Он пытается спровоцировать меня снова избить его, но я хорошо усвоил урок в прошлый раз. Не санкции Восточного Комитета научили меня тому, что бессмысленно давать Питеру драку, которую он хочет, не слепая ярость отца на меня, не то, как он набросился на мою мать, потому что знает: меня ему не достать, и даже не шесть месяцев комендантского часа и ограничений, которые он наложил на меня, потому что тогда я ещё был несовершеннолетним.

Это была преданность моей сестры Связанным, которые её избивали.

Её лицо всё ещё было пятнистым и гротескным, когда она сказала мне, что я не понимаю её ситуации, что я не смогу, пока у меня нет своих Связанных, и так оставалось неделями. Она унаследовала способность моего отца, как и я, но в меньшей степени. Питер не нанёс необратимого ущерба, и её тело заживает быстрее, чем у кого‑либо, но боль она чувствует так же.

Я никогда не чувствовал боли от физических травм — только от воздействия Нейро, использующих свои Дары против меня, и только тех, у кого редчайшие Дары Высшего Уровня. К несчастью для меня, я окружён этими чёртовыми почти мифическими существами. Не только моя мать и значительная часть моей расширенной семьи подходят под это описание, но и все ближайшие друзья и доверенные лица моего отца. У меня шесть крёстных отцов, потому что мой отец — элитарный мерзавец, желавший завоевать расположение в Сопротивлении любыми способами, и все они — садисты, использующие свои Дары, чтобы удовлетворить жажду власти.

Сайлас Дэвис — покровитель моей семьи.

Богатство поколения Бэссинджер финансировало пытки моей Связанной.

Я залпом опрокидываю напиток, будто в нём есть ответы или он может дать мне хоть какое‑то облегчение от бунта вины, боли и отвращения, заполняющих меня.

Бармен едва смотрит в мою сторону, как и в прошлый раз, но, проходя мимо, она доливает мой стакан так, будто это её Дар.

Это не так.

Темперанс работает на Гала‑вечерах Сопротивления уже много лет, разливая напитки с тех пор, как ей исполнился двадцать один год. Она выглядит молодой, может, чуть за двадцать, но ей уже под тридцать пять. Я знаю её столько, сколько себя помню. В детстве я дюжину раз спал под барной стойкой, когда мои родители отказывались идти домой в приличное время, и я до сих пор помню бумажных журавликов, которыми она тогда меня отвлекала.

Она — одна из Одарённых, к которой я испытываю самые противоречивые чувства. Что‑то в этой женщине — в её постоянной доброте и привязанности ко мне — разъедает меня изнутри. Она хороший человек: из семьи Низшего Уровня, трудолюбивая и честная до крайности. И она почти половину своей жизни работает на крупнейшем ежегодном благотворительном мероприятии Сопротивления.

Одарённые, от которых она получает чек, — те же самые мужчины и женщины, которые высосали бы из неё всю силу и жизнь до последней капли, если бы это приблизило их к собственным элитарным амбициям.

Она идеально балансирует для них всех. Повторяет ту же пропаганду, в окружении которой вырос я. Не дрогнет и не отшатнётся, когда вечер идёт своим чередом и все жалкие попытки соблюдать осторожность отбрасываются прочь, когда кровавые подробности перестают шептать — вместо этого их громко выставляют напоказ в бальном зале, чтобы развлечь всех присутствующих.

Её предательство кажется хуже, чем предательство моей собственной матери.

— Знаешь, я слышал слух, что вы с Зарией расстались, но я решил, что ты нашёл какую‑нибудь другую пустышку, чтобы занять своё время. Это твоё мрачное настроение выглядит очень по‑подростковому, как подавленный бунт, и я думаю…

Я обрываю его:

— Мне плевать, что ты думаешь.

Несмотря на то, что я знаю, чем это чревато, я всё же бросаю на него взгляд — и всё, удерживать свой гнев становится бесполезным занятием.

Может, я и не могу убить этого мерзавца и всех остальных в этом чёртовом бальном зале за то, что они причиняют ей боль, но будь я проклят, если позволю им безнаказанно упиваться своей развращённостью. Это ничто по сравнению с тем, что перенесла моя Связанная, даже близко не та справедливость, которой она заслуживает, — но это всё, что я могу ей сейчас предложить. Это и моё преданное молчание, пока я ищу способ вывезти нас обоих из страны — куда‑нибудь так далеко, чтобы даже самые настойчивые щупальца Сопротивления не смогли нас найти.

Сосредоточившись на болезненной радости, сияющей в глазах Питера, я растягиваю губы в ухмылке, несмотря на спазм ярости в животе. Он забыл, что я совсем не похож на Аурелию, и то, что я однажды потерял самообладание, не делает меня лёгкой мишенью.

Может, благодаря матери, но даже если я буду держать голову опущенной, это не помешает мне найти способ поставить этого мерзавца на место.

Позволив тишине затянуться, я жду, пока нерв у него на щеке не начнёт дёргаться, прежде чем выбрать тот самый растягивающий слова тон, которым я пользовался бесчисленное количество раз:

— О, Питер. Ты забыл, не так ли? Ты Связан с моей сестрой, ты назвал свою Группу Связанной в её честь и даже работаешь одним из лакеев моего отца, но ничто из этого не изменит твою собственную фамилию. Неважно, насколько силён твой Дар, ты всё равно Одарённый Низшего Уровня. Пока ты изо всех сил пытаешься заработать себе лучшую репутацию, мне нечего доказывать.

Его глаза мгновенно загораются безумным огнём, но вместо ощущения победы или удовлетворения я чувствую ярость. Насколько, чёрт возьми, жалким нужно быть, чтобы так легко выйти из себя? Я уже знал, что он бесхребетный и жалкий человек, который бьёт своих Связанных, чтобы почувствовать себя сильным, — но осознавать, насколько легко выявить его слабости, просто чертовски грустно.

Сделав ещё глоток напитка, я наклоняюсь к нему с ухмылкой, наслаждаясь тем, как его губа дёргается, кривясь в ответ. Ему не терпится ударить меня, сорваться и избить, но это ничего не даст. Хуже того — он, вероятно, поранится, пытаясь это сделать. Я усмехаюсь ему, позволяя ухмылке на моём лице заживо содрать кожу с его эго, прежде чем забить последний гвоздь в его гроб:

— Я — Атлас Бэссинджер, а ты — ничтожество. Никогда не забывай об этом, Питер.

Мои шаги почти бесшумны на каменных ступенях, ведущих вниз к обсаженной деревьями дороге. Мои лоферы Hermes неудобны во всех отношениях — но, полагаю, все эти потраченные впустую деньги на бренд покупают лишь статус и сдержанность. Оглядываясь по сторонам, я вижу группы гостей, разбросанных по территории, и меня окутывает едкий запах сигаретного дыма. Если бы только я приобрёл эту пагубную привычку. Может, тогда у меня было бы что‑то, что отвлекло бы меня от разъедающей ярости, грозящей поглотить меня целиком.

Выдыхая, я уже знаю: хандрить бессмысленно. Ничто не сможет стереть из памяти ухмыляющиеся лица злых мужчин, насмехающихся надо мной.

Двери за моей спиной снова открываются, и хор смеха и насмешек прорывается сквозь шум уличного движения — напоминание о том, что все эти люди до сих пор ждут меня со своими жестокими планами там, в бальном зале.

Мой телефон вибрирует, вырывая меня из мрачных раздумий, и я вспоминаю, что лучшее отвлечение — та самая причина, по которой я вообще сдерживаюсь, — всё это время надёжно хранилось в моём кармане. Словно спасательный трос, брошенный в море, Олеандр Фэллоуз с лёгкостью вытаскивает меня из пучины.

Остальные Одарённые достаточно далеко, чтобы я не рисковал случайно что‑либо выдать, но, возможно, паранойя — тоже черта Бэссинджер, потому что даже такого расстояния мне недостаточно. Я слишком открыт на этой ложно идиллической улице: огни, развешенные на ветвях, придают всему месту романтическую атмосферу, в то время как настроение в воздухе отдаёт запахом массового убийства.

Огибая здание, я съёживаюсь, пока не скрываюсь в небольшой каменной нише, и только тогда достаю телефон. Улыбка расцветает на моих губах прежде, чем я успеваю её остановить, и я рад, что спрятался с глаз долой, прежде чем проверил ожидающие меня сообщения.

Я дурак — влюблён в свою Связанную, отчаянно жажду каждого кусочка её внимания.

«Девушка у кофейной тележки явно меня ненавидит. Она снова перепутала мой заказ, и мне хочется плакать из‑за того, что я потратила свою последнюю бесплатную карту на эту горькую чашку ерунды, которую она мне вручила. В смысле, это не так уж сложно сделать правильно. Ладно, хорошо, мой заказ нелеп, но если она обученный профессионал, разве так сложно приготовить большой шейк‑квад‑эспрессо с пятью порциями сиропа из коричневого сахара, двумя порциями клубничного сиропа, щепоткой жирных сливок, карамельной глазурью и дополнительной порцией взбитых сливок? Сейчас я веду себя как мудачка, да? Бедная девушка, вероятно, просто старается изо всех сил, а я срываюсь из‑за бесплатной карты. Отвлеки меня, Бэссинджер. Тут вот‑вот начнётся жесть».

Может, я действительно такой же плохой, как мой отец, потому что, несмотря на ненависть к её страданиям, я испытываю извращённое удовлетворение от того, что, имея ещё четырёх Связанных, к которым можно обратиться, она продолжает присылать мне свои наблюдения и бессвязные мысли, несмотря на моё непреднамеренное отсутствие.

«Я знаю, что Дрейвены чертовски богаты, но что делают остальные Связанные, чтобы заработать? Я в одном паршивом уроке по экономике от того, чтобы бросить учёбу и жить за их счёт. Скажи мне, что кто‑то из них приличный и богатый — мне нужно понять, с кем из них подружиться».

Маленькие точки, показывающие, что она печатает ответ, появляются почти мгновенно. У меня нет намерения ни с кем из них дружить, но я быстро понял: моя Связанная лучше всего расслабляется в разговоре, когда ей дают возможность язвить. К тому же нет ничего, что я люблю больше, чем слушать, как мало она ценит остальных членов Группы Связанных — особенно учитывая, что они с ней, а я застрял на другом конце страны.

«Я скорее воткну иголки себе в глаза, чем приму что‑либо от кого‑либо из них, но если ты готов продать им свою душу ради лёгкой жизни, то кто я такая, чтобы судить? Кто знает, может, ты с ними поладишь».

— Атлас, что ты здесь делаешь в таком виде? Ты нас обоих погубишь.

Моё сердце замирает в груди — старая реакция сына, жаждущего одобрения матери, а не просто испуга от её внезапного появления.

Она худее, чем была за многие годы, приобрела вид измождённой и призрачной, что старит её. Выпирающие ключицы под толстым шерстяным пальто вызывают у меня тошноту. Предпочтения моего отца, должно быть, включают женщин в состоянии голодания, потому что Рэйчел такая же — и была такой столько, сколько я себя помню.

Может, ему просто нравится легче добираться до их костей, чувствовать, как они ломаются под кожей; может, ему нравится звук их хруста.

Мой желудок снова сжимается.

Она приподнимает бровь, недовольная моим молчанием, и когда я убираю телефон обратно в карман, её взгляд понимающе следит за этим движением. Её губы кривятся, но в тот момент, когда она открывает рот, я перебиваю её:

— Что именно такого опасного в том, чтобы стоять снаружи, мама? Да, холодно, конечно, но отец, как обычно, тщательно всё спланировал.

Это отвлекает её взгляд от моего кармана и переводит его на линии охраны вокруг нас. Здание, выбранное для проведения Гала, — одно из старейших в городе. Построенное Неодарёнными, оно имеет для них особое значение, что легко заметить по тому, как тщательно они его поддерживают. Ландшафтный дизайн продуман, но вычурен: живые изгороди, требующие обрезки, и цветы, нуждающиеся в постоянном уходе, чтобы процветать, — и всё же оно безупречно. Как народ, Неодарённые заботятся об этом месте, но именно это делает его слишком заманчивой мишенью для Сопротивления.

Отец наслаждается тем, что плюёт на их историю и обычаи, поэтому, несмотря на внушительное количество Неодарённых стражей порядка, они сдерживаются Щитами, окружающими нас. Это нелепая демонстрация силы, ненужная и высокомерная, но если это не в духе Бэссинджер, то я не знаю, что это.

Мой отец не просит разрешения.

Он берёт всё, что, чёрт возьми, захочет.

— Твой отец спрашивал о тебе весь вечер. Я потратила половину ночи, убеждая его и остальной Совет, что ты просто переживаешь вторую угрюмую подростковую фазу и им не о чем беспокоиться.

Я выдыхаю:

— Я избегаю их, потому что они все вызывают у меня омерзение. Если хочешь, чтобы твои маленькие секреты оставались в безопасности, тебе нужно придумать, как держать их подальше от меня.

Откинув голову назад, она смотрит в небо, словно искажённо‑чернильно‑синее небо под щитами сможет решить для неё эту кошмарную загадку. Оно не даст ей ничего, и мы оба это знаем. Я даже не помню, сколько раз я смотрел на это же загрязнённое светом небо и молил о другой жизни: чтобы отец изменился, чтобы она ушла от него, и, наконец, о том, почему моя Связанная оставила меня. Только одна из этих просьб была исполнена, и я никогда не прощу матери её участия во всём этом.

Наконец, она зажмуривается и шепчет мне:

— Всё, что я сделала, было ради тебя, Атлас. Каждое принятое мной решение, каждое сокрытое убийство, каждое активное насилие, которое я допустила, — всё это было ради тебя.

— И я ненавижу тебя за это. Меня тошнит от вида тебя, стоящей здесь и просящей меня подыгрывать твоим маленьким фарсам…

Её глаза вспыхивают, и она перебивает меня:

— Это не игра, Атлас. Это твоя жизнь! Если ты так мало о ней заботишься, тогда зачем я потратила всё это время, защищая тебя?

Я останавливаюсь в последний момент, понижая голос, чтобы мы не привлекли внимания, но от этого мой ответ звучит лишь шипением:

— Я не просил тебя! Я не просил всего этого, всё, чего я хотел, — это моя Связанная, а ты позволила им забрать её. Ты знала, кто она, и ты, чёрт возьми, отдала её им! Она была ребёнком…

Она перебивает меня всхлипом:

— Как и ты, Атлас! Мой ребёнок, мой сын, моё будущее, которого собирались принести в жертву, и ради чего? Ради какой‑то маленькой девочки‑Смертоносной из рода, о котором всем наплевать? Нет. Нет, я слишком много пережила, слишком многим пожертвовала…