ГЛАВА 37

ДОРОТИ

Сердце галопом несётся в груди, мешая дышать.

Рук настаивает, чтобы я поднималась по лестнице первой. Тоннель, должно быть, слегка уходил вниз, потому что в лестнице наверх больше перекладин, чем в той, по которой мы спускались сюда.

Выходной люк легко поддаётся после того, как Рук очистил его от корней, и я вырываюсь в прохладную ночь, в темноту.

Рук передаёт мне Тото. Пёс молчит, слушается, почти будто знает, что опасность недалеко позади.

Рук торопливо поднимается по лестнице, появляясь с пиджаком, перекинутым через плечо. Выбравшись на твёрдую землю, он тихо закрывает люк, затем осматривает окружающий лес и замечает поваленное бревно. Он отдаёт мне свой пиджак подержать, чтобы заняться бревном, поднимает его за узловатый конец. Тащит, прорезая землю, а потом роняет на люк.

— Его это не остановит, — говорит он мне, — но, может, замедлит.

— Лучше, чем ничего, — соглашаюсь я. — Но что теперь?

Он забирает пиджак обратно, взмахом набрасывает его и ловко надевает. Воротник поднят, затеняя лицо.

Я не могу понять, о чём он думает, что чувствует. Мы только что занимались сексом в тоннеле, а теперь за нами охотится Тинмэн. Нет времени осмыслить, что мы сделали, почему сделали и что это значит после. Хотя я отчаянно хочу знать.

— Продолжаем двигаться, — Рук кивает в неопределённом направлении, которое уведёт нас прочь от крепостной стены Глимминг-Холлоу. — Но быстро.

Я устраиваю Тото на сгибе руки и иду за Руком.

С тёмным, зловещим облаком над нами и без городских огней, которые могли бы направлять, мы спотыкаемся через лес. Кажется, я цепляюсь за каждый выступающий корень, каждую упавшую ветку, каждый пень. В конце концов Рук берёт меня за локоть, направляя.

— Как ты так хорошо видишь?

— Глаза привыкли, полагаю. Мы недалеко от развилки Дороги из Жёлтого Кирпича, и, думаю, нам стоит…

В небе раздаётся визг.

Тото упирается в меня, низкое рычание гудит у него в груди.

Ещё один визг, и над головой проносится тень.

— Ох, дерьмо, — шепчу я. — Это…

— Беги, Канзас, — Рук смотрит вверх.

Желудок проваливается, и мы срываемся с места. Я спотыкаюсь раз, другой, молясь всем богам, которых знаю, чтобы передо мной оказался путь без ловушек.

Сверху раздаётся пронзительный свист, затем хлопанье огромных крыльев.

Слёзы жгут глаза, но я не останавливаюсь. Не замедляйся, шевелись, Дороти.

— Иди по моему следу! — кричит Рук в нескольких шагах впереди.

Я стараюсь держаться его тропы, того участка лесной земли, который он уже проверил и расчистил, но в темноте его силуэт трудно различить, а чёрный пиджак скрывает очертания фигуры.

Я врезаюсь в дерево, кора царапает руку. Я шиплю от боли, шаг сбивается.

Что-то большое пикирует вниз, тревожа воздух и ветви деревьев надо мной.

Тото лает.

— На землю, Канзас! — кричит Рук.

Я падаю на лесную землю коленями, но уже слишком поздно. Острые как бритва когти впиваются мне в плечи, пронзая плоть. Кровь тут же выступает и бежит горячей, липкой дорожкой по груди.

Боль покрывает зрение инеем.

Я кричу, извиваюсь и роняю Тото. Он кубарем катится, успевает вскочить на лапы, а потом лает и лает.

Давление нарастает, затем опускается по телу, когда существо усиливает хватку и поднимает меня.

Земля исчезает из-под ног, и я беспомощно перебираю ими в пустом воздухе.

Слепая, раскалённая добела боль прожигает плечи, и я тянусь вверх, хватаясь за что-то меховое.

Я бью и шлёпаю, существо пронзительно визжит в знак протеста, но его хватка не слабеет.

Вместо этого оно летит, крылья бьют по воздуху.

Удар. Удар. Удар.

Волосы летят мне в лицо. Грязь и листья кружатся вокруг нас.

Как мне выбраться? Как спуститься? Как бороться?

Я не сдамся. Ещё нет.

Воздух вздымается, деревья качаются, листья дребезжат.

Существо дёргается, и его хватка слабеет.

Я пользуюсь моментом, хватаю один из его пальцев на ноге и дёргаю вверх.

Кость хрустит. Существо визжит и роняет меня.

C глухим ударом я падаю на землю, боль пронзает спину. Ещё больше крови сочится из открытых ран, пропитывает платье, капает на лесную землю.

Тото продолжает лаять, но, кажется, он лает на меня, велит подняться, двигаться.

Я мгновенно вскакиваю на ноги, стиснув зубы, глаза жжёт от слёз. Я бегу. Ветка цепляет волосы, рвёт. Мне стоит всех сил не сорваться на выворачивающие душу рыдания. Болит всё. Ужас колотится в венах.

Куда идти?

Над головой проносится ещё несколько теней. Они начинают переговариваться на стрекочущем, визгливом языке, а потом…

Одна приземляется.

Я останавливаюсь.

Другая. Потом ещё одна.

Оборачиваюсь и замечаю третью, затем четвёртую, окружающих нас с Тото.

Я различаю только их силуэты. Почти два метра сплошных мышц, тела покрыты мехом и кожей, глаза тёмные на фоне ночи. Крылья, похожие на крылья летучих мышей, сложены за спинами.

Где Рук?

Я лихорадочно оглядываю лес, пытаясь его найти, но его нигде нет. Не знаю, хорошо это или плохо. Если он ушёл… я буду рада за него. Я не стану винить его за то, что он позаботился о себе. Он уже дважды лез под удар из-за меня.

Не хочу, чтобы он сделал это в третий раз.

Самая низкая из летучих обезьян делает шаг вперёд. Она смотрит на меня, склонив голову набок, глаза поблёскивают.

— Сотрудничай, и тебе не причинят вреда.

Он умеет говорить?!

Голос у него низкий, хриплый, наполовину звериный, наполовину человеческий.

Руки бессильно висят вдоль тела, плечи горят от боли, и я киваю на кровь, пропитавшую платье спереди.

— Я вам не верю.

— Больше вреда, — говорит другая обезьяна, та, что слева, принюхиваясь.

Тото снова лает.

Обезьяны подозрительно смотрят на него вниз.

— Беги, Тото! — кричу я, и он разворачивается, исчезая в темноте.

Он найдёт меня позже. Знаю, что найдёт.

Обезьяны отпускают его, слишком занятые своим личным разговором.

Обезьяна слева поворачивается к той, что ниже ростом, и издаёт три быстрых щелчка.

Обезьяна с низким хриплым голосом говорит:

— Придётся рискнуть.

Ещё одно стрекотание. Группа дружно кивает, принимая к сведению то, что было сказано.

Лес становится пугающе тихим. Вскоре остаются только звуки моего тяжёлого дыхания и быстрого стука сердца.

Я поворачиваюсь на месте, желая, чтобы у меня было оружие, желая, чтобы мне хватило предусмотрительности прихватить один из кухонных ножей Эм.

У меня только голые руки, и этого совсем недостаточно. Мне не справиться с этими чудовищами.

Они бросаются на меня. Я вслепую бью кулаком и попадаю одной в челюсть. Она отшатывается.

Я дерусь всем, что у меня есть, кулаки летят вперёд, но через несколько секунд меня уже скручивают: одну руку выворачивают за спину, другую удерживает хватка чудовища.

Раны на плечах раскрываются шире, и новая боль прожигает нервы.

Я падаю на колени, рыдая.

Я больше не могу драться.

У меня ничего не осталось. Я просто хочу, чтобы это прекратилось. Закрываю глаза, сдаваясь своей судьбе, всё тело болит.

Я жду. И жду. И жду.

Слева от меня шорох. Глухой удар, затем шипение воздуха. Мою руку отпускают, потом плечо, и я падаю вперёд, в мох и листья.

Поднимаю голову и краем глаза ловлю резкий взмах чёрной ткани.

Рук.

Я встаю на четвереньки, стискивая зубы от боли. Использую ближайшее дерево как опору и снова поднимаюсь на ноги.

Одно из существ расправляет крылья, пытаясь сбежать, но из темноты вылетает большая ветка и сбивает его с курса.

Другое поворачивает на север и отталкивается от лесной земли, распахивая крылья с порывом воздуха. Но Рук уже там, хватает его за ногу и дёргает назад.

Чудовище воет, крылья уходят вбок, когда оно врезается в дерево, а потом падает на землю.

Безошибочный звук ломающихся костей разносится по лесу.

Остаются только два существа: самое низкое, с глубоким хриплым голосом, и ещё одно, с более широкими плечами и крупными когтями.

То, что ниже ростом, отступает назад, крылья наполовину раскрыты, и из его горла вырываются резкие согласные, обращённые к Руку.

Рук делает шаг, лицо забрызгано кровью, костяшки пальцев потемнели от ещё большего её количества. Он — воплощение тёмной мести, сосредоточенный лишь на разрушении, его плечи вздымаются от тяжёлого дыхания.

Он наклоняется и подбирает одну из упавших ветвей. Отламывает от неё маленький сучок и бросает в подлесок. Отламывает ещё один, наступая на двух оставшихся существ.

Более крупная из двух обезьян щёлкает языком, и та, что ниже, щёлкает в ответ.

— Просто отпустите нас, — говорю я. — Мы для вас не угроза.

Меньшая из двух смотрит на меня через плечо, её острые брови хмурятся.

— Не о тебе мы тревожимся, трокинна.

Рук прокручивает ветку в руке, как биту, проверяя вес.

— Тогда о ком? — спрашиваю я.

Рук замахивается. Обезьяна повыше ловит ветку голой рукой, ноги согнуты, ступни упираются в землю.

Если это схватка силы, я боюсь, Руку не сравниться с этими существами, хотя его лицо не выдаёт ни борьбы, ни слабости, ни страха.

Обезьяна стискивает зубы, губы оттянуты назад.

Рук давит вперёд, и обезьяна теряет опору на скользком мху.

Меньшая смотрит на меня, затем снова щёлкает языком.

Почти как предупреждение.

Сначала я слышу рассечение воздуха.

Мягкий свист стали и дерева, летящих кувырком.

Желудок переворачивается.

Я втягиваю воздух.

— Рук! — кричу я, но мой мозг опаздывает на две секунды.

Топор ударяет его прямо в спину.

— Нет!

Он падает на колени.

Кровь булькает у него во рту.

— Нет. Нет. Рук!

Я бегу, ловя его, когда он валится вперёд мёртвым грузом.

Мы вместе рушимся на землю, он придавливает меня, кровь льётся из его рта, из носа, стремительно стекает по бокам.

— Рук, — я трясу его. — Рук!

Тяжёлые шаги пересекают лесную землю. Ботинок появляется на плече Рука, затем давление, когда ботинок вжимается вниз для упора. Рука рывком вытаскивает топор, унося с собой мясо и внутренности.

— Поднимите её, — говорит голос.

Обезьяны оттаскивают Рука назад и отбрасывают его тело в сторону, словно оно ничего не значит.

Сияющими металлическими пальцами Тинмэн хватает горсть моего платья и бесцеремонно поднимает меня.

— Ты убил его!

Я бьюсь, целясь в никуда. Но пощёчина всё же ложится ему на лицо.

Лес замирает, и удар, кажется, разносится по этой тишине.

Его щека вспыхивает красным, но сила удара едва сдвигает его с места.

Ноздри у него раздуваются.

Я готовлюсь к насилию. К ответному удару. К тому, что он закричит на меня или будет трясти, пока у меня зубы не застучат.

Он не делает ничего из этого.

Но его грозовой взгляд остаётся прикованным к моему, напряжение бурлит в радужках.

— Клео, — говорит он, — оставайся с телом, пока мы не сможем прислать кого-нибудь за ним. Фаос и Тарк, отнесите меня и девчонку к Запад.

— Ты оставляешь меня одну с трупом? — спрашивает девушка.

Тинмэн игнорирует её.

Одна из обезьян, кажется, Фаос, обходит Тинмэна. Когда он говорит, голос у него грубый и низкий:

— Связать её?

Тинмэн всё ещё смотрит на меня.

— Нет, — отвечает он. — Не думаю, что это понадобится.

Он проявляет ко мне маленький акт милосердия посреди этой жестокой встречи? Сомневаюсь. Возможно, считает, что я не угроза. Или знает, что уже доказал свою жестокость и готовность её применять.

— Скажи мне, девчонка, — произносит он, — верёвка нужна?

Каждое слово из его уст звучит как выражение отвращения. Будто одного моего присутствия рядом достаточно, чтобы его желудок скрутило.

Но я ни за что не позволю ему связать меня. Если не смогу пользоваться конечностями, шансов на побег будет ровно ноль. Сам факт, что он даёт мне выбор, уже чудо.

— Нет, — выдавливаю я.

— Хорошо, — отвечает он.

Фаос взмывает в воздух. Тинмэн отталкивает меня назад. Обезьяна обхватывает мои плечи толстыми когтями, и меня тут же дёргает от силы его хватки и ударов крыльев. Грязь и листья бьют мне в лицо. Руками не пошевелить, не с когтями, впивающимися в плоть, поэтому я крепко зажмуриваюсь, когда мы отрываемся от земли.

Наверное, оно и к лучшему.

Если мне придётся ещё раз посмотреть на Тинмэна, я, блядь, закричу.