руку, чтобы прижать пальцы к виску. Но никаких признаков повреждения нет: ни раны от удара, ни пули, попадание которой я каким‑то образом не заметил. С третьим вдохом мысли, врывающиеся в мой разум, уже не настолько громкие, чтобы заглушать окружающие звуки. Ещё пара вдохов — и мысли начинают обретать более чёткую форму, функция возвращается, несмотря на сохраняющееся давление.

Если я сосредоточусь достаточно сильно, то смогу отбросить переполняющие меня ощущения — благодаря годам дисциплины и тренировок.

Если смогу подавить панику и сглотнуть желчь, то смогу оценить, что, чёрт возьми, со мной сейчас происходит. Но это оставляет меня лишь с новыми вопросами.

Нет никаких признаков присутствия Одарённого, который мог бы так усилить побочные эффекты моей способности… Это не имеет смысла. Чёрт, я стоял на стадионах с десятками тысяч людей — и никогда ничего подобного не испытывал.

Кто‑то дёргает за край моих стандартных тактических брюк, затем рука хватает меня за лодыжку. Точка контакта обжигает, словно клеймо, — жгучее тепло разливается по телу, когда Дар Аарав вливается в меня.

— Он не ранен, Блэк. Не знаю, что и сказать. Пуля задела руку, повреждений мозга нет — по крайней мере, физических. Но я также не чувствую в нём Нейро. Шор, ты меня слышишь?

Единственный Нейро в моём сознании — это я сам, но я явно теряю контроль.

Усилия, которые требуются, чтобы вернуть свой Дар в рамки контроля, вызывают у меня приступ рвоты. Зрение плывёт, желудок опустошается. Рука на лодыжке отпускает меня, вокруг раздаются шаркающие шаги, но всё моё внимание сосредоточено на спазмах.

Как только они заканчиваются, я выдавливаю из себя слова, морщась от собственной хрипоты, но уже достаточно в сознании:

— Здесь что‑то есть… какой‑то Одарённый это делает. Я не знаю… что это.

Аарав подхватывает меня под пояс и поднимает, оттаскивая к Киерану и подальше от лужи рвоты. Я едва могу двигаться, чтобы помочь ему, — всё моё внимание обращено внутрь, чтобы удержать контроль.

Хотя я никогда прежде не испытывал ничего подобного, я начинаю понемногу понимать, что происходит.

— Одарённый не атакует — не так, как Нейро. Это… словно увеличительное стекло… усиливает мой Дар, пока он не выходит из‑под контроля. Он возвращает его мне обратно.

Это… чёрт, мой разум пожирает сам себя… мой собственный Дар.

Брови Киерана хмурятся, когда он бросает взгляд через плечо, но вокруг — лишь дым. Пока я был выведен из строя, явно поработал Пламенный, и здания вокруг нас теперь — лишь пепел. Любое укрытие, которое у нас могло быть, исчезло.

Встретившись взглядом с Киераном, когда он снова поворачивается ко мне, я коротко киваю:

— План…

Меня обрывает взрыв неподалёку — к юго‑востоку от нашей позиции, но точно определить место невозможно из‑за дыма. Джоши кряхтит, когда Щит принимает на себя падающие обломки, но ему удаётся удержать его форму — даже когда кусок бетона размером с минивэн отскакивает от барьера. Воздух наполняется криками ужаса и воем сирен машин, оказавшихся рядом с эпицентром взрыва.

Когда Джоши снова поворачивается ко мне и твёрдо кивает, из его носа непрерывно капает кровь — признак того, что время действия его Дара стремительно истекает.

Киеран смотрит на меня, одновременно медленно говоря со мной, но его тон достаточно ровный — в нём не раздражение, а беспокойство, будто из меня вышибло весь здравый смысл:

— Со всем уважением, старый план отменяется, и мы все переходим к новому. Я беру командование на себя, пока твой мозг — желе, и я запросил подкрепление.

Не знаю, какое у меня лицо — я слишком занят, пытаясь держать себя в руках. Но что бы там ни было, Киерану это явно не нравится, и он качает головой:

— Если у тебя есть какие‑то претензии, Шор, мы можем обсудить это позже — когда мы не сидим тут, как чёртовы утки, под угрозой, о существовании которой мы даже не подозревали.

Прежде чем я успеваю его поправить, новая волна силы накрывает меня, и давление в голове снова начинает нарастать. Последний осколок ясности приносит мучительное осознание: этот Одарённый убьёт меня, и я ничего не могу сделать, чтобы это остановить.

Затем я не ощущаю ничего, кроме всепоглощающего давления.

Я не знаю, сколько времени проходит и что делает моя команда. Стою ли я ещё на ногах или Аарав снова опустил меня на землю? Кричу ли я или меня снова рвёт? Ничего не существует, кроме жестокого разрушения моего мозга.

Потом это прекращается.

Прекращается так резко, что я на мгновение теряю сознание, а затем прихожу в себя, словно мой организм перезагрузился. Ощущая отстранённость, я фиксирую окружение и движение вокруг, но вместо тревоги начинаю это каталогизировать.

Крики в воздухе, чернильная тьма вокруг Щита, брызги крови на барьере, стекающие на землю, напряжённые плечи моей команды, наблюдающей за кошмарами Дрейвена, разрывающими солдат Сопротивления на части. Семь, восемь, девять, дюжина, две дюжины… слишком много бешеных теней, чтобы это были только Норт или Нокс.

Внезапно передо мной возникает лицо Киерана. Его губы шевелятся, но слова звучат откуда‑то издалека, прежде чем он хватает меня за руку и перемещает меня домой.

— Одарённый исчез… а город был уничтожен ещё до нашего прибытия.

***

Неумолимый звонок телефона будит меня — он вибрирует и дрожит на боковом столике, скользя по полированной поверхности. Этот знакомый звук невольно заставляет меня открыть глаза, не успев обдумать это действие. Ослепительный свет ударяет, словно топор между глаз, раскалывая череп надвое. Рефлекторно я снова зажмуриваюсь, но это мало помогает.

Каждый миллиметр моего мозга распух и отчаянно болит — такого я ещё никогда не испытывал, и я почти жалею, что выжил после той атаки.

— Если собираешься блевать, постарайся не делать этого в кровати. Было достаточно сложно доставить тебя сюда — менять комнату будет кошмаром.

Это причиняет больше боли, чем стоило бы, но из моей груди вырывается стон — скорее яростный рык, чем что‑либо ещё. Из всех Одарённых, с кем я сейчас меньше всего хочу иметь дело, Нокс — на первом месте. Он даже превосходит моего отца, с которым я почти не разговариваю с тех пор, как он узнал, что я состою в Группе Связанных Дрейвена.

Когда я наконец решаюсь снова открыть глаза, боль возвращается, но осознание того, что она неизбежна, помогает притупить самые острые её грани.

Нокс выглядит отвратительно.

С похмелья или, может, всё ещё пьяный, он едва держит себя в руках.

Вокруг него витает маниакальная энергия, словно электричество, запертое в насмешливой мясной оболочке рядом со мной, — и достаточно споткнуться об один проводок‑ловушку, чтобы он взорвался, унеся с собой всё здание и всех Одарённых внутри.

Наблюдая за тем, как он обращается с нашей Связанной, даже понимая почему, я вижу, как это разрушает ту прочную и осторожную дружбу, которую мы строили десять лет. Я никогда не раскрою его травму, даже Оли, но трудно не обижаться на него за то, как он срывается на неё. Особенно когда он вовлекает в это и меня — например, пригласив ту девушку на ужин.

Я годами избегал Эшли Меркурио, и Нокс это знает. Её присутствие было таким же «пошёл ты» для меня, как и для нашей Связанной.

С моим черепом на грани коллапса у меня нет сил играть в извращённые психологические игры или сдерживать свой нрав — особенно когда это последнее, чёрт возьми, чего я хочу. Если он хотя бы упомянет нашу Связанную прямо сейчас, я скажу что‑нибудь, что разрушит тот хрупкий мир, который ещё сохраняется между членами Группы Связанных.