ГЛАВА 26
ДОРОТИ
Ана носится по «Красному Страннику», расспрашивая всех, не видели ли они Рука.
— Они должны были ждать здесь! — кричит она, а потом исчезает в саду.
Я не хочу волноваться — Рук взрослый мужчина, — но у него нет воспоминаний, и кто-то явно пытается его убить. Генриетта предупредила нас, что Тинмэн близко, но лучше бы я спросила, насколько близко.
День пути? Два? Неделю? Я даже не знаю, насколько велик Оз на самом деле и сколько времени может занять путь от одного его края до другого.
Пока Ана бегает и всё выясняет, я жду у стойки, потому что боюсь сесть или двинуться, или буквально сделать хоть что-нибудь, рискуя повредить прекрасное платье, которое мне подарили.
Ана, уже продумавшая всю логистику, велела команде по причёске и макияжу встретить нас в магазине платьев, чтобы они могли подготовить меня, пока три швеи доделывали платье.
Теперь я ловлю своё отражение в стеклянной витрине с выпечкой рядом со стойкой. Я не хочу быть тщеславной. Я никогда особо не старалась ради внешности, волос или макияжа. Но то, что художники Оз сумели сделать за такое короткое время…
Я никогда не чувствовала себя такой красивой.
Визажистка сделала мне «смоки айс», из-за чего мои голубые глаза кажутся ещё голубее. Она придала форму бровям и умело нанесла ярко-красную помаду, идеально подходящую к платью.
Мои волосы заплетены, скручены и заколоты назад. Из-за кроя платья причёска оставляет плечи открытыми. Я чувствую себя голой и никак не могу перестать тянуть лиф платья, пытаясь поднять его выше.
Сзади раздаётся грохот — двери в сад распахиваются и ударяются о стену. Деревянный пол скрипит под решительными шагами.
— Я убью Финка! — Ана возвращается в обеденный зал взъерошенная и раздражённая.
— Почему? Что случилось?
— Реми сказал, что Финк оставил Рука одного, а потом вскоре ушёл и сам Рук.
— Реми сказал, в какую сторону он пошёл?
— Нет, но я не хочу, чтобы ты волновалась.
Ана заламывает руки, но потом тянется ко мне и сжимает мою ладонь, и всё её возбуждение вдруг исчезает. Быстрота этой перемены в её поведении заставляет меня думать, что у неё есть опыт успокаивать людей. Я иногда видела, как Эм делает это, когда помогала местному врачу на домашних вызовах. Эм была не только прекрасной художницей, но и одарённой целительницей. Не марлей, антисептиком или швами. Своим голосом, теплом, тем, как она точно знала, что тебе нужно, чтобы сохранять спокойствие. Свитер, одеяло, мягкая игрушка, чашка горячего чая.
Внезапно тоска по ней накрывает меня с головой. Она бы знала, что делать в такой ситуации. Она всегда умела крепко держать хаос в руках.
— Уверена, мы его найдём, — продолжает Ана.
Я думаю, сказать ли ей о визите к Генриетте, о предупреждении насчёт Тинмэна, о том, что он ближе, чем мы думаем, и хочет смерти Рука. Но стоит мне подумать об этом, как я сразу вспоминаю и другое её предупреждение.
Я не могу влюбиться в Рука. Не влюблюсь. Это нелепая мысль.
Во-первых, мне здесь не место. Во-вторых, я почти его не знаю. В-третьих, у меня есть Эдв…
— Канзас.
От этого прозвища на его губах вдох срывается мне в горло.
— Рук! — поворачиваюсь на звук его голоса.
Я лечу через комнату, прежде чем успеваю одуматься. Через секунду я уже обнимаю его.
— Я волновалась за тебя.
— Не стоило, Канзас. Я не вляпался во что-то слишком серьёзное, — он тихо смеётся, прижавшись ко мне, и этот звук отзывается вибрацией у него в груди.
— Где ты был? — спрашиваю я, пытаясь звучать не как собственническая девушка, а как обеспокоенный друг.
— Мне было скучно, — он улыбается мне сверху вниз, когда я наконец высвобождаюсь из объятий. — Я прогулялся.
— Финк не должен был оставлять тебя одного, — Ана становится рядом со мной и Руком.
— Возможно, Финку тоже было скучно. Но ничего страшного. Теперь я здесь.
Ана цокает языком, но одобрительно кивает, оглядывая его.
— Костюм сидит хорошо. И посмотри, твой галстук подходит к платью Дороти.
Я отступаю, и Рук наконец видит меня целиком.
Его взгляд скользит вверх по моему телу, и на голых руках выступают мурашки.
Все звуки во всём здании сжимаются до шёпота.
То, как Рук смотрит на меня сейчас… это не просто взгляд…
Он созерцает меня.
— Канзас, — выдыхает он. — Твоя красота могла бы очаровать целую армию.
— Спасибо, — сердце стучит у меня в ушах.
Он делает шаг ко мне.
Я не влюблюсь в него.
— Ты тоже выглядишь красивым.
Из-за биения сердца голос у меня дрожит.
Я прочищаю горло, сцепляю руки и молюсь богу, чтобы суметь взять себя в руки. Это глупо. Я веду себя глупо. Чувствую себя пьяной восемнадцатилетней девчонкой, которая неловко возится в амбаре с соседским парнем.
Я не влюблюсь в этого мужчину.
Не могу.
Рук берёт меня за руку. Его хватка уверенная, пальцы прохладные. Он сгибает мои костяшки, подносит мою руку к губам. Его взгляд никуда не отводится. В зелёных глазах такая напряжённость, что она напоминает мне чувство глубоко в костях, когда циклон подбирается всё ближе.
Он целует мои костяшки.
Это поцелуй, который растягивается на целый час. Поцелуй, который испаряется за секунду.
Я не могу дышать.
— Пойдём? — Ана спешит к двери и распахивает её.
Внутрь врывается ветер, и несколько листовок, прикреплённых к стене рядом с входной дверью, начинают хлопать и шуршать.
Огонь в очаге взметается.
Мне жарко во всём теле, и я дрожу.
— Вот, — Рук снимает пиджак и набрасывает мне на плечи. Его тепло окутывает меня, его запах окружает.
Кедр, бальзамическая пихта и твёрдая корка снега.
— Мы опоздаем!
— Подожди, я забыла проверить Тото, — выныриваю я из оцепенения.
— Я сделаю это, — говорит Реми из-за стойки. — Удостоверюсь, что у него есть свежая вода и еда.
— Спасибо, Реми. А если он начнёт капризничать, просто скажи ему, что я велела вести себя хорошо.
— Постараюсь сделать всё возможное, чтобы меня не съели, — хихикает Реми.
Я смеюсь вслух, думая, что это шутка. Но больше никто не смеётся, словно они считают, что Реми говорит серьёзно.
— Он тебя не съест, — говорю на случай, если они правда думают, что съест.
Они переглядываются, а затем Ана хлопает в ладони.
— Ну всё. Пора отправляться! Карета ждёт.
Я никогда не ездила в такой карете. Когда я была маленькой, у Генри и Эм была подержанная машина, которую едва можно было назвать автомобилем. На каждой кочке нас трясло. Тормоза были капризными, поэтому нам всегда приходилось ехать медленно. А в крыше была трещина, так что любая погода, кроме солнца, превращалась в огромную проблему.
Только когда я стала старше, в позднем подростковом возрасте, Генри наконец раскошелился и купил новый грузовик. После этого всё изменилось. Мы чувствовали себя королями.
Но хотя в Канзасе карета была бы шагом назад по сравнению с грузовиком, здесь это почему-то ощущается как шаг вперёд. Будто мы и правда королевские особы.
Снаружи карета покрыта чёрным лаком, колёса выкрашены в зелёный. Наверху, на козлах16, сидит кучер и держит поводья двух огромных чёрных лошадей.
Рук предлагает мне руку, помогая подняться и забраться в карету.
Внутри всё роскошно, обито зелёным бархатом, с кожаными скамьями, обращёнными друг к другу. Кожа под моими пальцами мягкая и податливая, когда я устраиваюсь на задней скамье. Рядом со мной крошечное стеклянное бра мерцает золотым светом. Оно помогает прогнать это вечное чувство дурного предзнаменования под тёмным, зловещим небом Оз.
Ана садится в передней части кареты, а Рук устраивается рядом со мной. Провост стучит по крыше, и кучер цокает языком, побуждая лошадей двинуться вперёд.
— Сколько людей будет на этом празднике? — спрашиваю я, когда карета сворачивает на следующую улицу.
— О, много. Сотни.
Ана выглядывает в окно, пока мы проезжаем мимо двухэтажного дома с каменным портиком.
— У Холлоу давно не было повода для праздника. Раньше мы устраивали балы каждый сезон. Мы любили хорошие вечеринки, — в её голосе невозможно не услышать тоску.
— Что случилось? — спрашиваю я.
— Ну, война, конечно.
— Как давно это было? Война. До твоего рождения? — тереблю я юбку.
— О нет, — Ана отворачивается от окна и откидывается на кожаную скамью. — Мне было четырнадцать, когда исчезли боги, шестнадцать, когда началась война.
— Каково это было, когда боги исчезли?
Карета останавливается, пока улицу пересекает группа детей с фиолетовыми завитыми леденцами.
— Сначала… — Ана замолкает, её взгляд становится мягким и расфокусированным. — Сначала не было ничего. Тишина. Неподвижность. Словно весь воздух украли из мира. Потом пришла погода. Катастрофические наводнения. Ледяные бури. Циклоны. В один день стояла невыносимая жара, а на следующий всё покрывалось снегом. Тогда многие начали переселяться, пытаясь сбежать от погоды. Но эти люди быстро вернулись и рассказали, что во всех направлениях пустыня. Никто так и не смог её пересечь.
Кучер поднимает поводья, и лошади упрямо идут вперёд.
— Были годы, когда урожай был таким плохим, что мы голодали. Мы выживали на консервированных овощах и скоте. Иногда удавалось вытянуть рагу из курицы или кролика, но это было просто мясо и бульон. В детстве я ненавидела овощи, но, скажу тебе, рагу — не рагу без моркови, кукурузы, тыквы и картофеля.
Ана смеётся, но в этом звуке нет ни капли веселья
— Одна катастрофа за другой привели к тому, что ведьмы обвинили королевскую семью, и началась война. Сила и магия столкнулись. Даже Ведьма Запада и сам Великий Волшебник сражались друг против друга. Об их битве ходит много историй, одни в его пользу, другие — в её. Но все, кажется, сходятся на том, что именно их битва, столкновение их магии, создала тёмное облако над головой.
— Он пытался победить её?
— Не мне рассуждать о мотивах магических существ, — пожимает плечами Ана.
Карета замедляется, останавливаясь у оживлённого перекрёстка. Здесь ещё несколько карет, и большинство из них направляются туда же.
— К тому времени, как война закончилась, — продолжает Ана, — мы все были измотаны. Мы бы согласились есть редис на завтрак, обед и ужин, если бы это означало, что у нас будет надёжный источник пищи.
Карета снова трогается вперёд, и меня бросает на Рука. Он меняет положение, вытягивая руку за моей спиной и удерживая меня рядом с собой.
Я игнорирую новый рой крыльев в животе и пытаюсь сосредоточиться на Ане.
— Тогда Кардинальные Ведьмы подписали договор с волшебником, — продолжает она. — Что бы они ни делали, им не удавалось убрать тёмное облако над головой, поэтому они сосредоточились на создании новых систем с помощью магии, которая выращивала урожай без солнца. Промышленность вернулась. Еда вернулась. Я наконец смогла приготовить горшок санкочо17!
Она ненадолго закрывает глаза, словно вспоминая возвращение вкуса и наслаждаясь им.
— Мы снова устроили жизнь. Хотя… — она разводит руками, — она изменилась безвозвратно. И, конечно, никто не застрахован от соблазна власти. Некоторые из тех, кто… у власти… злоупотребляли своим положением.
— Как Ведьма Востока? — спрашиваю я.
— Да. Она точно использовала свою силу против нас. И с каждым днём становилось всё хуже.
— Кто ещё?
— Запад… ну, её история сложная, — она наклоняется ближе и понижает голос. — Жители Краёв не просто так называют её злой.
— Что ты имеешь в виду?
— Она была сестрой королевы.
У меня отвисает рот.
— Запад помогла свергнуть собственную сестру? Зачем ей это делать?
Ана качает головой.
— Месть? Зависть? Запад — старшая дочь. Она должна была унаследовать трон, но её обошли по причинам, которых мы никогда не узнаем.
Мы делаем ещё один поворот. Кажется, покидаем сам город. Зданий становится меньше, зато больше роскошных домов с огромными ухоженными участками. Улицы уже не такие ухабистые, но пешеходов вдвое больше. Все направляются на бал, полагаю.
— А что насчёт волшебника? — спрашиваю я.
— Что насчёт него? — Ана снова переводит внимание на меня.
— Он злоупотреблял своим положением? Использовал силу против других?
Рук рядом со мной меняет позу. Всё это время он молчал, впитывая услышанное. Мне интересно, кажется ли ему что-то из этого знакомым или он узнаёт всё заново вместе со мной? Должна признать, что в том, что он так же ничего не знает, есть некоторое утешение. Я чувствую себя совершенно не в своей глубине, но рядом с ним, знающим об Оз не больше моего, мне не так одиноко.
Ана щурится, раздумывая.
— Волшебника… сложнее определить. Он куда могущественнее ведьм.
— Правда?
Она кивает.
— Настоящая загадка. Полагаю, в этом часть его притягательности, — она подмигивает. — Но если отвечая на твой вопрос: злоупотреблял ли он своим положением? Думаю, волшебник настолько могущественен, что если и злоупотреблял, мы бы никогда об этом не узнали.
От её слов меня пробирает дрожь.
Карета подпрыгивает на округлом каменном стыке между улицей и длинной подъездной дорожкой Восточного Поместья.
Я вытягиваю шею, чтобы лучше видеть, пока мы следуем по извилистому изгибу дороги.
Участок огромен. Между улицей и домом, который стоит в глубине, словно король в белом одеянии среди тёмного неба и тёмных дубов, должно быть, не меньше десяти акров18.
По территории расставлены декоративные фонарные столбы, каждый увенчан тремя матовыми шарами. Мотыльки и жуки кружат вокруг шаров, будто изголодались по свету.
Хотя от парадной двери вниз по склону тянется вереница карет, мы объезжаем их все и едем прямо к полукруглой площадке перед домом. Там женщина в длинном пальто баклажанового цвета распахивает дверцу кареты. Внутрь врывается влажный ночной воздух, слегка пахнущий копчёным мясом и выпечкой.
Ана выходит первой, затем Рук. Он снова предлагает мне руку, и я принимаю её, другой рукой придерживая юбку. Ступеньки из кареты крошечные, и я не хочу войти на этот праздник как девушка, которая рухнула лицом вниз.
— Спасибо, — говорю я ему.
— Всегда к твоим услугам, Канзас.
Он ждёт, пока я твёрдо встану на землю, и только потом отпускает.
Я тут же начинаю скучать по его близости.
Есть в Руке что-то, что смутно напоминает мне Тото. Любовь Тото непостоянна: в одну минуту она есть, в следующую исчезает. Иногда он сворачивается рядом со мной в полуденном солнце, и мы дремлем весь день. А иногда я не могу уговорить его на ласку ничем меньшим, чем кровавым стейком.
Не то чтобы Рук удерживал от меня какую-то нежность. И не то чтобы мне полагалась какая-то нежность.
Просто… его внимание избирательно, и я ловлю себя на том, что жажду ещё хотя бы каплю.
Хотя не должна. Абсолютно не должна хотеть никаких капель.
Я снимаю его пиджак с плеч и возвращаю ему, затем расправляю платье.
Наконец поднимаю взгляд.
— Вау, — выдыхаю я.
Пока мы ехали по подъездной дороге, я думала, что дом большой. Но стоя перед ним, ощущая весь его масштаб, понимаю: он не большой, он громадный.
Особняк провоста, наверное, в двадцать раз больше нашего скромного фермерского дома. Три этажа и два крыла, с балконом на втором этаже, ещё одним у восточного крыла, и, вероятно, где-то сзади есть ещё. Каждое окно живёт светом и движущимися силуэтами. Смех переплетается с музыкой, выливаясь наружу через открытые двойные двери.
Должно быть, по моему лицу пробегает луч восторга, потому что Рук говорит:
— Ты любишь вечеринки, Канзас?
— Не думала, что люблю. Но это прекрасно, а я не привыкла ко многим прекрасным вещам.
— Как я рада это слышать! — Ана хлопает в ладони. — Если это произвело на тебя впечатление, внутри ты совсем упадёшь от восторга. Конечно, я не могу приписать себе заслугу за особняк провоста. Его построили больше ста лет назад. Но я ловлю себя на том, что показываю его, как куратор в музее. Я просто правда влюблена в его красоту.
— Не виню тебя.
Она поднимается по изогнутым каменным ступеням, ведущим к главному портику19 дома.
Под крышей портика через равные промежутки висят огромные железные фонари. Цветы всех цветов радуги посажены в высокие чёрные урны по обе стороны от двери. И рядом с ними стоят двое служащих в одинаковых длинных пальто баклажанового цвета.
— Добро пожаловать на праздник, провост, — говорит мужчина слева и низко кланяется.
— Добро пожаловать на праздник, Дороти из Канзаса, — говорит женщина справа и повторяет поклон.
— Спасибо, что пригласили меня.
Здесь музыка громче, и я различаю звук скрипки, виолончели, возможно, альта. Музыка живая и стройная.
Я вернусь домой. Клянусь своим сердцем. Но разве есть что-то плохое в том, чтобы насладиться всеми великолепными вещами, которые может предложить эта странная земля?
Нервничая, я хватаю юбку, чтобы та не путалась под ногами, и вхожу внутрь.