ГЛАВА 11

ДОРОТИ

Мне хочется ненавидеть серебряные туфельки.

В основном из-за того, как сильно Лакоста хотела их заполучить. Я ненавижу желать того, чего хотят другие. Это недостаток характера. Если отбросить детские травмы, иногда я думаю, что моё сопротивление браку с Эдвардом отчасти было связано с тем, что Эдварда хотели все остальные.

Красивый, сильный и добрый, Эдвард стал бы прекрасным мужем для любой. И несколько женщин в городе тоже явно так считали.

Розмари Бишоп была одной из таких женщин. Она соревновалась со мной во всём, включая Эдварда. Не раз я появлялась на ферме Гилбертов только для того, чтобы обнаружить там Розмари в её лучшем платье, с завитыми волосами, наполовину перевязанными лентой, и розовыми щеками. Она приходила с подарками, свежевыпеченными пирогами или сладкими тартами. Эдвард всегда выглядел смущённым, словно принимать Розмари было каким-то предательством по отношению ко мне.

Я знала, что должна была чувствовать именно это.

Но не чувствовала.

И иногда от этого мне становилось ещё хуже. Иногда я думала о том, чтобы пригласить Розмари на кофе, взять её за руку и сказать, что нам не обязательно быть врагами, что это мир сталкивает нас лбами, заставляя драться за объедки. Словно выйти замуж за мужчину — наш единственный шанс на счастье и будущее.

Мы куда больше, чем это, Розмари.

Когда стало ясно, что Эдвард не отвечает на её чувства, она уехала из нашего городка и поступила в университет изучать астрофизику.

Когда я услышала эту новость, ревность ударила по мне так сильно, что я варилась в ней несколько дней.

Розмари сбежала. Она решила, каким будет её будущее, и бросилась к нему.

Я вздыхаю и поправляю ручку корзинки для пикника. Мне предстоит пройти немалый путь, чтобы вернуться домой, но, думаю, когда доберусь, мне тоже придётся проделать большую работу.

Как только я узнаю, что Эм и Генри в безопасности, мне стоит пойти на ферму Гилбертов и честно поговорить с Эдвардом о том, чего я хочу и что хочу делать со своей жизнью.

Да, я выйду за тебя, Эдвард. Мы построим вместе дом, заведём семью…

Меня внезапно мутит.

Это не то, чего я хочу.

Но откуда мне знать?

А вдруг это просто мой страх привязанности снова показывает свою уродливую голову?

Тото лает на меня, и я останавливаюсь.

— Что такое?

Он сидит на задних лапах, хвост шуршит в траве. Я оглядываюсь. Я сбилась с пути, пока была погружена в мысли.

Тото трусит влево.

— Сюда?

Он тявкает, подтверждая.

— Значит, мы идём на запад?

Он скачет вперёд.

— Предполагаю, именно там живёт Ведьма Запада, но Ведьма Севера указала в эту сторону, к Дороге из Жёлтого Кирпича и Изумрудному городу. Может, город лежит между ними?

Тото издаёт два резких, уверенных лая.

— Ладно. Если бы я не знала тебя лучше, подумала бы, что ты понимаешь, о чём говоришь.

Он снова лает.

Мы продолжаем идти, не находя в поле никакой различимой тропы. Серебряные туфельки — мечта для ходьбы, и их удобство помогает мне не думать о том, что всего несколько часов назад они были на ногах мёртвой женщины. Мёртвой женщины, которую я убила.

Мы пересекаем поле с крупными синими цветами, а затем улавливаем отчётливый звук бегущей воды.

Мы с Тото замираем достаточно надолго, чтобы переглянуться, а потом срываемся на бег.

Река быстро появляется в поле зрения, и мы съезжаем по её крутому берегу, пробираясь к самому краю. Я зачёрпываю ладонью воду из течения и пью.

— О боже, — говорю я, затем делаю ещё один глоток. — Это самая свежая, самая холодная вода, какую я когда-либо пила. Я так хотела пить…

Тото прыгает в реку, а потом окунает голову под воду.

— Тото! Вернись сюда!

Керн-терьеры не созданы для того, чтобы быть отличными пловцами. В Канзасе мне никогда не приходилось переживать, что он исчезнет в каком-нибудь водоёме. Там только кукурузные поля, куда ни глянь.

— Тото!

Раздаётся всплеск. Его голова выныривает, потом снова уходит под воду.

Когда он выныривает во второй раз, в пасти у него зажата рыба. Он плывёт ко мне. Рыба бьёт хвостом, шлёпая его по морде. Его это не беспокоит. Он выбирается наружу, волоча рыбу за собой. Быстро встряхивает головой, оглушая рыбу, затем подбрасывает её в воздух, ловит на падении и пожирает тремя быстрыми укусами, вместе с костями.

Я морщусь от хруста.

— Теперь доволен?

Его язык высовывается, слизывая кровавые остатки с пасти.

— Это отвратительно.

Клянусь, он почти улыбается мне.

— Ты найдёшь, кого убить, куда бы мы ни пошли, да?

Он садится на задние лапы, язык свисает из пасти.

Жёлтый никогда не был моим любимым цветом, но когда он появляется в пейзаже, разрывая бесконечный полуночно-синий горизонт, мне хочется закричать от восторга. Такое чувство, будто мы идём уже несколько часов. Возможно, так и есть. Часов у меня нет, чтобы знать наверняка.

Остаток пути я пробегаю трусцой, корзинка для пикника бьётся о моё бедро.

Я останавливаюсь у края дороги и смотрю налево, затем направо.

Дорога исчезает в обе стороны. Она недостаточно широка для машины или повозки, едва ли шире моего роста. Но кирпичи уложены в землю ровно, ни один не выбивается из ряда.

После стольких часов среди полей, окантованных синевой, такое количество жёлтого почти кажется галлюцинацией.

Я опускаюсь на колени в траву, ставлю корзинку для пикника в сторону и тянусь к дороге осторожными пальцами.

Я не знаю, чего ожидать в этом месте.

Может, дорога — мираж и сейчас исчезнет, сморщится, совсем как тело Ведьмы Востока.

Но когда мои пальцы касаются её, ничего не происходит.

Камень прохладный на ощупь. Он жёлтый, как и сказала ведьма, но это не совсем точно. Цвет сверкает, будто краску смешали с золотом.

Следуй по Дороге из Жёлтого Кирпича, — говорили они. Что вообще может пойти не так?

Синий горизонт медленно темнеет до чёрного, и воздух становится холоднее.

Должно быть, наступает ночь.

Как далеко этот Изумрудный город?

Если мне придётся ночевать на улице в таком холоде, я, пожалуй, закричу. Я не против испачкаться на ферме или часами заниматься тяжёлой работой, но когда дело касается ночного распорядка с кроватью, подушкой и хотя бы одеялом, — я непреклонна.

Даже когда я была маленькой и не до конца понимала, что потеряла, именно Генри и Эм, создававшие для меня безопасное место, где я могла ночью положить голову, заставляли меня чувствовать себя… укоренённой, наверное, или чем-то близким к этому.

Когда я стала старше и начала заводить друзей в школе, я поняла, что мне нравится их общество и нравится выбираться из дома, но отказывалась от каждого приглашения переночевать где-то ещё. Я не могла представить, что буду спать где-либо, кроме своей кровати.

Пока мы с Тото плетёмся дальше, цветочные поля сменяются кукурузными, и хотя бы это знакомое зрелище даёт мне какое-то подобие утешения. Чтобы прогнать тишину (а заодно, надеюсь, и любых тварей, которые могут бродить в тенях), я насвистываю одну из любимых мелодий Генри, пока мы идём.

Этот звук так глубоко врезался в память, что мне трудно не представлять, будто Генри насвистывал её с самого моего рождения. Тётя Эм говорила, что именно эту музыку Генри играл в день их знакомства. Она напоминает мне народные мелодии, которые часто звучат на празднике урожая в конце сезона сбора, в одно из моих любимых времён года.

Когда я была девочкой, я могла в одно мгновение стать угрюмой. Если солнце скрывалось за облаками. Если я куда-то девала любимый свитер. Если роняла булочку в грязь.

Я не была трудным ребёнком, но была меланхоличным. Во мне всегда жило чувство тоски, которое я никак не могла унять.

И чтобы развеселить меня, Генри играл. Он любит банджо, но может играть почти на любом струнном инструменте, поэтому в одни вечера это была гитара, в другие — укулеле. Его певческий густой и хрипловатый голос, а музыка бодрая и радостная.

От этого я сразу начинаю скучать по Генри и Эм.

Мы с Тото продолжаем идти.

Кукурузные поля всё не кончаются, и в конце концов мои мысли начинают блуждать, убаюканные однообразным пейзажем и повторяющимся звуком моей собственной мелодии.

Я думаю об Эдварде.

Думаю о том, чтобы стать его женой, матерью, хозяйкой дома.

Я собиралась сказать ему «да». Стоит ли мне сказать «да»?

В груди появляется тонущее чувство.

Живот болит, поэтому я пью воду из термоса, который нашла в доме.

Я продолжаю насвистывать, пытаясь изменить настроение.

У горизонта, там, где тёмное небо встречается с тёмной линией деревьев, вспыхивает лунный свет, пока и он не скрывается за бесконечным тёмным облаком над головой.

Похоже, мне всё-таки придётся спать в кукурузном поле.

Я почти смиряюсь с этой мыслью, когда прохожу мимо пугала, поставленного в ряду посевов.

К счастью, Восточный Край твёрдо намерен держать огни включёнными, независимо от количества населения. Я уже несколько часов не видела ни одного дома, но с точной предсказуемостью каждые пять метров в темноте светится фонарный столб.

Свет бросает жуткое сияние на пугало, и оно кажется скорее человеком, чем набитым чучелом.

Я замедляю шаг.

Голова пугала свешена вперёд, словно тело недостаточно крепко привязано к шесту.

Генри всегда поручал мне делать пугала для поля. Он говорил, что у меня выходит лучше, чем у него. Он давал мне несколько мешков из мешковины и одну из своих старых фланелевых рубашек. Чтобы было интереснее, я каждый год делала пугалу новое лицо и представляла этот образ на закатной церемонии, где Генри и Эм были единственными зрителями.

Новый укол грусти поражает меня, и я отворачиваюсь, когда в глазах начинает щипать.

Я вернусь домой.

Я найду этого Волшебника, и он скажет мне, как туда попасть…

Стон заставляет меня остановиться.

Я оборачиваюсь к пугалу.

Его голова безвольно качается, и от движения изо рта падает капля крови.

— О боже.

Я роняю корзинку, перелезаю через забор и мчусь через поле, а кукурузные стебли хлещут меня по лицу. Отталкиваю их в стороны, раздвигая, как театральный занавес.

— Помогите, — шепчет мужчина, его голос влажный и хриплый.

— Иду! — кричу я.