ГЛАВА 5

ДОРОТИ

Когда прихожу в себя, то обнаруживаю, что обломки потолка навалены поверх моего тела. Куски штукатурки и сломанные доски. Когда вдыхаю, в лёгких появляется хрип. Пыль покрывает язык и горло, вызывая приступ кашля, а сотрясение от кашля рассылает по рёбрам обжигающую боль.

Когда мне наконец удаётся сделать полный вдох, я зову Тото. Звук его когтей, цокающих по деревянному полу, доносится слева. Он появляется в поле моего зрения, шерсть немного взъерошена, но в остальном пёс цел.

— Слава богу, с тобой всё в порядке.

Он виляет хвостом.

Я оглядываюсь и вижу, что дом превратился в полный разгром.

Почти всё не на своих местах. Кухонный стол стоит в гостиной. Любимое кресло дяди Генри лежит на боку поверх закрытой двери погреба. Корзина тёти Эм с клубками пряжи покоится в кухонной раковине, клубки разбросаны по всей комнате.

Сумрачный синий свет льётся сквозь зубчатые остатки ближайшего окна, обводя стекло полуночным серебром.

Сколько я была без сознания? Утро сейчас или ночь? Трудно сказать, и если бы я не знала лучше, подумала бы, что эта жуткая темнота означает, что буря до сих пор несётся по равнинам.

Я сглатываю и морщусь от саднящей боли в горле.

Вода. Мне нужна вода.

Мои движения медленные и неуклюжие, но мне удаётся сдвинуть обломки в сторону, чтобы сесть прямо, а потом, опираясь на стену позади себя, подняться на ноги.

Мир качается.

В ушах звенит.

Я пробираюсь через комнату к холодильнику и дёргаю за металлическую ручку. Как только дверца открывается, всё содержимое вываливается наружу. Стекло разбивается у моих ног. Сливки расплёскиваются по полу. Маринованная капуста с мокрым шлепком пачкает носки моих ботинок.

Кувшин с водой не добрался так далеко. Он лежит на дне холодильника в куче стеклянных осколков. Остатки воды вытекают наружу.

Меня внезапно мучит жажда.

Я пробую кран, но из него ничего не течёт.

Поворачиваюсь к ванной, и зрение качается из стороны в сторону. В голове глухо пульсирует, и от резкого движения боль перекатывается к месту между глаз.

Когда я инстинктивно поднимаю руку, чтобы помассировать ноющее место, пальцы возвращаются красными от полузасохшей крови.

— Отлично, — бормочу я.

Ведя рукой по стене для равновесия, я добираюсь до ванной и смотрю на своё отражение в зеркале. Только зеркало треснуло, и моё отражение множится на дюжину крошечных версий меня самой.

Ни одну из них я не узнаю̀.

Волосы выбились из кос. Губа рассечена. На лбу распускается фиолетовый синяк вокруг глубокого пореза над переносицей.

Я прожила на ферме достаточно долго, чтобы знать о сотрясениях всё. Когда мне было семь и я дурачилась в амбаре, мне на голову упало полное ведро молока. Именно тётя Эм поставила мне диагноз «сотрясение», когда меня замутило, а потом вырвало.

Я прислушиваюсь к остальному телу. Меня тошнит?

Голова гудит.

Бум. Бум. Бум.

Подождите…

Это не моя голова.

Я возвращаюсь в коридор и снова слышу этот звук, на этот раз на кухне.

Он доносится из двери в погреб.

— Тётя Эм!

Я бросаюсь обратно в главную комнату и падаю на колени, борясь с креслом дяди Генри, чтобы сдвинуть его в сторону. Как только дверь освобождается, я хватаюсь за утопленную ручку и поднимаю её.

— Я здесь, Эм. Кажется, буря закончилась, и…

Белое пятно, порыв воздуха, затем мерцающий синий свет.

Женщина набрасывается на меня, дикая, как зверь.

— Это она тебя послала?

— Какого х…

Я отползаю назад на заднице, но она мгновенно оказывается на мне, пальцы смыкаются на моём горле.

— Это она тебя послала? — снова визжит она.

Её глаза широко распахнуты, рыжие волосы спутаны в беспорядочный клубок. От её дыхания веет резкой кукурузной самогонкой и застарелым табаком.

— Я… не… — стараюсь выдавить слова, но её пальцы сильнее давят на моё горло.

Зрение сужается. Я бью ногами, пытаясь сбросить её с себя.

— Восточный Край — моя территория, — говорит она, раздувая ноздри. Воздух вокруг неё вспыхивает синим, как молния. — Запад его не получит. Он мой!

Тото лает. Женщина оборачивается, и из её горла вырывается крик ужаса.

Она отползает назад и вытаскивает палочку из кармана платья.

— Прочь, зверь!

Она взмахивает ею в его сторону. Тото отлетает назад и врезается в открытый кедровый сундук тёти Эм. Крышка захлопывается, замок щёлкает.

Тото продолжает лаять внутри, скребя когтями по дереву.

— Я не знаю, кто ты, мать твою, и как попала в наш погреб, но это мой пёс, и он…

Она поворачивает палочку на меня, делая два быстрых взмаха.

Через несколько секунд меня с силой опускает на колени.

— Скажи, кто тебя послал, — говорит она.

— О чём ты говоришь? Это мой дом!

— И он приземлился на меня!

Она кружит по комнате, разглядывая некоторые картины Эм и один из семейных портретов в рамке, который каким-то образом всё ещё держится на стене.

Пока она стоит ко мне спиной, я пытаюсь подняться, но без толку. Меня словно приклеили к полу.

— Кто ты? — спрашивает она, когда снова поворачивается ко мне.

— А ты кто?

Она обнюхивает меня и склоняет голову, рассматривая так, будто я утонувший червяк, заползший в поисках земли получше.

— Кто я? Я — Дельфина, Ведьма Востока, повелительница этих земель, на которые ты и… — она оглядывает разбитый дом и морщится, — твой дряхлый дом приземлились. Так что назови своё имя, девчонка, пока я не вырвала его из твоего горла.

Палочка снова направлена на меня, её запястье выгнуто, готовое к взмаху.

У меня точно сотрясение. Другого объяснения нет.

Эта женщина заявляет, что она ведьма, и таскает с собой палочку, будто волшебную.

Так что, может, мне просто нужно подыграть, пока разум не придёт в себя?

— Моё имя, — говорю я, — Дороти Гейл.

Дельфина замирает до жути неподвижно. Её выражение невозможно прочитать, но костяшки пальцев белеют, пока она сжимает свою палочку.

В воздухе повисает нарастающее напряжение, почти как перед приближением бури.

— Думаю, я знаю, кто тебя послал, — говорит она и бросается на меня.

Когда ведьма сталкивается со мной, мы обе падаем назад. Я ударяюсь о стену, и воздух вылетает из лёгких.

— Я убью тебя, а потом убью их всех!

Её палочка взлетает, тычет мне в бок. Боль пронзает рёбра, давление нарастает в груди. Мне кажется, я могу лопнуть изнутри.

Что, чёрт возьми, происходит?

Боль расползается наружу, заполняя каждую пустоту, и мой слепой инстинкт — бежать, бежать далеко и быстро.

Но это мой дом, разве нет?

Я имею право быть здесь.

А эта женщина — нет.

Пока слёзы застилают мне зрение, я упираюсь ступнями в деревянный пол и отталкиваю её изо всех сил.

Ведьма отшатывается назад. Зубы у неё стиснуты, глаза налиты кровью.

Возможно, когда-то она была хорошенькой: длинные рыжие волосы, россыпь веснушек на тонком благородном носу. Но сейчас она выглядит дикой и обезумевшей, и я не знаю, как заставить её остановиться.

Она снова визжит и наступает на меня.

Я отскакиваю в сторону. Она врезается в стену.

Я тянусь к ближайшему предмету, какой могу найти, — к одному из старых маслобойных горшков тёти Эм, тому самому, с трещиной посередине, который теперь годится только для хранения пряжи. Хватаю его за горлышко и разворачиваюсь.

Хрясь.

Горшок попадает ведьме по лицу, и от силы удара её разворачивает. Изо рта брызжет кровь.

Она проверяет челюсть, шевеля ею, и выплёвывает коренной зуб.

Тот со звоном отскакивает по половицам.

— Как. Ты. Посмела!

Она бросается вперёд и бьёт меня тыльной стороной ладони по лицу.

Перед глазами вспыхивают звёзды.

Я вслепую пошатываюсь вперёд и натыкаюсь на кухонную стойку, шаря руками в поисках оружия. Чего-нибудь. Чего угодно.

Меня шатает.

Женщина хватает меня за ночную рубашку и дёргает, разворачивая к себе.

Мои пальцы нащупывают твёрдый предмет, и в последний миг я хватаю его, не заботясь о том, что это.

Я замахиваюсь вниз.

Предмет мгновенно врезается в неё.

Я сразу понимаю, что это.

Дядя Генри с ранних лет заставил меня научиться забивать свиней. Некоторые зимы забой скота был единственным способом выжить.

И я знаю точный звук, с которым лезвие входит в плоть.

Глаза женщины каким-то образом становятся ещё шире. Кровь просачивается из её шеи там, где рукоять ножа торчит из бледной кожи.

Тёмный багрянец расползается по белизне её платья.

Её губы шевелятся, будто пытаются сложить слова, но слышен только звук крови, заполняющей трахею.

Она бросается на меня, пальцы скребут по моей ночной рубашке. Кровь бьёт из раны, забрызгивая мне лицо, заливая грудь.

Она наваливается на меня, и мы, спотыкаясь, проходим через сломанную дверь-сетку, спотыкаясь, пересекаем переднее крыльцо. Её пальцы похожи на когти, впивающиеся в меня, и ужас от того, что я сделала, заставляет мир кружиться, а желудок скручиваться узлом.

Вместе мы вываливаемся во двор, и мои ноги путаются в высокой траве.

Мы падаем. Теперь она просто мёртвый груз, а я моргаю, глядя в небо, дыша поверхностно и быстро.

Я в безопасности?

Она мертва?

Я убила её.

Секунды тикают. Она не двигается. Ни единого вдоха.

Кажется, да.

Кажется, я убила её.

Ужас просачивается мне в вены.

Я сталкиваю её с себя, переворачиваюсь на четвереньки, и когда наконец поднимаюсь на ноги, понимаю, что у меня есть зрители.

Не один, не двое. По меньшей мере дюжина людей. Рты раскрыты, глаза широко распахнуты. Они стоят под потемневшим небом, окантованным полуночным серебром.

— Она убила ведьму, — говорит один из них.

— Мы свободны! — кричит другой.

— Слава великой волшебнице! — выкрикивает третий мужчина.

Они кричат, празднуя, вздымая кулаки к небу.

— Что, нахуй, происходит? — кричу я.