С тех пор как в 1923 году я, спасаясь от землетрясения, перебрался в Кансай, возможно, под влиянием этих мест постепенно полюбил здешний уклад. Климат прекрасный, еда вкусная, люди неторопливы и приветливы – жить здесь куда приятнее, чем в Канто, и теперь я даже удивляюсь, почему не переехал сюда раньше. Поэтому без особой надобности в Токио меня не тянет. Изредка наведываясь туда, я встречаю старых друзей, которые водят меня по разным местам и угощают, но скверные еда и вино не радуют, и я с удивлением замечаю, насколько Токио захолустный городишко. Одно лишь грустно: в Кансае почти не осталось моих старых друзей. Но я не из тех, кто сильно по ним тоскует, так что уживаюсь без них. Зато нет назойливых визитеров, что даже удобно. В общем, по Токио я не скучаю, но есть одна проблема: в Кансае не увидишь хорошего театра. Американские фильмы показывают, а вот европейские – совсем нет. Иными словами, с «хлебом» здесь всё в порядке, а вот «зрелищ» не хватает.
Честно говоря, я не большой театрал – даже когда жил в Канто, не каждый месяц посещал спектакли. Но стоит оказаться в Кансае, где тех, что нравятся, не найти, как сразу хочется! «Да в Осаке ведь есть театры, разве не так?» – но сколько ни восторгайся камигата-кабуки, до настоящего искусства им всё равно далеко. Гандзиро я видел в Токио два или три раза, и понравился мне только его выход по ханамити в «Камия Дзёхэй». Еще в годы учебы в старшей школе я ходил с покойным Онуки Сёсэном в кабуки смотреть Гандзиро, и то, как его персонаж, торговец бумагой по имени Дзёхэй, появлялся из-за поднимающегося занавеса – «словно вышагивал, лишившись души», – было гениально. Но по мере развития действия его игра становилась всё более вычурной, неестественной, с излишними ужимками и натяжками, и разрушала впечатление от того первого выхода. Видел я и его коронную роль в «Хикимадо», но она показалась мне еще более безвкусной. Осакцы превозносят его как великого актера, он и сам в это верит, окружение относится к нему как к звезде – оттого и создается впечатление значимости. Но трактовка пьес примитивна, арсенал актерских приемов небогат – таких посредственностей в Токио хоть пруд пруди. Будь его игра простой, но искренней и обладающей классической строгостью, дело другое. Но нет – при всей своей простоте она какая-то нервная и мутная. Если бы это был соленый тунец – еще куда ни шло, но Гандзиро – это сладкая паста с привкусом соли. От такого блюда невозможно не сморщиться.
Если даже Гандзиро таков, то что уж говорить о более молодых и менее талантливых актерах – их игра, должно быть, и вовсе невыносима. При этом я не вижу здесь и молодых актеров с амбициями и умом, способных сравниться с Канъя или Энносукэ. Старый театр никуда не годится, новый – тоже. Из трупп, не связанных с кабуки, есть театр «Такарадзука Кокуминдза», но и он, судя по всему, не идет ни в какое сравнение с серьезным и высококлассным «Цукидзи Сёгэкидзё». Поэтому, приезжая в Токио, я отказываюсь от гастрономических удовольствий в пользу театральных. Когда мне предлагают: «Давайте сегодня покормим вас там-то и там-то», я отвечаю: «Лучше сводите меня в театр».
Правда, токийские актеры иногда приезжают и в Осаку, но беда в том, что мой любимец – Кикугоро. Несколько лет назад он пару раз выступал в Такарадзуке, но почему-то это было не так интересно, как в Токио, да и, видимо, Кансай ему не по душе – с тех пор он сюда не возвращался. Пусть даже здесь играют Накагура, Байко или Китиэмон, без Кикугоро театра для меня нет.
Что касается угря, тэмпуры и соба, которые, как говорят, в Кансае невкусные, я нашел места, где их готовят вполне прилично. Так что единственное, чего здесь действительно не хватает, – это пьес Кикугоро.
О мастерстве Кикугоро человеку такому несведущему, как я, вряд ли стоит рассуждать, и всё же, прежде всего, я глубоко уважаю его подход как художника. Хотя его мастерство бесконечно хвалят, почему-то мало кто особо отмечает благородство его позиции. Или же об этом и так все говорят, а я просто не в курсе?
Говорили, что Кикугоро с юных лет отличался высокомерием. Ходили даже слухи, будто он притеснял Китиэмона, и по этой причине к последнему стали испытывать сочувствие, тогда как Кикугоро, напротив, оказался в немилости у публики. Лично я встречал его всего пару раз за кулисами, так что не могу сказать, что знал его близко. Но ведь когда речь идет о людях публичных, главное – как они ведут себя в жизни: последовательно ли, достойно ли. Есть ли у них что-то постыдное, темное, двусмысленное или же они меняются по обстоятельствам, не имея характера? Всё это можно понять с течением времени, даже не сближаясь с человеком, – стоит лишь взглянуть издали. Ведь, как сказано: «Разве может человек утаить свою суть?»
Помню, почти тридцать лет назад, живя в Нихонбаси, я, тогда еще ребенок, с няней ходил смотреть похоронную процессию Кикуносукэ, любимого сына прежнего Кикугоро близ Суйтэнгу. Шел проливной дождь, и длинная вереница людей тянулась от моста Накано в Хаматё к Нингётё. Большинство участников прятались под крышами рикш, но зеваки, жаждавшие увидеть актеров без грима, несмотря на ливень, запрудили улицы. Узкую дорогу с обеих сторон заполнили зонтики, и процессия с трудом пробиралась сквозь толпу.
Тогда нынешний Кикугоро был еще младшим братом покойного – Усиносукэ. На год старше меня, то есть ему тогда было десять. Няня, указав на миловидного светлолицего мальчика (возможно, даже с набеленным лицом), сказала: «Вон Усиносукэ». В те времена даже дети из строгих семей носили кимоно с длинными рукавами, как у взрослых. Что уж говорить о сыне актера на похоронах брата – наверняка он был в черном хаори с гербами и хакама «сэндай-хира». Но я разглядел лишь его голову и плечи, мелькнувшие в просвете занавеса дзинрикши.
До сих пор помню, как очаровался мальчиком в маленьком черном котелке и сам захотел такой головной убор. Именно тогда я впервые узнал о нем. И теперь, услышав имя Кикугоро, вижу Усиносукэ в его маленькой шапочке под хлестким дождем.
В те годы в Кобикитё была чайная «Кикуока», откуда мы обычно шли в театр «Кабукидза». Почему-то по дороге домой часто лил дождь. Когда мать усаживала меня в рикшу, в ушах еще звучали голоса актеров и переливы сямисэна, а по крыше уже стучали капли. В темноте закрытой повозки запах камфоры от маминого кимоно смешивался с запахом мокрой ткани, сладко щекоча ноздри… Эти детские воспоминания оживают, стоит мне подумать о занавесе дзинрикши Усиносукэ…
Я отвлекся. Этот милый Усиносукэ, став Кикугоро, превратился в объект всеобщей неприязни. Выходец из знаменитой династии, избалованный вниманием простых людей, он возгордился. Однако теперь ясно: его «высокомерие» – не просто барские замашки, а твердая принципиальность. Среди актеров есть и потомки знатных семей, унижающиеся подобострастно – что еще противнее. Для художника прослыть гордецом – не позор. Лишь бы эта гордость была подкреплена готовностью выстоять вопреки всем невзгодам. Тогда мир в конце концов склонится перед ней. Но такую гордость не изобразить без истинного таланта.
Кикугоро бросали: Канъя, Мицугоро, наконец, Китиэмон. Не знаю, действительно ли он травил их, как говорят, но даже если так – он принял ответственность и, оставшись один, не склонился перед обстоятельствами и продолжил дело. Среди артистов, привыкших заискивать перед толпой, такие принципиальные люди – редкость.
В наши дни, когда почти все актеры кабуки, за исключением труппы Императорского театра, принадлежат «Сётику», упорство Кикугоро, оставшегося в одиночестве, вызывает вопросы. Дань ли это уважения покойному Тамуре, или просто упрямство чистокровного эдокко[113]? Если это дань уважения – тем больше чести его характеру. Если же просто упрямство – то столь последовательное, что заслуживает уважения. Бунт эдокко против «Дзейроку» может казаться мелким предрассудком, отсталым от эпохи, но сила, с которой он воплощает этот бунт в жизнь, вызывает восхищение. Примечательно, что эта сила – не политическая хитрость и не финансовый расчет, а исключительно верность искусству. Его упрямство не только не вредит чистоте его как актера, но, напротив, гармонирует с ней, так что назвать его просто «предрассудком» нельзя. Возможно, для Кикугоро такая принципиальность – неожиданный источник смысла жизни.
Конечно, только его происхождение и положение позволяют ему так поступать, но из этого не следует, что любой на его месте поступил бы так же. Даже рожденный в богатой семье может жаждать больше денег. И Кикугоро, несомненно, сталкивался с искушениями. С его талантом он мог бы найти куда более выгодные пути, чем заточение в приходящем в упадок театре «Итимура» или содержание учеников за свой счет.
Тот же Утаэмон – будь то из-за денег или амбиций – переживал период метаний. В мире актеров, где принципиальность не в почете, можно было бы легко изменить себе без особого урона репутации и не потеряв лицо. Но Кикугоро остается верен себе – и в этом сила не только его искусства. В этом сила и его личности. Я оглядываюсь на всех современных деятелей искусства и не нахожу другого примера, где искусство и характер были бы столь неразделимы, как у Кикугоро. Он не только безупречный человек, которым можно гордиться, но и поистине завидный художник.
Что до меня, то я плохо разбираюсь в тонкостях танца, но, когда вижу нечто столь выдающееся, как исполнение Кикугоро, кажется, понимаю. Его танец не просто опьяняет зрителя – он сам словно погружается в экстаз, воспаряя в высшие сферы искусства. (Подобное, хоть и с менее отточенной техникой, встречается у Исии Баку.) Достичь таких высот можно лишь силой личности.
Когда я наблюдаю его танец, то испытываю то же волнение, что и при встрече с великой литературой или живописью. Поверхностное мастерство не способно так потрясти – это возможно лишь при полной, почти разрывающей сердце духовной наполненности.
Кстати, замечу: он безупречен в поведении. При всей его красоте, стати и славе даже в молодости за ним не водилось романов – редкость для актера.
Так или иначе, Кикугоро – пример не только для художников, но и для всех, кто стремится к совершенству.
Искусство Кикугоро, если проводить параллели с литераторами, чем-то напоминает манеру Сатоми Тона. Хотя, в отличие от последнего, он не козыряет «искренностью», отчего кажется еще более утонченным. Их роднит проницательность, страстность, отточенность и резкость – при всем при том их мужественности свойственны тонкость и внимательность к деталям. И та же склонность, чрезмерно уповая на свой талант, порой оступаться и сбиваться с пути.
Среди писателей, как и среди актеров, есть те, кому дано играть женские роли, и те, кому это недоступно; те, кто способен танцевать, и те, кто лишен этой грации. Сатоми, мне кажется, из тех, кто мог бы сыграть оннагата[114] – и в чьем письме, несомненно, есть ритм и пластика.
Чжоу Юй, который жил в ту же эпоху, что и Чжугэ Лян, и во многом схожий с ним, но во всем немного уступавший, – поистине несчастный человек. Будь он рожден в другую эпоху, – говорил Акутагава, – он мог бы стать первоклассным деятелем, но судьба столкнула его с Чжугэ Ляном – существом невероятным, не имеющим равных ни до, ни после. И при этом они были одного типа! Бедный Чжоу Юй, как же ему было тяжко!
Не напоминают ли вам Кикугоро и Энносукэ Чжугэ Ляна и Чжоу Юя?
Я тоже люблю Энносукэ как актера. Его образованность, ум, мастерство – всё безупречно. Жаль только, что он во многом похож на Кикугоро, но во всём немного ему уступает. Его внешность – одного типа с Кикугоро, но она не столь совершенна. Телосложение столь же крепкое и мускулистое, но ростом он чуть ниже. Он тоже из знатного рода, но не столь древнего. Возраст примерно одинаков, но он чуть моложе. И он тоже мастер танца, его стиль страстный и утонченный, он обладает проницательностью в отношении нового времени. Не будь Кикугоро, он, возможно, достиг бы его положения и популярности. В отличие от Кикугоро, его путь тернист: он уходил из «Сётику», затем возвращался, пробовал себя в кино. В этом он кажется беспринципным, но это можно понять. С его талантом амбиции естественны, а раз над ним возвышается Кикугоро, нет ничего удивительного в его нетерпеливости и тревоге. Его февральская постановка «Баннай» в театре кабуки из-за чрезмерной экстравагантности была встречена прохладно, но, если это проявление амбиций, я скорее склонен его оправдать. Хорошо еще, что это театр. Окажись я на месте Энносукэ в литературном мире, с моим «Кикугоро» рядом, я бы, пожалуй, свихнулся и покончил с собой. От одной этой мысли кровь в жилах стынет.
Однако если Чжоу Юй, осознавая свое несовершенство, в отчаянии вздыхал, то уверенный в себе Энносукэ, кажется, и не догадывается о нем. Он куда отважнее Чжоу Юя – и оттого счастливее. Чжоу Юй уступал Чжугэ Ляну, но не был полностью затмлен им – потомки оценили его по достоинству. Энносукэ не стоит так спешить. Конечно, ему не хватает благородства Кикугоро, и отчасти в этом виновато его нетерпение. В конечном счете, существование Энносукэ – это трагедия судьбы в мире театра.