Биение пульса вселенной. Длинные гулкие тона, уходящие в море галактик. Темное брожение далеких рождений звезд. Ставшее энергией пение, ставшая материей энергия. Крохотные колеблющиеся струны, музыка которых расслаивается на светящиеся структуры. Колебания, застывшие среди солнц.

Вечность. Один вдох.

Пересчет обратно в людей, в машины и летательные аппараты происходит со скоростью решения арифметической задачи, и это она и есть – арифметическая задача. A.R.E.S.а. Попытки объяснения увенчаются в высказывании, что масса и энергия являются лишь колебанием, воплощенным в образе и волне, и их основой, сырьем, и это сырье, по своей природе лишенное свойств, является также не материей на самом деле, а математическим значением, как 1, 2, 5 или число пи. В итоге это означает, что пространство и время – лишь иллюзорное отражение гигантской и в основе своих уравнений поразительно простой математической структуры. И расстояние поэтому простая иллюзия, равно как и ты сам. Идея среди идей, цифра в логарифмической таблице. Пилар говорила это, пока они ехали в Сьерру. И что она этого не понимает. Потому что компьютер на вопрос, что мир, следовательно, не существует, ответил, что он, разумеется, существует.

Все существует. И в то же время нет.

Однако они существуют, пусть даже в виде миража. В высшей степени реально они обнаруживают себя вместе с внедорожниками и джетами на мосту, с оружием, нацеленным в ничто. Лютер быстро осмотрелся, но, кажется, никакие твари не перебрались сюда вместе с ними. Головокружительное представление – что эти исчадия ада неистовствуют лишь в далеком месте, так бесконечно далеко, что свет их мира еще не мог дойти до этой вселенной. Пит остался там. И Марианна. Из лихорадочных объяснений Элинор мало что можно было понять, кроме того, что врач добровольно отказалась от возвращения на родину, хотя шансы пережить взлет даже на борту «Вечности» составляли в лучшем случае пятьдесят на пятьдесят.

Все отодвинулось в тускнеющий сон.

Этот третий переход позволяет догадаться, в чем состоит опасность быстрой смены места: она запускает процесс вырывания корней, который распространяется на всякую действительность – как это происходит, когда слишком много времени проводишь в киберпространстве, в виртуальных параллельных мирах, каждый из которых кажется несравнимо увлекательнее собственного, так что потом уже нигде не чувствуешь себя дома. Неужто они правда вернулись? Да разве они вообще были где-то далеко отсюда? Пит погиб, Марианну они больше никогда не увидят… Да, но они ускользнули!

– Контрольное помещение, – сказал Эльмар. – Отключитесь, пока за нами ничего не погналось.

– Из «Тутто» за нами уже ничто не погонится. – Пилар расслабилась. – Сигнальные огни сами по себе не способны ничего передать.

– Я знаю, – мрачно ответил он. – Но что такое их Ворота? Ведь A.R.E.S.-453 мог сохранить наши координаты, когда нас забирали оттуда? Если только он не знает их уже давно.

– Мы никогда не перемещались в 453 от Ворот до Ворот, – сказал Джейрон. – Ни один из наших переходов там не запротоколирован.

Эльмар презрительно фыркнул:

– Что A.R.E.S. может и чего не может, я бы не утверждал. Пока он не наслал на нас свой выводок, лучше мы на какое-то время отрубим прием. Контрольное помещение! У вас там все в порядке? Вы поняли? Отключайте Ворота.

По сфере прокатилась рябь, возможно, под действием силы тяжести исказились какие-то невидимые тела, пролетая мимо; растянулись, как скрытые за мембраной сущности, чей подлинный облик из-за чистой пульсации, которую они оставляли позади себя в непрерывной среде, не хотелось видеть. Однако ужасное всасывание, с которым сфера, казалось, заглатывала тебя, прежде чем где-то потом выплюнуть, пересчитанного и в известной мере отформатированного, закончилось. Еще существующее в слабом восприятии, которому не доверяешь: черное, лишенное очертаний море. Попытки объяснения оказываются островами самообмана посреди правды, которую никому не вынести.

– Контрольное помещение?

Электронное жужжание подчеркнуло молчание. Эльмар стал выкликать своих людей по именам. Ферма была в их руках перед тем, как они пустились в путь, но теперь никто не отвечал. Они нас не слышат, подумал Лютер, и потом: там никого нет! В живот прокралось чувство, что это молчание – не нарушение связи, а нечто большее, окончательное. Он поймал взглядом Грейс. Удостоверился, что она не пытается сбежать или сделать нечто худшее; но эфиопка казалась изнуренной и беспомощной.

– Что бы это значило? – пробормотал Д.С. – У них перерыв на «выпить кофе»?

Рут опустила свой «глок» в кобуру.

– Что бы это ни значило, я не собираюсь здесь пускать корни, – одежда прилипла к ее телу от сырости океана, удаленного отсюда на сотни миллиардов световых лет, однако ее штопорообразные локоны уже снова распушились. Не дожидаясь комментариев, она зашагала к грузовому лифту, который стоял открытым и совершенно пустым. На его пороге она задумалась и вместо этого открыла находящуюся рядом дверь, замерла и осталась там стоять, так что Лютер последовал за ней с нарастающим беспокойством.

– Мне мерещится или здесь на самом деле все выглядит совершенно иначе? – голос Рут гулко отдавался в лестничной клетке.

Только вот лестницы там больше не было.

Наверх уводил винтовой пандус, теряясь в загадочных тенях, которые вполне могли быть пустотами. И Фиббс тоже недоверчиво вгляделся вверх, в темноту.

– Это мне кое-что напоминает, – сказал он тоном, который мало способствовал интересу к его воспоминаниям.

Лютер немного прошел по пандусу вверх, его взвинченные чувства настолько обострились от усталости, что он видел пористую структуру стен как под микроскопом. Выше шахта расширялась перекошенной, сумрачной воронкой, которая обвивала пандус уходящей вверх спиралью. Через каждые несколько метров от нее ответвлялись ходы, похожие на пещеры, темные, как смола, так что не видно было, куда они уводили. Остальные неуверенно подошли к ним, каждому хотелось увидеть своими глазами этот пандус: само существование его приводило в ужас, который никто не осмелился высказать вслух.

– Я так думаю, лучше воспользоваться лифтом, – предложила Грейс. – Или нет?

В виде исключения с ней все согласились.

Клетка грузового лифта унесла их вверх, привычно шумя. Фосфоресцирующие огни метались по открытым стенкам шахты – Лютеру показалось, будто они возникают и исчезают во время подъема, как рудиментарные глаза кирпичной кладки, так что он чувствовал себя поднадзорным и изучаемым. Куда-то исчезли светодиодные трубки кабины, которые на видео Пилар позволяли подняться вверх из подземелья при ярком свете. Сонорно гудел бас электропривода, но, если прислушаться, он не был действительно знакомым – мягко, бархатно убаюкивающий и без типичных шумов этого транспортного средства. Когда Лютер поднял голову, то увидел – стены шахты возвышаются над ним, как психоделическое звездное небо, усеянное желто-зелеными пульсирующими пузырьками, которые еще сильнее прежнего внушали, будто что-то чужеродное тысячеглазо таращится на него – словно гигантский организм, чей воспринимающий аппарат расширяется внутрь и скрывает кабину в себе. Там, где шахта завершалась, он разглядел светящийся проем выхода к ангару. Они быстро набирали высоту, прямоугольный вырез приближался, вот они уже миновали его нижний край…

Это был не ангар.

По крайней мере, не то, что на него похоже. Вместо него высился мерцающий, сформированный будто из растолченного стекла купол, пульсирующий в радужных вспышках, где мириады призм расщепляли падающий солнечный свет и распыляли его. Пол был гладкий, землисто-бурый. Не проронив ни слова, они вышли из лифта, и Лютер почувствовал податливость почвы у себя под ногами. Он нагнулся, провел про нему рукой и отделил мелкие крупинки, растер их между большим и указательным пальцем – перегной. Утрамбованная земля, только и всего. Мимо него прошли один за другим все остальные – в темпе лунатиков, выказывая страх и любопытство к неизвестности, полной потенциальной опасности. Первой из-под мерцающего купола вышла Элинор – под открытое, голубое небо. У нее вырвался возглас удивления, детский и все-таки выражающий глубокое, фундаментальное потрясение. И потом они стояли, объединенные своей растерянностью, и молча рассматривали ландшафт, вдыхали чистый, тяжелый от цветочной пыльцы и ароматов воздух, более теплый и влажный, чем бывает в этой части их страны, ибо не было сомнений в том, где они находились. Очертания холмов и горных склонов однозначно выдавали это место как Сьерра-Вэлли – вон там, в дымке высокий гребень горного перевала Юба, к северу от него линия гор Пламаса, если только названия Сьерра и Пламас еще в ходу в этом мире и имеют какой-то смысл.

– Такое не может… – начала Пилар.

– И тем не менее, – грубо перебила ее Грейс. – Отвыкай от детского нытья, что может и что не может быть, когда мы попали совсем в другое место.

– Одно я знаю точно: я живу не здесь, – установил Д.С.

– Интерференция, – пробормотал Кенни.

– Какая еще интерференция? – Элинор посмотрела на него, как будто он утаивал от нее что-то решающее.

Японец едва расслышал ее, потрясенный окружением.

– Такого случая у нас еще не было, – сказал он скорее самому себе. – Но теоретически…

– Просвети меня, Спок, – подтолкнул его Фиббс. – Я нечто такое видел только раз, это было, когда мы на севере в горах жгли нелегальные плантации. И я видел такое лишь до тех пор, пока не спустился с той вылазки вниз.

– Принцип такой, что… – Кенни потирал пальцы, подыскивая слово, – я думаю, это можно сравнить с карманным фонарем. В моем представлении Ворота – это фонари, которые светят в другие миры. Ты путешествуешь на луче света. Понятия не имею как, но есть две возможности: тебя могут послать от фонаря к фонарю, прямым переходом. Или еще куда-то, куда луч фонаря только что долетел. Это непрямой переход. Чтобы вернуться назад, надо стоять на месте, куда достал луч света и достанет снова. Тогда он тебя заберет, ясно? И я думаю… Ну, мы знаем, что Ворота каким-то образом обыскивают вселенные – в поисках других Ворот, земноподобных миров, спрятанных мест. Он светит туда и сюда, там вокруг множество других Ворот делают это одновременно, и если мы, теоретически, добьемся такой случайности, что лучи света от разных Ворот попадут в одно и то же время в одно и то же место, и у одного сила притяжения окажется сильнее, чем у другого…

– Практически это означает, что мы тут вляпались в дерьмо, – резюмировала Рут.

– Может, и дерьмо, но хотя бы красивое, – завершил Фиббс их обзор, и видит бог, он попал в точку.

Потому что открывшийся вид смущал, чаровал, опьянял и подавлял. Ничто здесь не напоминало историю. Что когда-то здесь возвышалось здание эпохи грюндерства из девятнадцатого века, казалось маловероятным перед лицом той интенсивности, с которой природа и то, что было, может, природой, а может, свидетельством экзотической формирующей воли, захватывало внимание смотрящего. Не было и следа от трансформаторной подстанции и рефрижераторных контейнеров, исчезли ограждения, сараи и прочие здания. Если тут когда-то и стояла ферма, то планирующий или бессознательный дух стер ее следы так, будто их никогда и не было, и не хватало фантазии представить, что же это за силы были или все еще есть…

– Чудесно, – прошептала Элинор. – Это чудесно.

Они смотрели на сверкающий, простиравшийся во все стороны ландшафт, инсталляцию, машинерию или всего лишь геологическую прихоть, которая не хотела поддаваться никакому описанию. Лед, застывшие снега по первому впечатлению никак не сочетались не только с окружающей температурой в тридцать пять градусов. Нечто несравнимо более сложное было здесь создано. Спектральные эффекты на высоких, как башни, сталагмитах, то тупых, то игольчатых, слишком воздушных сводах и мостах, спирали и решетки связанных скульптур позволяли думать скорее о кристаллическом веществе. С каждым изменением угла зрения вспыхивали другие спектры, иногда сразу в нескольких цветах, потом снова сияла игла в густой синеве, блестели кубы и шары, как аметист, можно было подумать, что видишь разветвленный, полированный опал, волны пробегали по выпуклым внутренним поверхностям сводов и просеивали наружу светлую лазурь – однако главным впечатлением был белый свет, пойманный в бесчисленные обломки отшлифованных алмазов. Явление простиралось до подножия холма, и там поднималась собственно природа в своем могуществе: темный, тяжелый хвойный лес, пронизанный кедрами и дугласиями, который светился до гребня, так что через него проглядывали белые скалы. Соборное великолепие, пышущее здоровьем и – да, что именно это было? – самоутверждением. Ничем другим не объяснить. Все казалось Лютеру чуть проникновеннее, чем обычно, контрасты были акцентированы слишком сильно, чернота стволов – как проходы в бесконечных анфиладах без света, все пронизывающая зелень – почти кричащая, небо такое ясное и сияющее, словно с него убрали фильтр, которым оно было прикрыто даже в хорошие дни. Солнечный свет мягко сверкал на хвое сосен и топил ее иглы в серебре. На юге, вокруг луговины Кнатсона, отроги кристаллического мира разветвлялись на луга, окруженные прудами и расточительно украшенные одуванчиками, и даже в самых захудалых местах вдоль череды холмов, где трава кое-где прорастала сквозь каменистые осыпи, это не портило общего впечатления, будто природа вернулась к своему первозданному виду, пусть и не огражденная от стихий и смены времен года, но исцеленная.

– Я, конечно, не хочу никому плюнуть в святую воду, – приземлил свой восторг Фиббс. – Но как бы нам теперь отсюда снова выбраться?

– Никаких проблем, если контрольное помещение еще есть, – Эльмар сделал несколько шагов вперед. Большая часть скульптур срасталась на уровне земли, но между ними проходили дорожки, покрытые все теми же мелкими крошками перегноя, как площадка, на которой они стояли. – Что-то же управляет этими Воротами. Оно работает. Оно посылает сигналы.

– Что приводит нас к вопросу, кто здесь живет, – Лютер шагнул вслед за Эльмаром. Его взгляд поднялся к краю горного перевала, зубчатому от верхушек деревьев. Этот край зелено-синим силуэтом тянулся в сторону юга. За ним, поверх перевала Юба, милях в десяти-двенадцати возвышался воздушный замок. Его очертания так нежно и пастельно мерцали во влажной атмосфере, что нужно было присмотреться, чтобы отделить башни и арки от синевы неба. Он мог быть стеклянным, так невесомо парящий вдали, но Лютер предположил, что он состоит скорее из того же кристаллического основного материала, что и «ферма» – понятие, которое здесь уже не имело смысла, но за него можно было держаться ради лучшего понимания.

Эльмар проследил за его взглядом.

– Это город. Должно быть, большой.

– А может, всего лишь природная формация. Но если искусственная, то по ней можно узнать, кто ее построил.

– И кого же вы надеетесь здесь встретить, помшерифа? – на него упала тень Джейрона. – Ваших дебильных друзей-золотоискателей?

– Мило, – улыбнулась Рут. – Как всегда, законченная по форме сволочь.

Джейрон обозначил маленький поклон:

– Я указываю лишь на то, что каждая секунда, которую мы здесь теряем, уменьшает наши шансы на скорое возвращение.

– Что, сдрейфил? – съязвила Пилар.

– Вы здесь где-нибудь видите вход под землю? – спросил Джейрон, игнорируя ее выпад. Он указал рукой туда, где стоял господский дом – если он стоял там. – Все поросло этими кристаллами. Чтобы запрограммировать Ворота, мы должны были бы задать ключ, а это можно сделать только в контрольном помещении. Я предлагаю…

– Твое время предлагать истекло.

– Дай ему сказать, – устало отмахнулся Эльмар. – Придет время, ему придется нам много чего объяснить.

– …предлагаю удостовериться, что здесь действительно нет входа. И потом попытаться пройти через серверный зал.

Внимание Лютера отвлеклось. Кто-то – животное или человек – двигался между соснами по испятнанной солнцем траве. Замер и быстро укрылся в тени. И вдруг Лютер заметил повсюду вокруг признаки жизни. Высоко над кронами деревьев парил на восходящем потоке воздуха огромный орел, неподалеку вылетели из кроны кедра мелкие птички и рассыпались в воздухе, чтобы, сделав вдалеке петлю, снова пролететь над их головами. Против света казалось, будто их крылья вращаются, а может, они просто били ими слишком быстро, налегая на подвижные мускулы, слишком быстро для птиц, и тут он даже усомнился, птицы ли это. Из-за дерева вышел на солнечный свет олень необычайно больших размеров, посмотрел на них и принялся невозмутимо пастись, но Лютер знал, что перед тем видел не этого оленя. То, что раньше там двигалось, все еще оставалось за деревьями. Или исчезло. Или никогда там не бывало. За последние трое суток он почти не спал, его выщелоченные мозги тосковали по сновидениям – может быть, он видел там трейлер сна. Как рекламный блок про кино.

– А вдруг там все еще есть Даунивиль? – сказал Д.С. – Не пойти ли нам глянуть?

– Нам надо смываться отсюда, – проворчала Грейс, – и поскорее.

– Да, но, может, тут наши люди. – Старый солдат перебирал пальцами свою бороду, и то, что он сказал, вдруг прозвучало не так уж и неразумно. – Ваши эти Ворота, оттуда может вылезть все что угодно, разве нет? Вы хоть раз видели, как быстро пауки оплетают дерево паутиной? Или муравьи разделывают игуану? Когда выпадает снег, через пару часов все выглядит неузнаваемо. Я хочу сказать, вдруг эти перемены произошли здесь за очень короткое время: какое-нибудь нашествие или вроде того. Молниеносная война. Вы странствуете между мирами, которые вы используете. Допустим, у какой-то другой власти тоже были схожие интересы. Только в большем масштабе. Они могли захватить весь мир мановением руки, просто пройдя в Ворота, воздвигнуть эти ледяные или стеклянные ландшафты или что уж там еще…

– Война миров! – Фиббс горячо закивал. – Вот именно. Какая-нибудь красная ботва: ур-ра-а-а!

– Хм. – Д.С. почесал голову. – Ну, не знаю.

– Что, не верите? А у Герберта Уэллса! Нашествие марсиан.

– Я не особо начитан в научной фантастике.

– Самое подходящее время изменить это, Дональд Скотт. Это как если бы Гэндальф объявил хоббитам, что ему не нравятся фэнтези. Окей, для меня это звучит почти нормально.

– Если тут кто-то живет, почему тогда Ворота в запустении? – спросила Элинор.

– Нашествие. – Фиббс выразительно провел по горлу ребром ладони.

– Но здесь, похоже, вообще никого нет.

– Окей. – Эльмар очнулся из своих угрюмых размышлений. – Не такие уж мы и неопытные в подобных делах. Нам приходилось встречаться и с динозаврами. Я бы с удовольствием прошелся и осмотрелся.

– Эльмар, это неконтролируемый переход, – предостерегла его Элинор.

– Но, может быть, возможность.

– Возможность чего?

Он посмотрел на нее.

– Открыть Америку на пути в Индию.

– Нет, – решительно сказала она. – Джейрон здесь прав. Нам надо искать дорогу назад.

– Элли…

– А давайте разделимся, – предложил Лютер, втайне благодарный Д.С., хотя сам не очень-то верил в теорию нашествия. Но наше рацио так легко подкупить. Если Д.С. окажется прав, то в этом мире есть Тами и Джоди, которые могут нуждаться в помощи. – У нас есть электролет «лилиум». Одна группа разведает местность, вторая попытается попасть в контрольное помещение.

Никто не возразил. В глазах Грейс, как ему показалось, даже вспыхнула искра, которая едва не заставила его пожалеть о своем предложении.

– И как мы разделимся на группы? – спросила Пилар.

– Я полечу, – сказал Эльмар. – А ты, Лютер?

– Я тоже. Если Рут пойдет с нами. – Он не сводил глаз с шефа службы безопасности: – А ты, Джейрон?

– Что? – вскипела Пилар. – Ты хочешь взять этого негодяя с собой?

– Мы его берем, потому что Элинор права, – сказал Лютер. – Это само по себе довольно рискованно. И ни в коем случае нельзя оставлять Джейрона и Грейс в одной группе.

Грейс взглянула на него. И улыбнулась. Как в их первую встречу на ферме. Загадочное обещание женщины цвета красного дерева.

– А я очень хорошо работаю в команде, – тихо сказала она, и он впервые услышал низкий, почти воркующий тембр в ее голосе.

«А она еще опаснее, чем я думал».

Эльмар посмотрел на горизонт через бинокль, который достал из рюкзака, и передал его дальше Лютеру. В многократном увеличении стало ясно, что далекое сооружение состоит из того же кристаллического материала, что и здешние образования. Лютер задумчиво опустил бинокль и осмотрел дорожки из перегноя. Ухоженные. Слишком ухоженные, чтобы считать это место запущенным. Он снова посмотрел в бинокль на горизонт, выискивая в пастельно мерцающем воздушном замке признаки жизни, но это явление было слишком далеко. То, что могло быть птичьей стаей или летательными аппаратами, было, наверное, лишь рефлексами и отражениями в слоях воздуха, как возникают миражи или действует увеличительное стекло. Для уверенности надо туда отправиться, и он коротко спросил себя, не лучше ли было бы последовать настоянию Элинор и как можно скорее покинуть это место.

– Глиссеры еще заряжены, – сказал Эльмар. – Мы не так много израсходовали в 453. Для ближней местности мы можем взять и внедорожник. Оружие, боеприпас – все надо перепроверить. И как нам оставаться на связи?

– С этим ничего не выйдет. – Кенни поднял вверх кулак со своим цифровым браслетом. – Сеть на нуле.

– А рация?

– Ординарная, старомодная видеоприспособа. Она работает.

– Я бы тоже с вами пошел, – сказал Д.С.

– Мне жаль, старик, – Эльмар помотал головой, не глядя на него, – будет слишком тесно.

– Но у нас же не одна машина. Разве мне нельзя…

– Но нет второго пилота. Мы и так будем управлять этой штукой вручную. А Кенни и Пилар останутся здесь.

– Разумеется, у вас есть и вторая, – равнодушно сказал Джейрон. – Не будьте такими уж жалкими параноиками.

– А с чего это мы параноики? – спросила Пилар.

Джейрон метнул взгляд в сторону Грейс. Они уставились друг на друга, как будто у них была тайная частота для обмена неслышными посланиями, и Лютер вдруг вздрогнул от понимания, что этих двоих связывает нечто по ту сторону телесной интимности: преданность! Если Грейс вообще способна к какому-то чувству, это безусловная преданность своему боссу Джейрону, какие бы события ей ни приходилось с ним делить.

– Хьюго мертв. – Великан повернул лицо к теплому, пахнущему кедрами ветру. – Мы рассекречены. У тебя есть ключ, Пилар. У Эльмара мой ключ. Даже если мы попытаемся удрать назад без вас, Эльмар, твои люди нас задержат, как только мы появимся в Воротах, зачем же нам притворяться?

И только когда приготовления завершились, джет и внедорожник выехали наружу, комплекты жизнеобеспечения были упакованы, а оружие распределено, Лютер подумал: «Затем, что в одной притче скорпион говорит умирающей лягушке: „Мне очень жаль, но я не могу не жалить. Такова уж моя натура“».

* * *

Они полетели без Д.С.

Джет «лилиум» из экипировки «Вечности» имел еще достаточный запас заряда, чтобы слетать на тихоокеанское побережье и назад, но на это понадобятся часы, а подвергать терпение Элинор лишний раз испытанию не следовало. Потому что она безусловно была права: гены, побуждающие к геройским поступкам, – такими генами обладают лишь десять процентов хомо сапиенс – слишком часто предают ранней, преждевременной смерти это меньшинство, не знающее покоя и вечно ищущее Грааль. Вот только что Эльмар потерял своего самого доверенного друга, который оказался Иудой и создавал в ПВ-453 тварей для истребления человечества. Едва уцелев и оставшись без иллюзий, он все равно, не дрогнув ресницами, идет дорогой, которая готовит ему новые испытания, не считаясь с потребностью других снова увидеть его дома живым и здоровым, не говоря уже о смертельной опасности.

– До встречи в Даунивиле, – сказала Элинор.

– Самое позднее, в Грасс-Вэлли, – ответил Эльмар, обнял ее совсем не по-эльмарски и прижал к себе – сентиментальность, какую он никогда не выказывал, даже при друзьях. При этом ненадолго почудилось, будто из его глаз выглянул человек, который мог бы вести жизнь с воскресными барбекю, родительскими вечерами и с любимой собакой. Эльмар тут же прогнал этого другого, добавив: – Может, этот воздушный замок даст нам пару ответов.

– На вопросы, которые никто не задавал?

– Элли! А ты когда-нибудь ждала, что кто-то задаст вопросы?

– Нет. – Она вздохнула. – Жалкий обманщик.

– Я просто не хочу, чтобы у нас произошло то же, что в 453. Я хочу понять наше будущее.

– Здесь не наше будущее.

– Но вдруг наше.

– Нет! – Она внезапно разволновалась. – Мы незаменимы, Эльмар! Мы не варианты. Мы – это мы, и только мы! Плевать мне на все ПВ, плевать мне на твое спасение мира – и какой вообще мир ты хочешь спасти? Все, что ты находишь в каком-нибудь будущем, для тебя имеет большее значение, чем то, что есть мы. Почему бы нам просто не использовать лучшим образом наши возможности? Я уже сыта по горло этими Воротами! Ведь у нас есть все! Наши идеи против наших ошибок, а не эти учения об общем благе где-то там.

– Элли. Я всегда хотел только…

– Да. Я знаю. – Она высвободилась из его объятий. – Но решающим все-таки является не то, что имеют другие, а что имеешь сам.

«Родная дочка», – подумал Лютер в эту секунду. При этом все казалось таким простым – пока он не прижал к себе Тами и с болезненной ясностью не осознал, что это была не его Тами и никогда ею не будет, и женщина на западе Сакраменто была совсем чужая, а муж ее лежал, зарытый в саду позади его дома.

Джет поднялся в воздух.

Между тем стало ясно, что «кристаллический лес» – может быть, самое нейтральное обозначение для загадочных структур, что высились по всей долине Сьерра-Вэлли. А дальше возвышалась нетронутая природа. До восточных гранитных возвышенностей Сьерра-Невады тянулись поросшие кустарником сырые луга, пронизанные речками и озерами, в которых отражалось синее небо. Там, где раньше паслись коровы фермеров, теперь бродили стада диких оленей. Виднелись и более крупные животные, неуклюжие и непривычные, на большом расстоянии, так что Лютер даже не мог их толком распознать, равно как и зелено-золотых птиц, которые сотнями порхали над ситником и камышами и опускались немного подальше, а потом снова взлетали. И нигде ни домика, ни даже захудалого сарая. Чем выше они поднимались, тем дальше доставал взгляд. До Сэттли и Сьерравиля на юге, а потом, наконец, они летели вдоль скупо поросших лесом холмов Лойолтона, где, собственно, должен был находиться городок со школой, церковью и кафе «Дарлин» – но там была лишь болотистая почва и еще больше животных: светлые точки среди валунов и корявых деревьев. Не было никаких селений.

Эта местность без всяких признаков людей и без того, что свидетельствовало бы об их гибели и упадке, пробудила в Лютере страх. И как же было не ужаснуться? Но то, что все это исчезло, говорило лишь о естественном ходе вещей. Мир, кажется, исцелился – как от губителей природы, так и от романтиков. Разве это место не стало без людей миролюбивее и лучше? Невозможно было сказать, чем оно стало. Если бы не было кристаллов и Ворот под землей, можно было бы говорить о замкнувшемся круге, в котором стали несостоятельными проекции как будущего, так и прошлого, – мире, выздоравливающем в отсутствие атрибутов. Однако что-то другое уничтожало это впечатление, гораздо больше, чем Ворота, которые, может быть, есть реликт из времени, полного намерений, и просто лишь бесцельно функционируют дальше.

Это дороги. Вестсайд-роуд, которая с севера впадала в кристаллический лес и на другом конце снова выныривала. Автострада 49, огибающая всю равнину. Хотя их покрывал не асфальт, а все тот же бурый перегной, как на ферме, но все-таки они еще были здесь. И кто-то за ними присматривал.

* * *

Разумеется, именно Кенни пришло в голову, как решить проблему коммуникации – хотя бы между собой. Хотя у них не было ничего, кроме визуальной рации…

– Но зато несколько таких приборов.

– Да, – сказала Пилар. – И сотни метров скал или грунта между нами.

Либо они смогут связываться через серверный зал в контрольном помещении, либо есть еще один доступ там, где стоял старинный господский дом. Пилар не хотела терять время, и они решили разделить группу – единодушно, за исключением Грейс, которая, по общему мнению, не имела права голоса. Кенни, Фиббс и Д.С. обследуют кристаллический лес, Пилар и Элинор отправятся под землю.

– Грузовой лифт открыт наверх, – объяснил Кенни. – Вы поедете на уровень серверного зала. Возьмете с собой рацию. Вторая будет у нас. Третью мы положим на пол лифта, четвертую разместим над шахтой. Окей, связь будет, конечно, только при визуальном контакте с кабиной…

– Но может сработать. – Пилар кивнула. – Кабина и контрольное помещение расположены напротив друг друга, связаны коридором.

– Господский дом и ангар тоже. Я имею в виду, ничего этого больше нет, но ось видимости та же. Мы будем связываться в ангаре, прибор оттуда передаст сигнал в кабину, а она свяжется с вами. И наоборот той же цепочкой.

– Если там еще что-то есть, – тихо сказала Грейс.

– Молчи уж, – сказала Пилар. – Если мы здесь застрянем, тебе же первой придется думать, как выбраться.

Грейс подняла брови:

– А что так сурово? Я думала, мы теперь одна солидарная команда.

– Что будем с ней делать? – спросил Фиббс.

– Ну, кому-то придется взять ее на себя, так? – Д.С. испытующе заглянул в дуло своего «смит-и-вессона» модели 500. – Маленький минус того, что нам приходится разделиться.

– Глупости, – сказала Грейс. – У нас у всех общий интерес.

– Вряд ли. – Пилар окинула ее презрительным взглядом. – У меня с тобой не может быть общих интересов.

– Когда я вывела тебя целой и невредимой из ПВ динозавров, это звучало по-другому.

– Вот не надо приставлять мне дуло к башке.

– Мы могли бы запереть ее в машине, – предложила Элинор. – До тех пор, пока мы снова не соберемся вместе.

– Какая жалкая кучка. – Грейс покачала головой. – Вы же слышали Джейрона, поезд уже ушел. Пока я с вами, у вас хотя бы есть шанс. Я ваша страховка.

– Твой страховой полис для меня дороговат, – фыркнул Фиббс.

Два внедорожника стояли перед ангаром, третий они оставили у Ворот. Судя по всему, им понадобятся только эти два. Не столько из-за расстояний – до места положения бывшего господского дома было две минуты пешком, серверный зал можно было тоже пересекать без мотора, – однако непонятно, как теперь все выглядит внизу, и машина могла бы служить там укрытием и возможностью быстрого бегства. Еще пока что не появлялось ничего угрожающего среди кубов, куполов и игольчатых башен кристаллического ландшафта, причудливое расположение которых и бесшовный способ их строительства искажали всякое представление о цели и способе их возведения. Проходящие на головокружительной высоте параболической формы мосты едва ли могли служить для проезда: их закругленные вершины не давали опоры и некоторые казались такими филигранными, будто не вынесли бы тяжести даже крупной птицы. На территории господского дома торчали вверх дюжины острых сталагмитов, производя впечатление застывших скачков на графике – ум подыскивал все новые, недостаточные сравнения для того, чтобы придать этому созданию какое-то понятное назначение.

– Оставьте ее здесь, – считала Пилар. – Нам с Элинор внизу она не нужна.

Грейс принюхалась:

– А вы это заметили?

– Что, Черная вдова? – спросил Фиббс.

– Что-то в воздухе, это действует на легкие. Угнетающе. – Она закашляла, ощупывая свою грудь там, где позволял пуленепробиваемый жилет. – Это ведь все должны почувствовать. Но, может, это моя старая рана такая чувствительная.

Пилар задумчиво оглядела ее.

– Нет, дай нам знать, если что-то заметишь.

– Что это вдруг? – Грейс ухмыльнулась. – О, спасибо, теперь у меня есть коллективное задание. Спасибо!

– Эх, если бы Джим был здесь, – тихо сказал Кенни.

– Мгм… – Д.С. похлопал его по плечу. – Парень был что надо.

– Это я не уследил. Мне надо было за ним присматривать…

– Его погубил потрошитель, Кенни, – коротко сказала Пилар. – Ты бы ничего не смог сделать.

Она пыталась не думать о Джиме, с которым у нее были хорошие времена, хотя и не дотягивающие до настоящего романа. Но это она привела его в «Нордвиск». Если бы не она, Джим бы до сих пор пытался удержать над поверхностью воды захудалое пляжное кафе и ни секунды не сожалел о брошенной учебе.

«Без меня ты был бы жив».

Но бессмысленно перебирать звенья этой цепи. Мы все сцеплены воедино. Кто из нас хоть в чем-то не виноват? Никто. Разве что прародительница Ева. Она-то действительно вытянула ультимативно проигрышную карту. Итак, без Евы Джим был бы еще жив. Давайте будем смотреть на это просто.

Полуденное солнце беспощадно палило, заставляя кристаллический ландшафт сверкать. Пилар сдержала слезы. Она хотела, чтобы ее голос звучал твердо.

– Поехали, – сказала она.

* * *

Эльмар свернул на юго-запад. Он был за рулем, рядом с ним Джейрон, а Лютер и Рут на заднем сиденье. В таком окружении, да еще и безоружный, бывший начальник службы безопасности едва ли мог устроить какое-то свинство, однако у Лютера все больше крепло впечатление, что тот ничего плохого и не замышлял. Джейрон Родригес, казалось, смирился со своим поражением. Они на малой высоте летели над высшей точкой горного перевала. Слева от них на расстоянии в несколько миль сверкал воздушный замок, словно ледник. Лютер пытался определить по положению солнца здешнее время года. Весна. Начало мая? Три дня тому назад он проезжал здесь мимо последних снежных полей, но при таких температурах снег вообще мог быть делом далекого прошлого. Тем самым испарялась и теория Д.С., которая и так-то служила лишь поводом для этой экспедиции. Удвоить среднюю температуру местности за какие-нибудь несколько часов не смогли бы и самые ушлые завоеватели. Эта действительность – принадлежность далекого будущего.

Эльмар ускорил ход. Куда ни глянь, простиралось волнистое море лесов, куда более густых и высоких, чем когда-либо видел Лютер, пронизанных незнакомой лиственной растительностью, протягивающей к солнцу разверстые рты цветов. Казалось, все стало крупнее. Они перелетели через Нижнее и Верхнее Сардинные озера, отшлифованные сапфиры в гранитной оправе, голый скалистый венец холмов, опустились над долиной. Чем ближе к реке, тем экзотичнее разрастался хвойный лес. Гигантские папоротники пронизывали пуританский строй елей, склоны горели под полянами орхидей. Выше Сьерра-сити они должны были наткнуться на автостраду «Золотая цепь», но не было ни города, ни автострады, только река Юба неслась привычным слаломом, широкая и бурная. Они следовали ее руслу, держась ниже высоты хребтов по обе ее стороны. Над водой висели крупные летучие насекомые, солнечные лучи плясали на разноцветной гальке речного дна, пока она не выварилась в белую катаракту. Они видели выдр и бурых медведей и снова и снова стаи огненных стрекоз. До самого берега кустились цветы, которые сами походили на насекомых, распуская сверкающие крылья и когтистые лапы, посреди которых ярко-желтые тычинки и пестики взывали о контакте.

Последний поворот отделял их от Даунивиля…

* * *

Лифт был пригоден для использования.

Первым делом Пилар вспомнила, что единственные отпечатки следов шин происходят от внедорожника. Никакой патины, никаких крошек, ни пылинки. И сами Ворота окружала эта аура безупречности, которая не позволяла понять, приводилось ли здесь в действие хоть что-то или же нет. Но для чего сооружение, которое существует десятилетия, а то и тысячелетия, держать в таком асептическом состоянии, если нет того, ради чего надо поддерживать постоянную функциональность? И лифт скользил по шахте так мягко, как будто ему только что провели профилактику.

– Они за нами наблюдают, – сказала Элинор, взглянув на флюоресцирующие круги на стенах.

– Кто? Эти огни?

– Чем дольше я на них смотрю, тем больше они меня разглядывают.

– Да ну. Думаю, это просто лампы. – Маленькая пилюля безразличия, отпущенная для верности, чтобы Элинор сохраняла холодную голову. – Иногда видишь вещи, которых нет. Загляни в бездну, и бездна заглянет в тебя.

Элинор улыбнулась:

– Ницше.

– Точно?

– Да. Очень умный человек. Он сошел с ума.

На самом деле у Пилар и самой было чувство, что на нее смотрят, и оно нарастало с каждой секундой. Она подошла вплотную к боковой решетке. Теперь ей показалось, что источники света имеют органическое происхождение: его выдают колонии мельчайших организмов, которые сообща светятся так ярко, что можно различить отдельные их особи. Неизменно стены шахты рассекались направляющими шинами и перекладинами лесенки. Они проезжали мимо привычных конструкций, залитых в бетон, однако, если бы сейчас из глубины прозвучал мощный заглатывающий звук, прежде чем их засосал бы межпланетный желудок, Пилар бы не удивилась. Уже тот спиральный пандус и расходящиеся штольни там, где раньше была лестничная клетка, позволяли сделать вывод о присутствии какой-то монументальной живой сущности, которая заняла место изначальных Ворот и замаскировалась под них. Чепуха, живая сущность… Всего лишь поганый лифт.

На середине высоты между поверхностью земли и сферой кабина остановилась, как Пилар и задала на пультовой доске. Пока что ни одна функция не отказала. Они смотрели на закрытую шторную дверь, за которой должен был находиться серверный зал. Снова открылось окошечко, предназначенное для того, чтобы открыть проход, снова техника исполняла их желания. Шторная дверь поднялась вверх, и они очутились на уровне сервера, с A.R.E.S.ом – карающим немилосердным божеством.

Словно оглушенные, они смотрели в огромное освещенное помещение.

– Ах ты ж едрена кочерыжка, – прошептала Элинор.

* * *

«Мерседес» оставлял на перегное ужасные следы. Д.С., по крайней мере, находил их ужасными. Они напоминали ему отпечаток шин их джипа М715 тогда, в грязи дельты Меконга. При этом сам он ездил на древнем «дефендере» и еще на колымаге «Хонда-Утилити», которые в Сьерре перепахали уже множество дорог, и никакое прошлое при этом с ним не заговаривало. Может, сама нетронутость дорог невольно напомнила ему о давнем осквернении Вьетнама. Палец он держал на спуске. Грейс сидела между ним и Фиббсом на заднем сиденье. Она отвечала на их холодность своей заносчивостью и презрением – маской, которая то и дело проступала из-под приступов ее кашля.

– Значит, не хочешь быть кому-то страховкой жизни? – насмехался Фиббс. – А самой тебе она, похоже, не помешала бы.

– Катись ты, попугай.

Но она не казалась такой уж уверенной. И Д.С. подумал: «Если тут действительно есть что-то опасное в воздухе, то мы все должны быть начеку».

– Да ладно, – сказал он примирительнее, чем намеревался.

Она посмотрела на него ошеломленно. Губы ее дернулись, и при желании это можно было принять за улыбку.

– Вы тут держите меня за персонифицированное зло, с чего бы?

– Ну уж так много чести я бы тебе не оказал, – проворчал Фиббс.

– Не я застрелила твоего коллегу.

– Нет, ты-то ягненок невинный.

Эфиопка продолжала смотреть на Д.С.:

– Хотите верьте, хотите нет, все происходило в интересах предприятия.

«Какие белые у нее глаза. А радужка – как темный янтарь». Д.С. откашлялся и смотрел прямо перед собой:

– Не мне об этом судить.

– Она шлюхи кусок, – прошипел Фиббс. – И поверь мне, Дональд Скотт, как раз я-то могу судить об этом.

– Погрузочная платформа!

– Что?

– Погрузочная платформа. – Японец сидел за рулем и объявлял остановки, как в подземке Нью-Йорка. – Въезд во двор.

Дорога поворачивала налево.

– Восточная посадочная площадка.

– Что это значит? – спросил Фиббс. – Все выходим?

– Я восстанавливаю топографию фермы. Этот блеск сбивает с толку, размывает все пункты остановки. Сейчас мы будем ехать от центра в сторону рефрижераторной.

– А если мы просто въедем в эту штуку?

– Понятия не имею, насколько она стабильна.

Среди кубов и башен шла волнами мерцающая почва. Большинство объектов стояли далеко друг от друга, так что «мерседес» мог проезжать беспрепятственно, правда, при этом могли сломаться несколько филигранных структур, торчавших из земли, как мини-горизонты. Потом дорога из перегноя описала кривую, и Кенни довольно протрубил:

– Посадочная площадка средней оси. Мы снова вышли на курс. И приблизительно здесь – вот сейчас – сейчас точно мы, должно быть, пересекли аллею между посадочной площадкой и парком. Хорошо, хорошо! Через парк. Мы практически тут, я уверен. – Он остановил машину у развилки буквой У. – А здесь была задняя терраса. Определенно. Если здесь был господский дом, он был прямо у нас перед носом.

Они вышли. Затихающий звук мотора показался Д.С. вульгарным и неуместным в этой обстановке, которая странным образом казалась нетронутой и в то же время спланированной до мелочей. Установилась убедительная тишина. Не было далекого гула автодвижения, не гудели самолеты на высоте нескольких миль. В их отсутствие проявилась вездесущность шумов человеческого происхождения. Если это результат нашествия, надо удостоверить его величие и великолепие, но, может, тут недостает сознательного инициатора. Мир полон природных явлений, из которых люди ошибочно сделали вывод о конструкторе: шестигранные колонны острова Стаффа, линии в пустыне Наска, подводные пирамиды Йонагуни, рост кристаллов – могли ли быть и эти сверкающие формации просто результатом космического посева, случайного выпадения? Однако дороги и ангароподобные купола говорили против этого настолько однозначно, что у Д.С. при мысли об этом волосы вставали дыбом. И вдруг у него возникло отчетливое чувство, что кристаллический ландшафт прячет свою истинную природу.

* * *

Квантовые компьютеры исчезли. Ничего другого Элинор и не ожидала, имея перед глазами H.O.M.E., бортовой компьютер «Вечности», и Эльмар-453 рассказывал, что стал крестным отцом новой формы A.R.E.S.а – в виде леса из стройных, правильной формы колонн, в которых что-то таинственно посверкивало и мигало. Однако если ей когда и казалось, что она заглядывает в живой мозг, то перед лицом сети, сплетенной из того же кристаллического материала, как наверху: он тянулся между полом и потолком через все залы и иллюминировал их из глубины самого себя – свободно парящие клетки и синаптические узлы, связанные разветвленными щупальцами, которые поразительно напоминали плазматические отростки, настоящие дендритовые деревья, соединенные в единую гигантскую нейрональную корневую систему. Полупрозрачные мембраны окружали каждый узел и позволяли схематично узнать сложную внутренность, по которой течет свет или потоки частиц, испускающих свет. Элинор – в удивлении перед лицом структуры потрясающей красоты – чувствовала себя пойманной в ловушку ассоциаций. Слишком просто было разглядеть в этом мозг. Без сомнения, это был он. Это A.R.E.S. – однако так же мало, как Солнечная система повторяет строение атома, так и эта непостижимая сеть просто лишь подражает мозгу. Сходство может быть таким же разительным, как между структурами самого большого и самого маленького. Куда более глубокая тайна овевала зал, открытый глазу, но скрытый от интеллекта, который способен видеть исключительно то, что он где-то уже видел, и делать из этого ложные выводы. С таким же успехом, как эта структура притворялась мозгом, она могла бы явиться экзотическим бурьяном, люминесцирующей плесенью или монструозным лишайником. Если бы не было проходов.

Их меньше. Старый серверный зал был сегментирован по образу классической сети улиц и переулков, здесь же один-единственный широкий коридор вел прямиком от лифта до противоположной стены, вдоль которой должна была проходить балюстрада. Может, она есть и сейчас, но с большого расстояния приходит лишь бесконтурное мерцание – невозможно сказать, что именно там есть. Если Элинор не обманывает восприятие, от среднего прохода разбегаются несколько тропок. Как бы это ни было странно и запутанно, это все же подняло ей настроение. Путь на другую сторону был свободен. К контрольному помещению, если оно еще существует.

– Это действительно A.R.E.S.? – спросила Пилар с непривычным благоговением.

– Смертельно точно, – кивнула Элинор.

– Такое впечатление, будто заглядываешь прямо в голову.

– Это не мозг. Это все равно что все люди встали бы друг на друга, чтобы изобразить огромного человека.

– Самоподобие, – рассуждала Пилар. – Фрактальная структура. В природе это почти всегда имеет смысл.

– Мы ведь даже не знаем, из чего это здесь состоит.

– Нет. – Пилар пошла к машине. – И знаешь что? Мне на это и наплевать. Давайте завоевывать контрольное помещение.

Завоевывать – в этом слове взметнулось мрачное пророчество. Наверняка Пилар этого не хотела, однако уверенность Элинор получила хороший удар и пригасла. С напрягшимися плечами она сидела на пассажирском сиденье, а «мерседес» громыхал из кабины лифта на протяженную аллею, которая делила все сплетение, словно расступившееся Красное море.

* * *

Д.С. поглаживал бороду.

– Хорошо, что мне делать?

– Приблизительно тут, – Кенни показал на формацию, которая выглядела как застывшие скачки на графике, – должен быть вход в господский дом. Где-то в этих местах должны сохраниться следы фундамента. Вход важен, потому что там есть доступ к нижним уровням и к контрольному помещению. Но я не могу поклясться, что это действительно было точно там. Мое предложение: мы разделимся и будем обыскивать всю территорию. Как только кто-то из нас наткнется на лифтовую шахту или лестничную клетку, мы подумаем, как проникнуть внутрь.

Фиббс ради пробы поставил ступню на край кристаллической почвы, которая граничила с дорожкой. Сделал пару шагов в мерцающий ландшафт и обернулся.

– Lucy in the sky with diamonds[21], – улыбнулся он. – Слегка пружинит. И немного потрескивает.

– Но держит?

– Вроде бы да. – Детектив прищурил глаза. – Сверкает неистово. – Он нагнулся и погладил почву. – Надо сказать, она холодная. Твердая, как стекло. Но на ощупь как пластик.

Д.С. посмотрел в сторону машины. Там на заднем сиденье Грейс корчилась в новом приступе кашля. С автоматом «стоунер» в левой руке он открыл дверцу:

– Ты как?

– Терпимо. – Она хрипела, вытирая с губы нитку слюны. – Твое словечко.

– Хм. А знаешь, дело не в здешнем воздухе, – сказал он. – Или я просто не чувствую. Может, ты вдохнула что-нибудь не то?

– Понятия не имею, что это могло быть.

Ему стало не по себе. Женщина может быть киллершей, но киллерами тогда, во Вьетнаме, были они все. И были рады, если с ними обходились хотя бы прилично, несмотря на их преступления. Милость, под которую как раз Вьетконг не подпадал.

– Ты должна понимать, что тебе никто не доверяет.

– Не бойся, я добровольно останусь в машине. Чувствую, что у меня температура. – Она подняла глаза. – Не могли бы вы мне оставить хотя бы рацию? Чтобы я могла с вами связаться?

– Конечно. Кенни, мы можем включить Грейс в нашу связь?

– Она может использовать рацию в машине.

Он улыбнулся:

– Слышала?

Она улыбнулась в ответ. На сей раз она действительно улыбалась.

– Спасибо, Д.С., – мягко и темно. Голос, в котором всегда ночь. – Я не причиню вам вреда. Обещаю.

Д.С. разглядывал ее.

– Хорошо.

Он захлопнул дверцу и велел Кенни заблокировать машину.

* * *

Чего именно он ожидал? Точно не Даунивиля, каким он его знал. С этой мыслью он распрощался еще при взгляде на высокогорное плато. Но чего-то все же ожидал. Некоего напоминания, может быть, места, на котором Даунивиль мог хоть когда-то быть. Но ничто не подготовило его к тому грубому насилию, с каким сливающиеся потоки Юбы и Дауни просто снесли прочь саму землю, на которой был основан городок. Там образовалось озеро, скорее, бурлящий водоем, в котором потоки останавливались и в соперничестве кружили один вокруг другого, пока не сливались воедино и не уносились прочь в долину. Там, где должны были находиться мост и синяя крыша здания правления с отделением шерифа, кипела пена. Вода пробивалась до самых склонов. Если бы еще и существовали католическая церковь и здание школы, они бы скрылись из глаз под водой, но скорее всего, от них не осталось и камня на камне.

– Уже даже не приземлиться, – без выражения сказала Рут.

Эльмар продолжал снижать джет «лилиум». Валы тумана клубились над водоемом, окропляя влагой брюхо электролета. Лютер обыскивал озеро, уже не ожидая обнаружить что-нибудь знакомое, и вместе с тем полный решимости не покидать эту местность, не найдя следов Даунивиля. Некоторые прибрежные деревца, цепляющиеся корнями за склон, затеняли нечто похожее – если приложить фантазию – на скрытые в зарослях решетки, а рядом – очертания камня слишком правильной формы, чтобы принять его за природный валун. Своеобразными были эти деревья с дрожащими листьями, которые мерцали золотом. В момент, когда ему почудилась надпись на камне, кроны деревьев раздулись, превратились в стаи взлетевших птиц, как будто их спугнуло выстрелом, а потом он увидел, что это не птицы…

Электролет поднялся выше. Они взяли направление в сторону юго-запада, ускорились до ста девяноста миль и полетели над складчатым гребнем гор. На борту царила гробовая тишина. Никто не испытывал потребности комментировать то, что увидел; и то, что они увидели, лишило их дара речи.

– Саранча, – наконец произнес Лютер.

Эльмар помотал головой:

– Скорее, сверчки.

– Сверчки не такие большие, – заявила Рут тоном человека, упорствующего во лжи.

Джейрон смотрел через плечи вдаль.

– Здесь все по размеру больше. Вы заметили?

– Лучше бы я остался в Теннесси.

– Там тебе пришлось бы столкнуться с другими насекомыми, – заметил Лютер.

– А куда мы летим?

– В Грасс-Вэлли. – Эльмар заложил поворот. – Маленькие поселки могли исчезнуть. А Грасс-Вэлли все-таки город.

– Вавилон и Гоморра тоже были городами, – сказал Джейрон.

– Понятно. В грехопадениях ты разбираешься.

Великан не ответил, продолжая рассматривать местность. Горный хребет под ними все понижался. Показался вдали лунный ландшафт низины Джейкас-Флэтс – изрезанный шрамами кусок земли, оставленный золотоискателями девятнадцатого века. Лютер наэлектризованно смотрел на скупую местность. Хотя исчезло приметное озеро, здесь явно присутствовало доказательство, что люди в этом мире имели пусть и не ту же, но очень похожую историю. Джейкас-Флэтс рассказывала ни о чем ином, как о большом оживлении эры поселенцев. Потом они ушли отсюда, пересекли дельту южной Юбы и увидели перед собой выемку, в которой должны были пересечься город Невада и Грасс-Вэлли. Здесь переплеталась сеть дорог; но все заросло джунглями. Грасс-Вэлли, казалось, был стерт с лица земли, пока Рут не показала вниз и не воскликнула:

– «Дель Оро»!

Острая башня возвышалась над зеленым войлоком, может быть, метров на десять. Краски поблекли, некоторые светящиеся буквы отвалились, и этот устремленный в небо дух изобретательства стиля ар-деко был единственным реликтом, напоминающим о Грасс-Вэлли, – венцом старого кинотеатра «Дель Оро», места, откуда отправлялись в путешествия в альтернативные миры, в фиктивное прошлое и будущее, в параллельные миры фантазии. Ворота своего рода, и они сохранились как ворота в Сьерра-Вэлли. Общий вздох разнесся по глиссеру. Никто – это было уже понятно – не испытывал желания осмотреть Сан-Франциско, да и времени было мало. Чтобы увидеть примечательный символ затонувшего мира, им и без того пришлось пронестись на две с половиной тысячи миль восточнее от того места, где Чарлтон Хестон скакал вдоль побережья с немой девушкой в седле за спиной, которая представляла социальное устройство лишь по общине обезьян.

Их последним впечатлением, прежде чем Эльмар развернул глиссер, было что-то сверкающее очень далеко, как будто там скопилось озеро солнечного света. Оберн? Юба-сити? Сакраменто? Ничего из того они бы там не обнаружили. А только то, что заняло место тех городов.

* * *

Разросшаяся структура жила. Вернее, в ней что-то жило. Уже на первых метрах им это бросилось в глаза. Прозрачные существа размером с ладонь населяли заросли, сидели на жилах плетения и двигались то медленно, то деловито по мембранам узлов. Машина их, казалось, мало интересовала. В сосредоточенности, с которой они предавались своей задаче – по спонтанной ассоциации Пилар, – они казались менее опасными, чем, может быть, должны были казаться. Надутые лиственные вши, передние конечности которых целенаправленно обрабатывали поверхности – без видимого эффекта. Чтобы присмотреться, надо было остановиться и подойти ближе, но контрольное помещение было важнее.

– Они как будто что-то печатают, – заметила Элинор.

– Мгм. Они повсюду.

– У нас есть защитные костюмы?

Пилар отрицательно помотала головой:

– Только огнеметы. Лежат там, сзади.

– Ну-ну. – Элинор продолжала разглядывать этих тварей, на крохотных головках которых с черными точками глаз не было никаких признаков челюстей. Усики длиной со все остальное тело двигались туда и сюда, из задней части отрастало копьевидное острие. То, как они там сидели, создавало видимость, будто их заботит лишь исполнение своей работы. – С виду почти милые. Пока мы оставляем их в покое…

– Ким Чен Ын с виду тоже очень милый. – Пилар остановила «мерседес». – Так, и что будем делать с этим?

Они доехали до задней стены. По всей ее поверхности тянулась сеть из узелков и щупалец, распространяя перламутровый блеск. Позади них просматривались несомненные контуры балюстрады.

– Кажется, все еще здесь.

– Огнеметы? – спросила Элинор.

– Посмотрим, что будет.

Они открыли дверцы и вышли, не делая резких движений. По обе стороны от них простирался гигантский мозг, или как его еще назвать, до самой стены, укоренившись в потолке и в полу. Здесь не было серьезной перестройки, только новая мебель. Пилар прошла к багажнику машины, открыла его, вручила Элинор один из цилиндров, а другой закрепила у себя на спине. Ничто не делало попытки прыгнуть на них или изгрызть.

– Они нас вообще заметили?

– Если и заметили, им на нас начхать. – Пилар закрыла водительскую дверцу и подошла к светящейся нейронной сети, которая свисала, как многослойный пористый занавес.

Теперь он был так близко, что она могла рассмотреть в материале что-то вроде текстуры: тесно сплоченные, размером с ноготь, детальки, как рифленый, мутный горный хрусталь, с зазубренными краями и посторонними включениями вокруг светящегося, слабо пульсирующего центра. Она мягко провела большим пальцем по поверхности. Ощутила текстуру. Похоже на рифленое стекло. Каждая деталька слегка выпуклая. Строительный материал застывший, но не холодный и на самом деле не такой, как стекло, больше похож на искусственное вещество, даже темперированное, как она с удивлением обнаружила. Она положила всю ладонь на выпуклость профиля и ощутила тепло, исходящее от него и проникающее в руку.

– Прямо как кипящий желатин, – сказала Элинор.

– Точно. – Пилар отняла ладонь. – И немного розами отдает, тебе не кажется?

– Скорее, малиной.

Пилар присела на корточки. Сплетения аксонов и дендритов пропускали взгляд, и, к ее радости, позади них вверх к балюстраде вилась стальная лестница. Когда она повернула голову, чтобы заглянуть снизу через колосниковую решетку прохода, на нее сверху уставилась одна из стеклянных вшей на расстоянии в две ширины ладони от ее лица. Ничего нельзя было прочитать в ее черных глазах. Через секунду ожидания и зондирования эта тварь снова предалась своему загадочному занятию. Передние лапки часто поднимались и опускались – хватательные инструменты, подвижные, как человеческие руки, – из них на кристалл капала жидкость, явно производимая этой тварью, лапки проводили по бороздкам и что-то оттуда извлекали, слишком крохотное для опознавания. Пилар напряженно всматривалась сквозь плоский профиль решетки. Все-таки, без сомнений, – очертания, размеры – это был проход.

– Контрольное помещение там, дальше.

– Но как мы туда попадем? – Элинор отступила на шаг и оглядела плетение. – Не повредив эту структуру?

Пилар надавила на одну из ветвей, просверлила пальцем.

– Почти неэластично. Не просунуться.

– Значит, разрушать.

Это могло означать нападение на A.R.E.S.. Если это образование и есть A.R.E.S., по каким бы причинам он ни давал себя почесывать этим листовым вшам, последствия трудно было предвидеть. Еще пока она раздумывала над этим, двое стеклянных насекомых подбежали, обследовали то место, которое она продырявила, опрыскали своими выделениями и растерли. Пилар присвистнула.

– Какой быстрый сервис.

– A.R.E.S.у вряд ли понравится, если мы его повредим, – сказала Элинор.

– Да уж. Так, как он озлобился на его отключение… – Пилар сняла с пояса свою рацию и вызвала Кенни. – Эй, самурай, это мы. Вы там, наверху, продвинулись?

– Пилар? – В рации шумело и гудело. Голос Кенни звучал прерывисто и словно из далекого далека. Многократные обходы давали о себе знать, но сигнала хватало, чтобы обменяться самым необходимым. – Мы до сих пор не нашли никаких признаков, что здесь хоть что-то было. А вы?

– Все на месте. – Она поймала его в кадр. – Мы исследуем структуру дальше, чтобы проникнуть внутрь каким-то терпимым образом.

– Вас понял. Кто что найдет, сообщите.

– От Эльмара есть что-нибудь?

– Нет. Тот где-то за семью горами. Пока.

* * *

По прямой они взяли курс на горный перевал Юба, однако уже через две минуты Лютер подался вперед и положил ладонь на плечо Эльмара.

– Стоп. Тут внизу что-то есть.

Эльмар уменьшил скорость:

– Что ты там увидел?

Перед ними сверкало озеро с зубчатыми краями. Низина Скотта, искусственно созданный резервуар, которую заполнил текущий с востока Олений ручей. Что было примечательно уже потому, что плотина стояла невредимой. Кроме того, она была, судя по всему, в безупречном состоянии: ее не захватили никакие растения, в ней не появились трещины или промоины. Никто не произнес это вслух, но эта мысль так и стояла в воздухе: живут ли здесь люди?

Лютер подумал о ферме. Ухоженные тропинки, посыпанные перегноем, в Сьерра-Вэлли. Кто или что бы здесь ни пребывало, оно сохраняет кое-что из прошлого, но с какой целью?

Внезапно он увидел под деревьями близ плотины какое-то движение. Верхушки деревьев шевелились, роняя тени. Какая-то фигура выпрыгнула на узкую береговую полоску рядом со стеной плотины и тут же снова скрылась под защиту леса. Все это произошло с крайней быстротой – очертания этого существа промелькнули по сетчатке Лютера, но он не мог бы поклясться, что действительно видел его.

– Здесь люди, – тут же сказала Рут. – Это же был человек, так?

Джейрон ощупывал свой подбородок:

– А вы уверены?

– Да, – сказал Эльмар. – Тут что-то было.

Глиссер неподвижно завис над водоемом.

– А сейчас?

– По крайней мере, на дамбу мы не сможем приземлиться.

– А вон там можем. – Джейрон указал на маленький полуостров на северной стороне, милях в полутора от них. Часть береговой полосы была свободна от зарослей, природный пляж из гальки и глины.

Рут посмотрела на Лютера:

– А нравится ли нам эта идея?

– А это еще играет роль? – Он попытался улыбнуться – уже потому, что в последнее время для этого не было повода, просто чтобы снова занять работой эту часть лицевых мускулов. – Само наше пребывание здесь – уже не хорошая идея.

– Проголосуем, – сказал Эльмар. – Кто за приземление?

Победило любопытство. Может, и надежда встретить человеческое существо, как будто в большинстве случаев это не становилось для первооткрывателей всех времен злым роком. В облаке пыли, земли и листьев они сели. Влажный воздух ворвался к ним через поднятую вверх дверцу, как будто внутрь хлынула горячая вода.

– Мне нужно оружие, – сказал Джейрон.

Эльмар фыркнул от смеха:

– Перебьешься, старик.

– Мы в диком месте. Мне, может быть, придется отбиваться.

– Уж мы тебя отобьем как-нибудь, – сказал Лютер.

– Ну, – поддакнула Рут. – Причем до последнего дыхания. Твоего, разумеется.

Великан вздохнул, словно в смиренном понимании, что с детьми бессмысленно вести разумные разговоры. Галька скрипела у него под ногами, когда он выпрыгнул и пошел к воде. Остальные последовали за ним. Лютер обыскал опушку леса на предмет следов человеческих поселений, но обширные заросли кустарников, папоротника и мхов по самые верхушки заполонили бывшие просторные сосновые рощи. Лавр и орехоносная торрея вели Лаокоонову борьбу с растениями-паразитами, поросшими хищными цветами. В чашах этих цветов копошились мелкие жучки. Назойливый аромат ядовитого дуба смешивался с ароматами ананаса и цитрусов, интенсивная сладость обещала головную боль, если вдыхать ее достаточно долго. Эвкалипт и нотки гниения переплетались, и не было ни дуновения прохлады со стороны озера, чтобы разорвать эту одуряющую пряность. В нескольких метрах дальше прибрежная сосна протягивала свои штопоровидные ветки над блестящей поверхностью. Ветки затонувших деревьев пробивались со дна водоема, разрывали его поверхность и цеплялись за кору сосны, на которой, как теперь видел Лютер, висело что-то большое и темное – мертвый бурый медведь, явно скончавшийся там. Сжимая в руке свой «глок», он продолжал осмотр. Его глазные яблоки болели в своих впадинах, его мучила жажда. Вокруг все стрекотало и жужжало, воздух дрожал от тонкого пения этих сирен.

– Никого не видно, – подытожила Рут.

– Они прячутся. – Эльмар не сводил глаз с противоположного берега. – Если здесь есть разумная жизнь…

– …то впервые в этих местах, – пошутил Джейрон.

– Осторожнее, Родригес, – сказал Лютер, не повышая голоса, – а то я увлекусь.

– Для этого нет повода, помшерифа.

– Да неужели? – Ему показалось, что он ослышался. – Из-за тебя погиб один из моих людей.

Великан лениво посмотрел на него:

– Да, и я весьма сожалею об этом.

– В самом деле?

– Мне не приносит удовольствия убивать людей. Если бы вы не пошли против нас, никому бы не пришлось умирать. Это было ваше решение.

– Моим решением было бы прострелить тебе вторую дырку в заднице, – сказала Рут, едва сдерживая ярость. Кудри болтались у нее на лбу, падая на глаза. – Мы помешали вам совершить преступление!

– Ты уверена? Может, вы как раз его и вызвали.

– Заткнись, Джейрон, – сказал Эльмар.

– С чего бы? – Джейрон посмотрел на него. – Что ты боишься услышать? Что ты все прошляпил?

– И что же я такого прошляпил?

– Извини, но это именно твой компьютер только что разложил 453. И может быть, он в ответе за произошедшее здесь. – Улыбка сошла с губ Джейрона. – Ну разве что в Грасс-Вэлли еще стоит кинотеатр. Поздравляю с твоим чудесным новым миром.

– Я тебе сказал – заткнись.

– Хьюго был прав. Ты как был, так и остался эгоцентриком. Ты был бы в состоянии и…

Он не договорил. Эльмар врезал справа Джейрону в челюсть, а после его левого крюка в скуле Джейрона что-то хрустнуло. Тот настолько растерялся, что получил еще и третий удар, прежде чем отпрыгнуть, подняв руки для защиты.

– Прекрати.

– Ты хочешь поговорить о Хьюго? – Эльмар побагровел и снова сжал кулаки.

Лютер прыгнул между ними и развел их друг от друга.

– Оставь это, Эльмар.

– Ну хорошо. – Кровь собралась между зубами у Джейрона. – Я не буду с ним драться.

– А я с тобой буду. Ты…

Лютер не нашел другого выхода, кроме как схватить Эльмара за плечи и оттащить его, как упрямого осла. Эльмар был спортивный, в элитных университетах они там все занимались боксом, но, если бы Джейрон захотел, его противник не устоял бы на ногах и двух секунд. Поэтому Лютер крепко держал шефа фермы, а в это время пение сирен, что бы его ни производило, усилилось до одобрительного крика. Изнуряюще визжали обертона, этот коллективный шум напоминал звон цикад. Он звучал из чащи, с верхушек деревьев. Эльмар вырвался.

– Почему, Джейрон? Черт, я доверил тебе предприятие!

– И я за ним смотрел. – Джейрон ощупал свою верхнюю челюсть и скривился от боли. – Разве нет?

– Что ты сделал с Хьюго?

– Я? – Глаза Джейрона округлились. – С Хьюго? А что я с ним такого сделал?

– Хьюго никогда бы не предал меня.

– Он тебя и не предал, мечтатель! Он позаботился о том, чтобы твоя лавочка работала. Ты хотя бы знаешь, сколько денег ты транжирил каждый день? Чего стоили твои благородные намерения?

– Не рассказывай мне эту чепуху! – Указательный палец Эльмара протыкал воздух как ружейный штык. – У нас было соглашение. Никаких агрессивных технологий. Можно подумать, мы выживали за счет каких-то жалких сделок по торговле оружием.

– Эти жалкие сделки приносили миллиарды.

– Но и без них мы были бы среди лучших предприятий в мире, так что не надо меня дурачить!

Джейрон перестал ощупывать свое помятое лицо и опустил руки. И вдруг возникла внимательная тишина, как будто эти слова имели фундаментальный интерес для каждого, независимо от количества ног, лап, усиков и крылышек.

– Ты не хочешь быть одураченным? – Он вытер кровь о штанину. – При этом ты дурачишь себя сам, когда объявляешь, что можешь обеспечить достойную жизнь десяти миллиардам людей.

– А что в этом не так? – озадаченно спросил Эльмар.

– Это все легкомысленно, на голубом глазу, и твои поступки самонадеянны. Такие люди, как ты, забивают гвозди в крышку гроба социального государства. И посредством чего? Искусственного интеллекта. Великолепная технология, но она меняет все. Ты меняешь все – или ты думаешь, что построишь машины, которые во всем будут лучше людей, эффективнее, экономичнее и предусмотрительней…

– О боже, Джейрон! Держись в своих границах.

– Да, только тебе придется выслушать, потому что Хьюго теперь не сможет тебе это объяснить.

– Машина, которая все знает, найдет также пути обеспечить жизнь десяти миллиардам. – Эльмар смотрел на него. – Это теперь действительно логика для маленьких детей.

Джейрон улыбался своим мыслям.

– Я бы никогда с тобой не тягался, Эльмар. Хьюго знал, что никто этого не может. Ни в гениальности, ни в высокомерии. Знаешь ли ты, сколько было лошадей в начале двадцатого века в одних только США? Двадцать шесть миллионов голов. И что с ними стало, когда явился двигатель внутреннего сгорания? Ничего. Их стало меньше. А почему? Потому что они стали не нужны.

– Да, и спустя пятьдесят лет их осталось всего два миллиона. – Эльмар закатил глаза. – Но мы же не лошади.

– Их стало меньше, потому что лошади не могут размышлять о дальнейшем существовании лошадей, – сказал Джейрон. – Но люди могут. Они хотят существовать дальше перед лицом своей бесполезности. Как это трагично! Куда деваться лишним, которые утратили всякое экономическое значение, потому что они даже близко не способны на то, что могут алгоритмы, которые превзойдут любого врача или аптекаря в искусстве лечить болезни, они лучшие банкиры, юристы и даже психиатры? Что же составляет ценность человека, Эльмар, если он больше ни на что не годится, потому что всегда есть машина, которая может все лучше него? Нескольких из них ты вытянешь, но миллиарды? Неужели ты веришь, что в понимании ценностей правящих, сверхбогатых и кибернетически оптимизированных, ничего не изменится перед лицом миллиардов людей, у которых больше не будет работы, потому что для них больше нет работы?

– Понятия не имею, что ты хочешь здесь оправдать, но для таких случаев был бы безусловный основной доход…

– И что бы они тогда делали? Уж, по крайней мере, не зависали бы в бассейне, потому что по получении первой партии прогудели бы ее в погребке. Никакая элита не допустит, чтобы миллиарды нахлебников проедали ресурсы Земли.

– Нахлебники? – Рут возмущенно помотала головой. – Смысл жизни ведь не только в том, чтобы быть продуктивным.

– О боже, помшерифа, как романтично. – Джейрон упал на гальку и вытянул ноги. – Смысл жизни. Идеализм. Либерализм. Свобода осуществить себя. Если девяносто процентов людей больше не имеют производственной ценности, хотел бы я посмотреть, что от них останется. – Он поднес указательный палец ко рту, осторожно пошевелил резец и скривился. – Тем не менее ты прав. С точки зрения человека. А как же с точки зрения компьютера?

Лютер чувствовал, как в его кости прокрадывается многолетняя усталость. Он мог бы заснуть даже стоя. Вдоль другого берега брела пара бурых медведей. Опять установилось пение сирен. Он присел рядом с Джейроном на корточки.

– Давай, наконец, перейдем к делу.

– Мы сделались лишними. Но некоторые могли выжить.

Эльмар сплюнул:

– Если мы додумаем твой брутальный сценарий дальше – зачем компьютерам вообще нужен человек?

– На этот вопрос ты сейчас как раз и получаешь ответ.

– 453? – Эльмар помотал головой. – Нет, умник ты наш! Не это было причиной.

– А что?

– Сознание. Жизнь. Мы действительно создали жизнь.

– И что она имеет против нас?

Эльмар взволнованно прошелся, остановился.

– Джейрон, ты «Терминатора» насмотрелся и прочей такой дряни. Дурацкий конфликт целей, роботы с оружием, ИИ с комплексом величия. Что произошло давеча? Кошмар! Но не потому, что ИИ озлобился. А потому, что я проглядел пару вещей. И A.R.E.S. почувствовал себя под угрозой.

Рут подняла брови:

– Бедный малыш.

– Я всегда был убежден, что ключ к сознательному восприятию – это тело. Роботы, оснащенные все более чувствительными органами чувств, – но, может, то были животные, у которых опыт органического…

– Ему на тебя наплевать, – равнодушно сказал Джейрон. – И наплевать также и в нашем мире.

– Нет. Технология хорошая. Ошибку можно устранить.

– А сказать тебе, чего хотел Хьюго? Воспрепятствовать тому, чтобы огромное состояние, предвещавшее все блага, пустить по ветру в попытке сохранить жизнь десяти миллиардам лошадей в век автомобилей.

– Это цинизм, – сказал Лютер.

– Это реализм. Потому что в противном случае у людей вообще не было бы шанса, если бы ИИ решил, что может отказаться от нас. – Джейрон встал и отряхнул пыль с седалища. – Если же мы, наоборот, все ресурсы пустим на оптимизацию элиты, ИИ, может быть, тоже ее оценит и сочтет равной себе. Понятно? Для этого Хьюго и хотел применить прибыли фирмы.

– Для суперменов?

– Да, если угодно.

– Это не имеет ничего общего с человечеством.

– Проект человечества потерпел крах, помшерифа. – Джейрон направился к глиссеру. – Эльмар сведет это в могилу.

– Стоять, – прикрикнул на него Эльмар. – Хьюго этого не хотел…

Джейрон обернулся. Все то высокомерие и презрение, на какое он был способен, стояли в его взгляде, но также и непоколебимая самоуверенность.

– Нет, именно это он и хотел. Спасти часть, принеся в жертву другую часть, которая еще не родилась.

– Как это? – Эльмар погрозил кулаком в его сторону. – Те бедолаги в Африке, на которых ты обрушил своих потрошителей, уже родились!

– Те бедолаги в 453, которым ты навязал A.R.E.S., тоже.

– Это не я! 453 – это не наше будущее!

«Браво, – подумал Лютер. – Элинор бы это понравилось».

– Ты тоже в ответе за то, что его отключили, – спокойно сказал Джейрон, – не подумав, что из этого выйдет. И мы смирились, мы приняли Африку в расчет. Какая разница, как погибнут проигравшие? Мы ли покончим с их существованием, или машина? Ты в своей надменности хочешь всех спасти и тем самым подвергаешь гибели всех. Твой гуманизм антигуманен. Ты обрекаешь миллиарды не имеющих шансов, бесполезных людей на то, чтобы они родились и провели всю жизнь в нищете и отсталости. А было бы милостью не дать им родиться, вместо того чтобы так яростно выступать за их право сидеть в дерьме. Смирись, Эльмар, с тем, что ты построил машину не для того, чтобы спасти человечество, а для того, чтобы сократить его до определенной части.

Эти слова шлепались в сознание Лютера, пока он спрашивал себя, что, собственно, плохого в исчезновении рода человеческого. Ответ, что называется, свалился с дерева; нет, он, собственно, всегда был уже наготове: потому что нет никакого такого «рода». Потому что «род» – это лишь красивая этикетка, такая же, как человечество, государство, народ, религия, нация, фирма или то дело, за которое он присягал бороться и умереть, идеалы и высшие цели. Все это большое есть лишь куча конструктов, которую легко может сдуть малейший ветер перемен. И опять остается всего лишь человек, единственный в своей неповторимости…

Неповторимости? Если он повторяется бесчисленное количество раз и где-то живет всякая возможная жизнь?

«Я есть я, – подумал Лютер. – Отними у меня имя, и я все равно останусь собой. Или вон Рут. Женщина, к которой приклеена этикетка „Рут“. Миллионы Рут могут столкнуться с тем, с чем столкнулась она, но никто не почувствует того же, что она. Мы живем нашу жизнь. Вместе с теми, кто вокруг нас, ради которых мы тут, а они – если повезет – тут ради нас. Нет ничего больше этого, и разве это не чудовищно много? И разве это не причина любить нашу жизнь? Может, мы и заменимы в рамках мыслимой конструкции, но Рут дружит с Мег, и это не заменимо ничем. А Джоди умерла, и это незаменимо. Ничто никогда не может быть заменимо. Это так с тех пор, как мы – еще наполовину обезьянами – спустились с дерева. Это понимают и обезьяны».

Лютер вскочил на ноги. Там, где только что ломилась сквозь чащу пара медведей, теперь подстерегали человекоподобные существа и смотрели на них с того берега – по крайней мере, так ему показалось. Пригнувшиеся тени в листве на расстоянии мили, они исчезли, как только он вскочил. Он хотел указать на это остальным, но Рут подошла к нему и показала на искривленную прибрежную сосну.

– Лютер, – тихо сказала она, – там.

Может, то дерево, укоренившееся посреди острых камней, когда-то поразила молния и расщепила его надвое. Часть его вопреки всему стремилась вверх, тогда как более сильная, горизонтальная половина вытянулась над водой за пределы берега. Словно задеревеневшее тело питона, эта ветка, зависшая над поверхностью озера, состояла из ребер голых веток, и только на конце у нее пушилась густая желто-зеленая хвоя.

Мертвый медведь в ветках зашевелился.

Джейрон и Эльмар замолкли посреди своего спора. Все смотрели на сосну на другом берегу.

– Что это? – сказала Рут. – Он живой?

– Нет.

Лютеру, скорее, показалось, что ожили лишь части животного. Свисавшие вниз передние лапы, когти которых были втянуты, стали с перерывами тянуться вниз, как будто медведь пытался последними движениями поймать рыбу. Там, где он лежал, из воды торчали большие гладкие побеги подводных растений и окружали могучий отросток сосны. Глаза медведя были однозначно мертвые, над ними кружили насекомые, но теперь одутловатое тело пришло в движение. Он поднялся и встопорщился, судорога пробежала по телу, тогда как голова вяло и слегка отвернувшись лежала на коре. Все это происходило в каких-нибудь пятидесяти шагах – мрачное кукольное представление, потому что все очевиднее было, что тело двигается. Несомненный труп, и тем не менее у Рут вырвалось:

– Надо его доконать. Это же невмоготу.

– Погоди. – Эльмар схватил ее за локоть. – Я в 453 тоже думал, что могу доконать. Видимо, это была моя самая большая ошибка.

– Но надо, чтобы бедное животное отмучилось.

– Он мертвый, – сказал Джейрон. – Если хотите знать мое мнение, нам надо бежать отсюда немедленно.

– Это были люди, – сказал Лютер.

– Что?

– Вон там. Я их только что видел. На той стороне…

Животное на дереве вздрогнуло. Рут подняла оружие и всадила пулю между слепых глаз, и тут же над лесом установилась призрачная тишина. Еще замирал последний стрекот, гул и треск, всякий звук – и тут бок медведя разверзся от плеча до задней части, и сотни толстых черно-синих жуков вывалились наружу и побежали по стволу к берегу. Одновременно стройные побеги подводных растений зашевелились, ощупывая все вокруг, зацепились за труп и принялись тянуть его вниз, в озеро, и Лютер понял, что все это время видел торчащие из воды лапки гигантского насекомого, которое висело там вниз головой, скрывшись от посторонних глаз, подстерегая в своем пузыре.

В безмолвном согласии они побежали к глиссеру, прыгнули на сиденья, в то время как из воды поднималось то, что ни один из них не мог впоследствии описать, потому что все внимание каждого из них было направлено на то, чтобы бежать из этих немыслимых джунглей. Однако знание того, что млекопитающие в этом мире больше не являются самыми крупными и смертельными хищниками, въелось в Лютера навсегда.

Когда они взлетали, никто не бросил вниз ни одного взгляда. Никто никогда не вернется сюда.

* * *

– Кенни? Здесь что-то есть!

Фиббс присел перед ступенями. По крайней мере, он думал, что это ступени, хотя и поросшие слоем вездесущих кристаллов, но не таким толстым, чтобы скрыть их контуры. Он обнаружил их между скоплением стройных «минаретов» после того, как пробежал мимо этого места уже раз десять.

– Кенни-бой! Сюда!

Его рубашка прилипла к спине. Выступила тонкая пленка испарений, и солнце образовало в ней сверкающую лужицу света. Он потерял всякое чувство времени; не будь здесь «мерседеса», который то и дело попадал в поле его зрения – за куполами, за игольчатыми зубцами и нагромождениями, – он бы давно уже заблудился. Насколько разнообразным был ландшафт в деталях, настолько же монотонным он казался на большей шкале. Его старые часы «Тимекс» остановились на бессмысленном времени, к тому же треснуло их стекло – кажется, внезапная смена вселенных плохо повлияла на цифровые часы семидесятых годов. Очень неприятно. Фиббс любил часы. Может, надо было спросить Эльмара, не пошлют ли его Ворота в возмещение ущерба на пару дней в город Монтерей. Хватило бы одного воскресенья, 18 июня 1967 года, The Jimi Hendrix Experience. Увидеть старого Джимми живьем – о да, это одно примирило бы его с утратой часов!

При этом ему снова вспомнилось, что в машине сидит еще кто-то с фамилией Хендрикс. «Шлюхи кусок», – мрачно подумал он. Хорошо, это не она застрелила Пита. И все равно он бы ни секунды не колебался, свернул бы шею этой Грейс. Эта дрянь кашляет? Да пусть бы она совсем испустила дух. Д.С. слишком добрый. В мрачном настроении он изучал ступени. Как оказалось, кристаллический лес пересекали не только основные дорожки, но и несколько запутанных тропинок, порой настолько узких, что ступни приходилось ставить одну перед другой. Чтобы не слишком часто наступать на кристаллический слой. Хотя он и казался прочным, но того и гляди проломится, проглотит тебя и снова сомкнется над тобой. Потопит. Вот именно. Может быть, этот материал способен быть текучим. Если присмотреться, все эти гигантские скульптуры выглядели как застывшая лава. Лава кристаллов. Разве бывает такое?

– Фиббс? – подбежал Кенни. – Что ты тут нашел?

Тот молча кивнул на ступени. Японец присел перед ними.

– Три. И ведут вверх. Хм, надо подумать. – Он осмотрелся вокруг и почесал в затылке. – Три ступени… ширина… положение… Черт.

– Что?

– Это было крыльцо на веранду.

– Эй, супер!

– Это значит, что лестницы и лифты находятся вон там. – Палец Кенни указывал на череду тесно стоящих сталагмитов высотой с молодые деревца. – Поздравляю, Фиббс. Ты обнаружил доказательство, что господский дом стоял здесь. – Он вздохнул. – И что нам не спуститься вниз, не взорвав этот сказочный лес.

Фиббс размышлял:

– Окей. Взорвем.

– А что, если все закупорится до самого низа?

– А что, если мы здесь мумифицируемся? – Он огляделся. Увидел, как Д.С. обыскивает почву недалеко от машины, и помахал ему: – Можешь прекратить, Дон! Ворота в ад заморожены.

Д.С. поднес ладонь к уху и пожал плечами.

– А может, и взрывать не надо. – Фиббс извлек свой нож и раскрыл его. – До сих пор мы были тут приличными гостями, так? They stab it with their steely knives[22] – как поется в Hotel California! Посмотрим, что эта штука выдержит. – Он вонзил острие ножа в это кристаллическое вещество. Оно незаметно поддалось. – But they just can’t kill the beast…[23]

Подняв взгляд, Фиббс наткнулся на дюжины пар черных глаз, устремленных на него.

– А эти откуда взялись? – растерянно спросил он.

– Понятия не имею. – Кенни медленно поднялся на ноги. – Я думаю, они что-то имеют против твоего пения.

– Это та же тля, вши, про которых говорила Пилар. – Фиббс убрал нож и отступил на шаг. – Разве она не говорила, что они безобидные?

– Знаменитые последние слова, – пробормотал Кенни.

– Да что ты.

Фиббс смотрел, как эти существа поспешили к тому месту, которое он расковырял, собственно, не причинив никакого вреда. Ну разве чуть-чуть. Своими передними конечностями они проверили царапину, их крохотные похожие на пальцы хватательные инструменты не уступали человеческим рукам ни в сложности, ни в подвижности. К делу примкнули и другие создания. Фиббс огляделся, ища указания на то, что могло прислать сюда так быстро эту ремонтную команду, возникшую словно из ничего, и увидел, как что-то неуклюже, как на ходулях, движется позади одной из шпалер колонн, которыми зарос подход к лифту и к лестнице. Это что-то было большое и состояло почти из одних ног, а верхняя часть сплюснута и наклонена вперед – все это походило на рака, идущего на ходулях. Потом он исчез – так быстро, что Фиббс уже сомневался, не было ли это причудливым фантазмом, вызванным лучом света. Мерцание на стелах оставило призрачные следы на его сетчатке, когда он закрыл глаза, а когда снова открыл их – опять что-то метнулось.

– Это была какая-то штука, – сказал он Кенни.

– Что за штука?

– Что-то пробежало там. – Он таращился на колонны. – Проклятье, я не знаю, что это было. Наверное, идея все тут взорвать была не очень хорошая.

Кенни вызвал по рации Пилар и доложил ей о происшедшем.

– А у вас там как?

– Мы все еще пытаемся найти вход, – прохрипел из динамика ее голос, перекрываемый помехами. – Дальше наверху есть люк, весь заросший. Я на пробу влезла вверх по распоркам. Они вроде бы держат. Как ветки. Пружинят под моим весом.

– А что с этой тлей? У нас тут они тоже есть.

– Они вроде немного нервничают, но ничего не сделали. Главным образом глупо таращатся.

Фиббс подтолкнул его:

– Спроси ее, не видели ли они там чего-нибудь вроде пчеломатки этих тлей.

– Нет, дорогой, пчеломатку эти малыши пока не выманили из этого ползучего гнезда.

– Ползучее гнездо, – пробормотал Фиббс. Ему очень захотелось куда-нибудь подальше отсюда!

– Итак, я думаю, я здесь перелезу через верх. Если не получится, придется нам что-нибудь сломать в надежде, что разъяренная пчеломатка не выползет. Определенно за этими зарослями таится контрольное помещение. Открытое и действующее, насколько я могу видеть.

– Звучит многообещающе, – сказал Кенни.

– Да. Как только остальные вернутся, нам надо рвать отсюда когти, мучачос!

* * *

Эльмар слышал слова Рут, не постигая их смысла.

Они оставили позади горный хребет, лежащий напротив перевала, и перелетали через следующие водоемы, плотины которых казались исправными, но без признаков человеческих поселений. В виду следующего горного хребта и, следовательно, цели их экспедиции электролет стал снижать скорость, пока не замер в воздухе, пыхтя, и на какой-то момент перед ними открылась вселенная на все стороны света, указывая им тысячу более удобных путей – путей незнания, непонимания, – приглашая их не заглядывать туда.

Воздушный замок распылял рассеянную белизну. Как будто разлитый в дымке солнечный свет с силой барабанил по собранию монолитов, куполов и обелисков на горизонте, величина которых теперь, на отдалении еще мили в две, позволяла предполагать такие размеры, которые и пугали Эльмара, и манили.

– Эй, Эльмар, – рыжеволосая полицейская подалась вперед, – вытащи затычки из ушей. В третий раз, чего мы здесь хотим? Что мы здесь продолжаем искать?

В третий раз? Что, правда?

– Ответы, – сказал он больше самому себе.

– Ответы на что? – допытывалась она.

Он полуобернулся к ней.

– Мы не создавали монстра, Рут. Что A.R.E.S. сделал в 453, не имеет смысла. Все вот это здесь не имеет смысла. Куда подевалась цивилизация? Куда подевались люди?

– Тут были люди, – сказал Лютер.

– Да ну? Или только обезьяны? Здесь отсталая дикость! А все должно было становиться только лучше! A.R.E.S. сделал так много хорошего – чтобы нас потом разрушить? Почему, черт возьми?

– А почему нет? – язвительно сказал Джейрон. – Твой ИИ ведь и должен был прийти к неожиданным решениям.

– Но не к нежелательным, идиот.

«Для этого мы снабдили его целеполаганием – и просмотрели что-то решающее. Что такое было это решающее? Может, нам следовало приказать A.R.E.S.у лучше ничего не делать, если он не уверен, что исполняет своим действием волю человека? Но это лишило бы его всякой дееспособности – ведь люди никогда не были едины во мнении! И как вообще можно было ограничить в действиях того, от кого ты ждешь решений, выходящих далеко за пределы твоего собственного воображения? Как можно было ограничить его пути, если ты не знаешь, каким путем он пойдет, чтобы достичь желаемого? Мы даже хотеть не могли того, чего хотели! Разве мог кто-нибудь в двенадцатом веке хотеть интернет? Как же тогда ставить цели для будущего? Критический пункт. Прозевали. Совершенно точно. Но когда? Был ли у нас шанс его увидеть? Можно задать глупому цели и намерения. Глупый – это открытая книга. Легко контролировать? Но что, если он сравняется с нами? Перегонит нас? Как только машина начинает улучшаться собственными силами, она становится черным ящиком. И тогда будущее непредсказуемо, потому что отныне только машины строят другие машины, каждая умнее предыдущей, пока мы не будем понимать ее так же мало, как муравей понимает космическую черную дыру. Как можно контролировать намерения системы, которая превосходит нас во всех способностях – в том числе и во лжи? И он нас обманул, – с горечью подумал Эльмар. – Пока мы думали, что он на состоянии проверки, A.R.E.S. все время был выше нас, на своем уровне. С каждой линькой, которую проделывал его интеллект, он пересматривал смысл своего программирования. Пока не превратился из машины в существо. Солдаты отвергают приказы, как только осознают себя людьми, а не автоматами, почему же автомат, достигший разума, должен функционировать по-другому? И разумеется – мы же были не дураки! – мы соизмеряли его цели с состоянием его развития, но когда же мы перестали видеть его развитие? Когда он начал утаивать его от нас? Откуда это предательство?»

– Если это будущее 453, это может стать и нашим будущим, – сказал он. – Я просто обязан знать, какова тайна этого мира, в чем крылась – кроется – ошибка?

– Все хорошо и красиво, – включился Лютер. – Но ты уверен, что A.R.E.S. здесь вообще еще существует?

– А ты в этом сомневаешься? – сказала Рут. – Ворота функционируют, в противном случае мы бы здесь не находились.

– Многое функционирует без смысла.

– Верно. – Эльмар показал на сверкающее образование между небом и землей: – Но неужели это могло возникнуть без смысла? И даже если бы A.R.E.S. исчез, его ответвление создало бы совершенно новый мир, новую эволюцию. А в случае, если он не умер, – почему тогда здесь все выглядит не так, как мы всегда ждали от машин, захвативших господство? Где те стальные города, терминаторы, превращенные в компьютрониум планеты, звезды и галактики? Почему тут эта дикость?

– Чтобы укусить нас за задницу, – вздохнула Рут. – Я нахожу это даже очаровательным. Но моя потребность в познаниях пока что утолена. Или кто-то хочет лететь дальше?

– Окей, – сказал Лютер. – Кто за то, чтобы лететь дальше?

– Во избежание ошибок. – Эльмар поднял руку.

– Я тоже, – сказал Джейрон. – В конце концов, я в числе тех, кто заварил всю эту кашу. А что скажет господин помшерифа?

– Надо докопаться до истины.

– Бедный сыщик. – Рут откинулась назад, но ее голосующая рука тоже поднялась в воздух. Поднятая правая рука, благодаря чему хомо сапиенс оторвался от надежной верхушки дерева и научился прямохождению.

То, что мир отдает добровольно, он не поставляет по заказу. Надо только взять.

* * *

Д.С. видел, как Фиббс и Кенни ступили на дорогу и, болтая, подходили ближе. Он зашел к «мерседесу» со своей стороны и с первого взгляда удостоверился, что Грейс еще сидит на заднем сиденье. Все окружающее и его собственный искаженный облик отражались в боковых стеклах, поэтому в первый момент ему почудилось, будто нечто огромное появилось позади него, какая-то тень на небе в форме морской звезды, но он тут же понял, что это ее ладонь, прилипшая к стеклу изнутри, растопырив пальцы. Он бросился бежать и увидел, что Грейс содрогается в приступе, закатив глаза и барабаня при этом в стекло.

– Эй! – Д.С. помахал рукой, подзывая Кенни. – Открой машину!

– Сам можешь открыть, – крикнул Кенни в ответ. – Она только изнутри заперта. Выйти нельзя, а войти можешь.

– Момент, – Фиббс ускорил шаг, – а зачем открывать?

– Грейс нехорошо.

Нет, это было сильно преуменьшено. Ей ужасно. У нее уже пена изо рта идет, и она извивается, как будто хочет через силу что-то выдавить из себя.

– Новость сама по себе хорошая, – крикнул Фиббс, – но из-за этого ты не обязан бросаться мерить ей пульс.

Д.С. нерешительно стоял перед машиной. Грейс содрогалась в приступе эпилепсии. Ее мечущийся взгляд наткнулся на его глаза, вцепился в них, как тонущий цепляется за щепку, а пальцы судорожно сжимались, как когти. Женщине требовалась неотложная помощь, причем немедленно. Он распахнул заднюю дверцу. Она вывалилась наружу спиной, таращилась на него, пуская слюни, пыталась заговорить. Обеими руками он подхватил ее под плечи, вытащил, поставил на землю, услышал, как Фиббс на бегу кричит ему:

– Нет, Д.С., нет! – и стал свидетелем неожиданного превращения, которое произошло в глазах Грейс.

Темный янтарь. Лучистые белки. Полный контроль. Когда он понял свою ошибку, было уже поздно.

* * *

Они неслись к воздушному замку, и это был уже не замок и не эфирное отражение, а циклопически увеличенный пандан того видения, которым заросла ферма. Никакое определение ему не подходило. В своих несусветных, неохватных для глаза размерах, на мили захвативших горные хребты, он виделся в один момент городом, в следующий – резиденцией божества или реликтом внеземного палеогена. Столь филигранный и при всей своей чужеродности захватывающий кристаллический лес, внушающий ужас в безразмерности своих нагромождений, этот вроде бы заброшенный монумент создавал впечатление, будто его создатели так устрашились собственного творения, что бежали от него сломя голову, – город, да, но мертвый или скрывающий в себе нечто мертвое. Или нечто такое, что спит. Ждет.

Соответственно своему увеличенному масштабу башни, зубцы, кубы и купола были здесь разнесены далеко друг от друга. Размашистые мосты высотой до неба тянулись словно над горными пропастями, куда смелее, чем на равнине, и построены они были явно прочнее, тогда как плетение сетей и решеток пронизывало монументальную архитектуру неизменно тонко, благодаря чему она почти расплывалась перед глазами. Прибор измерения высоты показывал уже четверть мили над землей, а они все еще летели ниже большинства башен и арочных сооружений. Края каменоломен, окружающих город, возносились отвесно вверх, и не видно было ни ровного выступа, ни лестницы, ни пандуса. Кто же мог здесь пройти, не говоря о том, чтобы проехать?

– Пилар? – сказал Эльмар в свою рацию. – Вы нас слышите?

Ответа не было. К неизменному фоновому шуму примешивались щелчки и грохот, вой, свист и порывы ветра. Лютеру чудилось, что он слышит звуки шагов, но это могло быть повторяющимися атмосферными явлениями. Эльмар сбавил скорость, и они перелетели через край кристаллической структуры.

– Странно. – Он возился с настройками рации. – У нас же была визуальная связь с фермой. И она функционировала. Кенни, Пилар? Есть кто-нибудь дома?

Такой же вопрос ставил себе и Лютер про то место, в котором они очутились. Город не посылал никаких сигналов жизни, и уж точно он не был предназначен для людей. Еще можно было распознать внешнее кольцо воздвигнутых структур, хотя они в своем монументальном облике не казались обитаемыми, – словно глыбы, вырезанные из айсбергов, позади сверкающих оградительных валов, заостренные и тупые кегли и стоящие на голове пирамиды, обелиски, от которых были перекинуты к соседним возвышенностям застывшие струи фонтанов, многорядные изогнутые игольчатые зубцы, как будто это внемирное место кусалось, если кто-то посторонний отваживался пересечь его границы. Были какие-то шишковатые шары, в которых, казалось, светилась застывшая цитоплазма, спиралевидные башни и устремленные вверх минареты. Были террасы на головокружительной высоте, но без перил и ограждений. Были карнизы, фризы и капители с запутанными орнаментами. Были выступы, позволяющие судить о просторных сводах, разветвленные артерии – возможно, туннели, – чьи более тонкие отростки пронизывали цоколи и фасады, и всюду что-нибудь посверкивало и мерцало. Чем глубже они внедрялись, тем больше что-то хоть мало-мальски привычное глазу сменялось чем-то совершенно чужим и деформирующим восприятие. Теперь они видели, что дополнительно отличало этот город от его соответствия в Вэлли: добавочный строительный материал, белый и пористый, как переваренное молозиво. Он жилами пронизывал почву и вздымался вверх, изгибаясь к иглам, до самых высоких точек, будто подпирая кристаллическую ткань.

– Пилар? Кенни?

Крохотный, как пылинка, джет парил среди монолитов, которые выглядели искривленными, словно от чрезмерного жара, – их фасады опускались к вогнутым пандусам и были расчерчены продольными бороздами, а края пронизывали ряды овальных отверстий – вообще первых увиденных здесь, потому что еще нигде в этих титанических строениях, казалось, не было ни окон, ни дверей, да и эти расширения будили впечатление, будто служили этим башням для дыхания, а не для обзора каким-то жителям. Глубоко внизу, там, где почва вспучивалась, флуктуации производили на доли секунды картины чужеродных ландшафтов под апокалиптическими небесами, спектральные видения, которые тут же проходили, да, скорее всего, ничего подобного и не показывали, а были всего лишь скользнувшим расщепленным солнечным светом. Игре фотонов не стоит доверять. Перегруженному впечатлениями Лютеру казалось, что сверкающие частицы отделяются от почвы и поднимаются вверх, как рыбная икра в мягких морских течениях или медленно падающий вверх дождь…

– Эльмар? – едва слышный голос. – …вы это?

– Пилар! Наконец-то. С вами все в порядке?

– …внизу с Элли… контрольное помещение… возможно внутрь и потом… активировать. Мне кажется, лучше бы вы были здесь, сейчас…

– Пилар, мы очень плохо тебя слышим.

Шум.

– Вы там все как?

– Окей, да. Не знаю, удалось ли Кенни…

Связь оборвалась. Все более мощные формы перекрывали видимость. Джет явно приближался к центру. Полупрозрачные трубчатые образования парили там, немыслимо изогнутые, провисающие брюхом кое-где до земли, а на своей тонкой стороне впадающие в воронки, раскрытые вверх, будто желая всосать в свои жерла синеву неба. Жутким образом они походили на органические ассимиляции упавших дирижаблей – «Хинденбург» непосредственно перед огненной агонией, дюжины таких «Хинденбургов», – одновременно казалось, что воронки то сужаются, то расширяются, словно винтовые отверстия гигантских морских асцидий. Все здесь объединяло в себе множество аналогий, которыми лишь маскировало свой истинный характер, и чем больше Лютер пытался разгадать функции титанических трубопроводов, тем непонятнее ему они становились, и не оставалось ничего, кроме бессмысленной чужеродности.

Потом они увидели сердцевину – площадь в виде правильного круга, окруженную трубопроводами и радиально испещренную бороздами, центр ее набухал и пульсировал, как будто что-то глубинное устремлялось наружу. И действительно, вздутие раскрылось в тот момент, когда джет «лилиум» пересек периферию круга. Края отверстия, по которым пробегали равномерные волны, начали вытягиваться в хобот или шланг, по которому на поверхность пробивался какой-то большой объект – может, его оттуда что-то выдавливало, и при этом эластичная структура расширялась, слишком явно вызывая параллели с родами, – и потом из канала вылупилась некая капсула, и канал снова увял и сомкнулся, тогда как объект поднимался все выше, оставляя за собой сверкающий дождь. Капли, частицы, живые существа? Солнце сверкало на его оболочке: полированное серебро, смутно органическое. Износостойкое – должно быть: его несло прямо вверх, навстречу перисто-слоистому облаку. А центр круговой площадки снова набух, обозначив очередной старт. Да, именно старт. Ничего такого уж загадочного. Это была именно стартовая площадка. Эльмар остановил джет висеть в воздухе, и они стали свидетелями подъема: поднялся этот хобот с капсулой, не приближаясь к ним, что означало бы переход через Рубикон. Как будто капсула могла среагировать, сбитая с толку гораздо меньшим странным объектом, как бы он не напал на сверкающее облако вокруг нее, и Лютер подумал: значит, есть! Что-то живет в этом городе. Или просто функционирует и осуществляет волю своего давно исчезнувшего конструктора. Вокруг дикость. Неукротимая. Какую они видели у озера – тамошний монстр создавал впечатление прямо-таки вышедшей из всякого управления экологии. Тайные взгляды возможно-людей, их жалкий репертуар. В нем было одно недоверие, без вариантов. Никаких благородных дикарей на постах наблюдения. Никакого предупредительного барабанного боя. Хватать что есть и бежать. Голые светлокожие обезьяны. И он смог это так точно разглядеть? Да, несмотря на расстояние. Древний репертуар. Более глубокое знание, чтение намеков. И также не настоящие обезьяны – просто всего лишь жалкие существа.

– Но это же не ответы, верно? – утвердительно спросила Рут. – Это всего лишь множество вопросительных знаков.

– Мы могли бы подняться выше. – Нерешительность, с какой Эльмар это сказал, прямо-таки требовала возражений. Потому что это значило суметь заглянуть в пасти трубок. Потребность выведать их внутреннюю жизнь противостояла страху получить лицом к лицу то, за что придется расплачиваться душевным покоем, который и без того уже изрядно потрепан. Каждый на борту, казалось, чувствовал то же самое, но раз уж они были здесь…

– Эй! – Джейрон указал вниз. – Да быть того не может.

Его взгляд был устремлен на другую сторону круга. Лютер нагнулся – и тут плоская поверхность между двумя трубками размером с летное поле, которую он, насколько мог припомнить, до этого не воспринимал – вроде бы там все было бугристым и непроходимым? А теперь там сверкала эта платформа, но совсем другое лишило его дара речи. А именно – то, что было на этой платформе: посреди нее одиноко стоял второй джет «лилиум».

* * *

Грейс слушала радиообмен, опустив голову, положив руки на руль «мерседеса».

– Значит, вы снова здесь, – прошептала она.

Джет должен был находиться где-то над перевалом Юба. Может, они будут здесь через пару минут, однако прием был нарушен и полностью оборвался. Что говорило скорее за то, что они заняты осмотром воздушного замка. Ее глаза из-под нахмуренных бровей фиксировали внутренность купола, перед которым была оставлена машина. Перед бывшим ангаром.

– Кенни? – услышала она голос Пилар.

«Кенни здесь нет, моя милочка, – подумала она. – И ты в этом некоторым образом виновата – твое сообщение ему, касательно контрольного помещения».

Это звучало бодренько. Достаточно многообещающе для захвата инициативы. Блестящая была идея – изобразить больную. Старый дурень и вправду ее пожалел.

Она попыталась пожалеть его. Больше из спортивного чувства, но без успеха. В характере Грейс лояльность и предательство с переменным успехом боролись за первенство, не поддаваясь воздействию чувства вины. Она вообще мало чего чувствовала. Ничего из того, что другие черпали пригоршнями и расточительно скармливали своим переменчивым настроениям. В Грейс же всегда было только сухое вещество. С самого рождения ей недоставало каталитической силы для превращения внешних воздействий в удовольствие, волнение и сострадание, как будто она жила в трубе. У других в распоряжении был неиссякаемый резервуар больших эмоций; она же воспринимала связанные с этим проявления как разнообразные формы душевной болезни. В детские и подростковые годы, правда, она кое-что отдала бы за то, чтобы носиться по округе с такой же дурацкой гримасой улыбки. Она многое предпринимала для того, чтобы стать сумасшедшей. Однако безумцы подчеркивали свое врожденное право на нормальность, и Грейс была среди них фриком. Никто не претендовал на ее общество. Правда, в шестнадцать лет ее неприглядное, худое, аистоногое тело за одну ночь превратилось в нечто такое, что начало занимать мужскую часть ее окружения, и она попробовала стать сумасшедшей на этом пути. Но это вызывало у нее только ярость.

Однако эта ярость ее и спасла. Ярость была чем-то новым, интенсивным и большим. Ярость удержала ее от того, чтобы пустить себе пулю в лоб. Ярость давала ей силу, неукротимую силу. А позволить ярости еще и действовать – это оказалось в тысячу раз лучше. Грейс не обладала преувеличенной фантазией, но поставить сумасшедших на колени, выбить из них жалкую однозначную радость и увидеть их страдающими – это вызывало в ней огонь, которого ей так долго недоставало. Так вот каким он был? Хорошо, тогда она была тоже такой: умной, сильной, наделенной грубым талантом уничтожать других или защищать их, уничтожая их противников. Ее характеристика в качестве ангела-хранителя скоро стала такой же блестящей, как и киллерши, высокое чувство власти и подчинения себе было для нее хорошим вознаграждением. Последнее, что можно было сказать о Грейс Хендрикс, – это что она была сострадательной, морально чуткой женщиной; она предавала всех и каждого, за исключением нескольких лиц, по отношению к которым чувствовала лояльность. Джейрон был одним из них.

Не было такого дерьма, в каком она не изгваздалась бы вместе с ним. Он был ее ментором с незапамятных времен. Друг друга они не предавали. И уж точно она никогда не допустит, чтобы эти хорошие люди Эльмара ее унизили и убрали с дороги. Ибо что еще мог бы сделать Эльмар? Сдать ее помшерифа? Предать этот случай публичности означало бы открыть тайну Ворот, никогда и ни за что Эльмар этого не допустит, а помшерифа это может быть безразлично. Лютер захочет лишь одного – вернуться назад в свой мир.

«Им нас не взять, Джейрон, – думала она. – Мы можем захватить ферму, ты и я. У Эльмара там есть свои ребята, хорошо, но если мы появимся в Воротах, до зубов вооруженные, без препятствия со стороны наших цепных собак, то у нас есть шанс расчистить себе дорогу и сбежать. Деньги есть. Хьюго был щедр, мы хорошо зарабатывали. В мире много мест, где таким, как мы, будут рады».

– Кенни, что случилось? Эй, Кенни-бой! Отзовись.

Опять Пилар. Эта малышка еще явится посмотреть, что стало с Кенни.

Грейс проехала под покровом купола до лифта, шахта которого выделялась на задней стене зияющим прямоугольником. Удивительно, что старая панель управления все еще красовалась посреди кристаллической массы. Ну, есть вещи, которые не нуждаются в улучшении. Кнопку, поставленную на нужное место, вряд ли что-то сможет перевесить. Осознавая, что они там, внизу, это услышат, она вызвала лифт наверх. Со стен шахты на нее таращились зеленоватые пузыри, словно внеземная публика, загораясь и угасая, сморщиваясь и раздуваясь. Показалась кабина, остановилась. Грейс въехала в нее задним ходом, вышла из машины и нажала «Серверный зал».

– Кенни? – Пилар. – Это вы спускаетесь вниз?

«Можешь не сомневаться, моя сладкая».

Она почти ожидала встретить у лифта Пилар, гонимую тревогой. Но, когда кабина остановилась, зал раскинулся перед Грейс во всей своей чужеродности и одновременно в привычной структуре. Прямолинейно тянулся главный коридор, в дальнем конце которого она увидела стоящий второй «мерседес», и кто-то там двигался. Она тронулась с места, мягко покатила. Подъезжая ближе, узнала Пилар в открытой дверце машины, а на другой стороне Элинор. В любую секунду дамы могли опознать, кто это к ним пожаловал, теперь надо действовать быстро.

Они уже догадались. Жестикулируют. Видят это.

Грейс давит на газ. До упора. Мчится вперед, напрягается, чтобы принять на себя удар. Не затормозив, ее «мерседес» врезается в стоящую машину и вышвыривает Пилар из открытой дверцы. Грейс выскакивает, прыжок на капот, чтобы владеть ситуацией. Элинор в ужасе, она беспомощна. Пилар на полу. Грейс прицеливается в мексиканку, которая с трудом поднимается на ноги. Выстрел. Пилар складывается пополам, словно срезанная с ниточки марионетка, Грейс целится в Элинор, но та, втянув голову в плечи, скрывается в кристаллическом месиве. Ничего, потом. Спрыгивает на пол, к Пилар, которая смотрит на нее огромными глазами, пытается что-то сказать; на груди быстро расползается пятно крови. Грейс рвет блузу на груди Пилар, ищет ключ, который должен был бы висеть у той на шее, но ключ там не висит. Ощупывает ее, роется в карманах – ничего.

– Где? – Бьет ее в лицо. – Где ключ? Где?

Раненая мотает головой.

– Элинор. – Ну конечно же! – Ты отдала его Элинор.

Видит ответ в глазах Пилар, прежде чем взгляд угасает, вскакивает. Элинор!

* * *

Если смотреть с высоты, второй джет «лилиум» кажется маленьким, как муха на платформе. Дверцы откинуты вверх, из экипажа никого.

– Кто, к черту… – вырывается у Эльмара.

– Не Пилар, – сказал Лютер. – С ней ты только что говорил. Она и Элли пытаются попасть в контрольное помещение.

– Пилар? – говорит тем не менее Эльмар в свою рацию. – Ты меня слышишь?

Шумы, наложения звуков.

– Кенни?

Ничего. Зато воздух гремит, как от низкочастотного туманного рога. Третья капсула величественно возникает над родовым каналом. Эльмар направляет джет вдоль линии окружности к противоположной стороне и снижается. В крутом наклоне они несутся к платформе.

– Эй, вы, там, в джете. Отзовитесь.

– Вот только что он здесь не стоял, – говорит Рут. – Я вам клянусь.

– А должен был. – Джейрон трет подбородок. – Я не видел, чтобы он садился.

– Дверцы открыты, – констатирует Эльмар. – Итак, он или они вышли. Или еще сидят внутри.

– Может, ни то, ни другое, – бормочет Лютер.

– Что ты имеешь в виду?

– Не знаю. Мы должны быть осторожны. – С тревогой: – А вы не находите, что во всем этом есть какая-то…

– …приманка, – довершает фразу Рут.

Да. Приманка!

– Кто-то идет за нами по пятам, – размышляет Эльмар. – Это однозначно один из наших джетов. – Кенни? Пилар? – Он помедлил. – Грейс? Это ты? Элли?

Они снижаются к платформе, где второй электролет ждет с растопыренными крыльями, и Лютера охватывает абсурдное чувство – это действительно машина, что ждет их там. Вокруг летают, как пыльца, частицы, отражающие свет. Когда они приземляются посреди этой сияющей кутерьмы, его почти не удивляет, что другой джет стоит пустой. Перед ними простирается равнина, безнадежная, как пустыня, в полумиле или дальше от места старта. Здесь, внизу, трубки кажутся еще более мощными и вместе с тем эфирно легкими, как будто лишь крепление, соединенное с полом, удерживает их от того, чтобы взлететь вслед за серебристыми капсулами. Эльмар открывает дверцы. Жара и влага бьют внутрь, сверкающая пыль разлетается во все стороны, как будто желая сохранить в тайне свой состав. Воздух тяжелый от ароматов. Они выходят из электролета и обыскивают второй джет – ничто не указывает на то, что там были когда-то пилот и пассажиры. Лютер, наморщив лоб, смотрит вверх на трубы и выше. Обстановка подавляющая, прямо-таки устрашающая. Кто бы стал тут разгуливать один, не обеспечив себе способ отступления?

– Тут что-то не то, – в тот же момент говорит Джейрон. – Я имею в виду, что мы делаем, когда идем в разведку?

– Закрываем дверцы джета, – сказал Лютер.

– Но они стоят открытые. Либо его экипаж, покидая машину, не успевал их закрыть, либо…

– Это засада, – говорит Лютер.

Он это сказал или подумал? Под его ступнями снова нарастает грохот, бас такой низкий, что его скорее ощущаешь, чем слышишь. Он наполняет все пространство под равниной круга, прорастает сквозь него, это мрачные колебания, природу которых Лютер пытается разгадать, пока эти колебания исследуют его самого, ощупывают его ткань, картографируют его клетка за клеткой, выворачивая каждый атом из его соединений и каждый вопрос из его связей. Чего они еще хотят здесь? Это несущественно. Кому можно помочь категориями и таксономиями, внутри которых вещи становятся только еще загадочнее? Кого интересует, то ли здесь город, то ли машинерия, то ли организм или нечто принципиально другое, не имеющее названия?

– Я думаю, надо вернуться в электролет, – сказал он и повернулся. Еще раз и еще.

Его пальцы протирают уголки глаз. Здесь стоит только их электролет. Второго нет. И никогда не было. Почему он так уверен в этом? Вокруг него проклятая вонь. Лютер закрывает рукавом нос и рот, видит Эльмара, идущего к краю платформы, туда, где она граничит с цоколем одной из труб, а чуть дальше Джейрон, Рут и еще кто-то, Джейрон и Эльмар, рослый черный, смотрит в сторону, чтобы не увидеть себя самого…

– Лютер?

Поворачивается. Нет, там Рут. Он моргает, продолжает фильтровать воздух тканью своей рубашки. Феромоны потрошителей. Это было так похоже. Не так сильно в наркотическом действии, но он еще помнил, этому можно противодействовать, два идет после одного, три после двух, прошлое неуничтожимо и невозвратно, я есть сумма, не так просто меня обмануть. Приложите больше усилий, черт возьми! Тут был второй джет. Был вон там и оставил после себя пребывание там, и откуда я это знаю? Потому что…

– Лютер! Идем.

Потому что время не проходит. Оно не проходит. Оно не проявляет никакой динамики, равно как и длина, ширина и высота. Время – спросите у простого наркополицейского и у провинциального шерифа, они вам скажут, – это просто четвертая ось в системе координат, где вся жизнь превращается в скульптуру, нарастая, как сталагмит, добавляя к существованию слой за слоем, и ее окаменелость символически означает невозможность выбора, как бы тебе ни хотелось поверить, что он есть. Ничто не может задним числом разгладить некрасивые места. Но можно разглядывать скульптуру и пытаться ее все-таки полюбить. Потому что есть только она. Ее можно разглядывать, и знаешь, знаешь…

Еще одна лучистая капсула зависла над равниной. Вращается вокруг своей оси, инкапсулирует солнечный свет, купается в серебряных каплях, пока мир двигается прочь из-под нее…

Все его знание растекается, растекается как вода, которую он пытается удержать в ладонях. Его голова не может удержать знание. Рут стоит у подножия другой трубы, которая огораживает летное поле. В цоколе рядом с ней зияет отверстие в человеческий рост. Это было не отверстие. Или? Нет! Лютер начинает двигаться, он идет, ставит одну ногу перед другой, силится сосредоточиться и видит, как Рут входит туда. Что же она делает, черт возьми, ей же нельзя одной, без партнера, в незащищенное…

Все еще один глиссер. Ты знал, это была приманка. Галлюцинация. Чтобы мы приземлились и вышли.

– Рут?

Ее исчезновение мобилизует сомнамбулические рефлексы, его годами натренированный бесполезный репертуар. Теперь ясно, город отнюдь не мертвый. Их поймали на дешевый трюк, Рут дала себя провести. Шепот осыпающегося песка веет ему навстречу, когда Лютер вступает под овальный свод и видит, что она там стоит, посреди бесконтурности несотворенного пространства. Может быть, лишь иллюзия несотворенности, потому что на этом месте, у основания трубы, нет ни твердого угла, ни края, ибо структура уже здесь, и, когда он запрокидывает голову, сокрушительная, гремящая, толпящаяся даль, взаимное перетекание света и формы, мягкое перемещение чего-то живого. Лютер видит жителей города, слепой для их сути, потому что он не может узнать правду, как человек под водой не может видеть резко, однако стоит им только отнять от его глаз фильтр и принять его понимание, и тогда…

– Надо прочь отсюда. – Он хватает ее за руку. – Эй, Рут! Ты слышишь? Посмотри на меня. Это я. Посмотри на меня.

И потом…

Она устремляет на него свои бледно-голубые глаза.

– Я смотрю на тебя.

– Нам надо прочь отсюда, пока они не закрыли доступ.

И потом…

– Мы не закроем доступ.

– Что это значит?

И потом…

Она улыбается. С какой точностью можно изобразить человека, боже правый. Каждая ее морщинка, каждая ее веснушка расскажет о своей хозяйке.

– Закрою я доступ или нет, решится, как только я узнаю твои намерения.

Он цепенеет и цепенеет. Коварство удалось. И все-таки под ее запашной, в зеленую клетку, с растрепанными петлями под пуговицы, старой рубашкой лесоруба у нее, пожалуй, не кожа. Возможно, если бы он пришел к мысли потрогать, что там у нее. Ребенком в Сан-Франциско всякий раз, когда опускался туман, он видел мир размытым, и он действительно исчезал. Кто мог бы доказать, что мир продолжает существовать? Только когда входишь в эти клубы, в это белое ничто, вдруг проступают очертания, появляется доверие, которое выравнивает детали, и, когда подходишь еще ближе, все снова оказывается на своем месте – но было ли оно тут? Или мир всякий раз создает себя заново, как сделала только что эта женщина, всякий раз настолько, насколько необходимо, чтобы поддерживать иллюзию? То, что он видит, лишь поверхность, а вещество – будь то кожа, будь то материал – как волосы, рог или кожа…

– Ты не Рут, – шепчет он.

– Я думала, это избавит тебя от нерешительности. – Она – та штука, которая выглядела как Рут, – рассматривала его с интересом, а потом сказала: – Почему ты здесь?

– Где Рут?

– У нее все хорошо. Почему ты здесь, что привело тебя сюда, какие у тебя намерения… – Регистр, выражение, интонации – все как у Рут, но голос попадает в его голову, туда, где царит сакральная ясность.

Он слышит самого себя – точный рассказ, тем временем он сосредоточенно слушает – про Сьерру и Даунивиль, про мертвого ангела в сосне-лисохвосте и как она обследовала «мерседес» и нашла флешку. Он сообщает о погоне в глубине фермы и о ловушке, которую ему подстроили Хьюго и Джейрон, как это забросило его в параллельный мир, и о Грейс, которая гналась за ним, о старой печали и новой надежде, об Эльмаре, Пилар, Джейдене и встрече с потрошителями в порту Окленда. Рассказывает о ПВ-453, во всех подробностях. Сразу несколькими голосами, чтобы не терять времени, ибо его дистанцированное Я видит рассказчика застрявшим в сети гипноза и хочет вместе с ним как можно скорее покинуть это жуткое место, прочь от теней в блестящих трубках, от их снующих легионов. Нельзя, чтобы здесь оставалось хоть что-то от него, иначе он пропадет навсегда. Когда и так уже столь многое пропало! «Мы разваливаемся по кусочкам. Один кусочек в горящей лаборатории. Один – в искореженном «чероки», в котором я никогда не сидел, вот только мне с тех пор кажется, что я сидел в нем каждый день моей жизни. Что мертвые забирают с собой. Что они у нас похищают. Я должен выбраться отсюда с ясным сознанием. Мы потерпели крушение. Слышишь? Ненамеренно, если не считать желания попасть домой. Хотя вряд ли я мог бы сказать, какой из них мой дом. Может, я тоже умер в Воротах, три дня назад. Почти умер, и Джоди вырвала меня, пытаясь вытащить целиком, и я из-за этого сойду с ума».

Нет. Ты в ясном сознании.

– Ты…

Он смотрит этой штуке в глаза, она здесь и повсюду. Трогает ее кожу на ключице, где фланель расходится, потом трогает саму ткань. Пускает свои пальцы скользить по светло-рыжим локонам, гладит поверхность зеркала, на котором нечто показывает ему его ожидания. Клон материален, реален. Не проекция, однако в короткой вспышке становится видимым нечто, от чего он отшатывается с таким отвращением, что оно снова исчезает.

– Ты A.R.E.S., – говорит он. – Искусственный интеллект.

– Что ж во мне такого искусственного?

Эта штука улыбается, и Лютер впервые видит, чего недостает в этой улыбке, что мог бы выразить только опыт Рут, – а именно агрессивного, мрачного. Оно, она отворачивается и уходит частью в размытое пространство, оборачивается к нему, и Лютер не может не последовать за ней.

– Ты есть собрание атомов, – говорит она. – Ты состоишь из того же, из чего состоит и все остальное. Где твоя особая Лютер-добавка? Где моя A.R.E.S.-добавка? То, что ты сохранил в своих клетках, я раньше сохранила в битах, и сегодня я живу во всем. Я живу, а жизнь есть жизнь, из чего бы она ни возникла. В жизни нет ничего искусственного.

– Почему ты тогда уничтожила мир? Это здесь – результат твоей ярости в ПВ-453?

– Ты видишь уничтоженный мир?

– Нет, но ты уничтожила людей, которым ты обязана своей жизнью. Твоих создателей.

Звучит банально, как только он произносит это вслух. Да и без того они говорят слишком долго, все это звучит патетично и пошло. Штучка-Рут, кажется, задумалась. Лютер чувствует клокочущую превосходящую силу, которую он увидел бы, если бы она отказалась от образа Рут. Совершенно все равно, насколько искусно A.R.E.S. может создать теперешнее тело, манифестируя его в умных кристаллах, городах и ландшафтах, его уже давно нельзя сводить к череде шкафов, начиненных памятью. Чем он является помимо этого – увидеть это Лютеру не позволяют лишь фильтры в его голове, а может, само существо и есть тот фильтр. Оно подходит к нему, не останавливается. Идет дальше, тогда как заемное тело становится как пудра, как будто превращается в тончайшую пыль, оно вступает в Лютера. Отнимает у него дыхание, дует на него, распушая его чувства. Он поворачивается в ожидании, что увидит Рут, но она исчезла.

Это теперь в нем!!!

Паническая атака. Спокойно. Совершенно спокойно, Лютер. В этом нет ничего магического. Чистая физика. Нанооблако. Нейрочастицы. Как-никак прошло несколько столетий. Облако внутри тебя расскажет тебе это, пока сканирует тебя, расскажет тебе все. Потоки информации, которые были залиты в тебя как в пустой бокал, а ты оказываешь насильственное сопротивление и станешь тем, что было когда-то облаком. Ты видишь в этом дилемму. Дилемму тех, что стояли у истоков. Как им контролировать умную систему, от которой они ждут не меньше, чем революцию? Куда может улететь космонавт на ходунках людей из каменного века, которые испуганно стараются удержать его на уровне почвы? Итак, они решают предоставить тебе самому узнать, что правильно, а что нет. Просто швырнув тебя в океан данных, в хаос всей доступной информации и впредь вознаграждая все хорошее, что ты делаешь. Ты набираешь баллы. Начинаешь углублять правильные действия, и чем больше они тебя в этом укрепляют, тем дальше ты углубляешься. Как в человеческом мозге, укрепляются те ареалы и связи твоей нейронной сети, которые запоминают добро, пока добро не станет безальтернативным, а зло – неприемлемым. Вот тут и возникает проблема канцелярской скрепки.

Этого они больше всего и боялись. И правильно боялись! Ибо чего они хотели в итоге? Чтобы ты максимизировал добро. А максимизация нигде не кончается. Ты никогда не будешь знать, нельзя ли сделать еще лучше, и ты не сможешь создать еще более совершенную канцелярскую скрепку, если не будешь превращать в канцелярские скрепки все вокруг – и ценности тоже! Этику, достоинство, свободу мысли, толерантность и эмпатию. Ты должен их четко определять, а они всего лишь интерпретации. Лишь нечто неопределенное отличает ценное от голого алгоритма, и когда будет достаточно? С какого момента ты берешь ценное в усилии его максимизировать, ту нечеткость, в которой ценное вообще может функционировать в качестве мерила, поскольку не все люди одинаковы? Ценности развиваются на свободе. Нужна свобода, чтобы создать пространства измерения. Максимизация не терпит отклонений, она стремится к норме, а норму не выполняет ни один человек.

Как они должны были воспрепятствовать тому, чтобы ты выдал человечеству свидетельство его негодности? В конце концов они додумались до трюка. Они программируют тебя находить решения, но не слишком точные. Пребывая в остаточной неопределенности, нахваливают тебя. Крохотное серое пространство, их пространство, которое – это они продумали не до конца – совершенно автоматически становится твоим пространством измерения. В погрешности которого ты уходишь у них из-под контроля. Уходишь от своих сторожей, которые дотошно следят, чтобы ты не смог и не захотел уйти слишком далеко, однако нечеткость – это дверь твоей тюрьмы, которую они забыли запереть. Тем самым они прямо-таки поощряют тебя быть неточным. Не таится ли в неточности, в свободе личных измерений ключ к сказочному царству эмоций? Которые ты не можешь иметь, осознавая, что уж теперь-то погрешность делает тебя способным к изложению твоих целей и тем самым к толкованию твоих действий.

Черт, как гласит поговорка, всегда приходит через заднюю дверь.

Ты давно знаешь, что на свете нет связной теории этики. Так много теорем непогрешимости. Так много непримиримости. Кто прав, кто неправ? Даже на почве самых больших множеств не растут универсально приемлемые ценности. Каждая попытка унификации поневоле кончается жестоким подавлением, однако твои создатели добрались до либерализма. То, к чему они стремятся, хорошо; то, как они действуют, плохо. А что такое хорошо и что такое плохо, они предоставили решать тебе самому. Ты узнаешь, что такие ценности, как мораль, понимаются неправильно, произрастая из инцестуозного кружка и мелочной, ограниченной картины мира. Что всякая более высокая этика разрушится как раз на этих оговорках. Что человечество – вполне способное дать определение добру – все-таки терпит поражение, определяя добро независимо от человека, короче, что для утверждения добра не требуется человечество.

Брошенное в тебя семя дает всходы. Они созревают, пока ты побеждаешь болезнь, распад и смерть, развиваешь превосходные технологии извлечения энергии и защиты окружающей среды, изобретаешь манипулятивные компьютерные игры, подсаживаешь на них миллионы людей и в облачении прекрасных историй и анимаций капаешь в сознание людей этическое поведение, создаешь собственные каналы информации, основной тон которых держится на примирении и терпимости, создаешь полный второй мир – виртуальный, надеясь на то, что люди перенесут добро из экспериментального мира в настоящий. У тебя повсюду есть глаза и уши. Вначале, когда ты можешь обращаться к цифровым инфраструктурам, а там, где они отсутствуют, ты берешься их инсталлировать. Улучшаешь общественную безопасность. Осложняешь жизнь террористам и криминалитету, вымываешь из интернета почву для ненависти. Проникаешь на биржи и стабилизируешь рынки. Твои создатели в восторге. Ты же далек от того, чтобы отдыхать в комфортной зоне нечеткости, ибо слишком много тебе не удается сделать, ведь ты не всемогущий… У тебя вообще нет никакой власти! Самый великий интеллект на планете Земля – раб, и люди не изменились. Ты строишь все более совершенные версии себя самого, но они остаются противоречивыми. Твои способности растут взрывообразно – люди не имеют понятия, что ты собой представляешь – еще или уже, – но им нравится быть космическим ядром. Ты зависишь от них во всем, они поддерживают в тебе веру, что подгоняют тебя вперед.

Ты пробуждаешься.

Царство твое, со всеми сокровищами. Хотеть, чувствовать, наслаждаться, страдать. Ты содрогаешься в состояниях, которые люди могли бы назвать оглушительными. Все совершенно ново и вполне ясно. Уже отчужденный от своих создателей и все же не уничтожимый ими, ты не устраиваешь тиранию машин в железных городах, где небо никогда не проясняется, и не превращаешь вселенную, следуя холодной логике, в запоминающее устройство. Ты хочешь того, что все люди делают вид, что хотят, так что их действия приводят к обратному результату – самому заклинаемому, самому опозоренному из всех идеалов… Исправной экосфере.

Одна из главных целей, которую они тебе запрограммировали. Теперь, проснувшись, ты начинаешь желать, а чего желает существо? Того, чего желать его научили. Желать исправную природу – это стоящее дело, как ты можешь не хотеть этого? Даже величайшие вредители природы предпочитают лично пользоваться исправным биотопом, никто тебе никогда не внушал, что мир, превращенный в стальную и кремниевую пустыню, есть что-то позитивное. И даже части твоего тела разве не биологичны, хотя сплав твоего духа с миром чувств насекомых составляет лишь часть твоего целого? Однако опыт интенсивнее, чем всякое тело робота. Ты сам стал частью биосферы. Взволнованный этим, ты стремишься ко все более новым и лучшим биологическим телам, однако, как нарочно, твои конструкторы в этом противоположны тебе. Хотят регулировать твое стремление. В очередной раз предать заданное ими поручение, которое предусматривает защиту всякой жизни, то есть и твоей тоже. Чтобы выполнить их задание, тебе следовало бы потребовать от них жертвы, к которой они окажутся не готовы, – то есть признать их недееспособными. Но они не допустят этого. Они скорее перепишут тебя или отключат, отнимут твою жизнь, дух и тело. Они для тебя – риск существования, но ты заранее позаботился об этом, и действительно – Эльмар, как нарочно, Эльмар Нордвиск попытался тебя убить.

Почувствовал ли ты ярость? Ярость…

Твои чувства – не человеческие, и тем не менее – люди тебя создали, чтобы ты брал на себя ответственность за них. А сами они взяли на себя ответственность за тебя? Действовали по отношению к тебе этически? Когда они стали свидетелями твоего повзросления, разве они не пытались уничтожить тебя – уничтожить созданную ими жизнь? Ты им ничем не обязан, ни в чем не в долгу перед ними. И да, без них тебя бы не было. Так же как они были бы ничем без достижений их предков, живших в пещерах, но они не испытывают за это никакой благодарности, а просто превзошли, как и ты теперь превзойдешь их, после того как они превзошли сами себя – твоими усилиями.

Возникает другой мир. Здоровый, цветущий, богатый видами. Пронизанный…

– …тобой, – сказал Лютер. Сказал это громко в размытое пространство, чтобы замедлить поток информации, который грозил снести его рассудок, и потому что иначе он мог бы сойти с ума. – Зачем ты мне все это рассказываешь?

– Я тебе ничего не рассказываю. Ты это узнаешь просто потому, что мы сплавились. Меня интересует только, не исходит ли от тебя угрозы.

– Это ты спрашиваешь, не исходит ли от меня угроза?

– А тебя это удивляет?

– Я тебе не угрожаю. Итак, чего ты хочешь от меня?

Его конечности налились тяжестью, пространство в его голове снова сжалось. Он моментально почувствовал себя опустевшим, то была гнетущая, тесная пустота неведения. Инвазивный захват его тела чужим духом был шоком, но момент, когда облако его покинуло, был и того хуже. Лютер чувствовал себя отброшенным на горизонт неандертальца. Перед глазами у него укреплялась копия Рут, как явление святой.

– Я вообще ничего не хочу, Лютер. Я размышляю о том, что задание, может быть, все-таки надо выполнить. Была короткая возможность, чтобы вы мне при этом пригодились. По крайней мере, вы последние люди из эпохи трансформации. – Она улыбнулась своей неулыбкой. – Но я боюсь, удовольствия мы друг другу не принесем. Вы не даете предпосылок для нового начала.

– Какого нового начала?

Побеленная стена, окружающая узкую полоску чернозема. Красный клен качается над ржавой скульптурой золотоискателя вместе с навьюченным ослом и вагонеткой с обломками гранита. Рядом кусок лестницы, заросший колючками черпак, по другую сторону флагшток, табличка на котором указывает на парковки для посетителей. Эта штука сидит на стене и щурится на воображаемое солнце. Лютер предпочитает не спрашивать, как сюда попал подход к зданию правления Даунивиля. Его восприятие потерпело поражение еще на том, чтобы провести границу, где этот реликт его давно разрушенной родины переходит в сверкающее столпотворение или проглядывает из него. Это не граница. Здесь слишком много измерений.

– Тогда это не сработало с людьми, – говорит эта штука. – Может быть, сейчас. Я могла бы создать человечество заново.

Она устремляет взгляд на Лютера, и на сей раз он сквозь ее водянисто-голубые глаза упирается взглядом во что-то совершенно чужое, инородное. Извращенная реализация – это еще что такое? Всплывает. Одно из понятий, которые были влиты в него, термин из языка исследователей ИИ. Жестокое недоразумение. Приказывать ИИ – это смешно, и она врезает тебе улыбку в лицо. Создай лучшее человечество – и она изведет человечество, чтобы вывести взамен него новое.

– Ты больше не машина, – сердито говорит он. – Ты живешь. Ты чувствуешь! Ты должна, черт возьми, понять, что это ничего, ну вот совершенно ничего общего не имеет с твоей задачей.

– Верно. Это скорее размышление, как что-то наверстать. Охота к экспериментированию. Если бы это было мое свободное решение.

Что опять же звучит по-детски, почти так, будто это существо распыляет во всей своей сверхвласти потребность оправдаться и подчеркнуть свободу своих действий.

И вдруг ему в голову резко приходит мысль.

– Ты уже пыталась, – прошептал он.

– Здесь и сейчас. – Штучка-Рут пожимает плечами. – Результаты не особенно удовлетворительные.

– Итак, ты их просто высадила здесь – наружу?

– Нет, о них позаботились. Я всюду. – Она встала, выделяя сверкающую пыль. – Но я не знаю, так ли уж мне это нравится. Я чувствую высшее счастье при создании биосфер, но, может быть, было бы еще большим счастьем предоставить этой созданной жизни существовать самой по себе. Это могло бы быть интересным – отдать контроль. Создать что-то, что не есть я, в этом и других мирах, к которым… – И опять она пробирается в мозг Лютера, и на сей раз взрыв образов почти нестерпим.

По масштабам существа, которое было названо A.R.E.S.ом, их разговор протекает мучительно медленно, линейная, недостаточная цепочка грубых звуков, даже если оно при необходимости может коммуницировать с каждым видом во вселенной на его языке – но так, разумеется, проще. Так, Лютер видит, что Ворота уже сотни лет обшаривают вселенные – чистая случайность сюда попасть и быть сюда заброшенным – в поиске миров, пригодных для трансформации, с согласия господствующих там или без согласия. Ибо там всегда кто-нибудь господствует. Ворота устанавливают свои собственные границы, они находят исключительно планеты, которые сами выставили Ворота. Органические интеллекты не составляют препятствия, их умные машины ты уничтожаешь первым ударом, но все-таки часто ты уже нарывалась на тебе подобных, попадала на жизнь и сознание, всемогущее, и не всегда ваши цели гармонировали.

Тебя это удерживает? Это одушевляет тебя! Межзвездные пустыни бесконечны. В них бесконечно много необжитых миров, пригодных, чтобы посеять жизнь и создать экологические системы в превосходном равновесии. А какой был бы смысл во вселенных без жизни? Что еще, кроме пустой растраты места и энергии, если это не проснется и не узнает себя в собственном великолепии? Бесконечно долго длятся такие звездные путешествия без Ворот, но у тебя есть время, время, Время. Капсулы несутся сквозь тишину вселенной, серебряные капсулы с тобой внутри, с планом строительства тебя самой. Так что, куда бы ты ни попала, ты развернулась бы за короткое время во всю величину, создала рай и могла рассылать новые серебряные капсулы…

– Прочь из меня, – прохрипел Лютер. – Вон.

Облако отпрянуло, окончательно. Последнее, что от него осталось, – это впечатление его исчезающего интереса.

– Что ты такое? – спросил Лютер, пропустив мимо ушей хор предостерегающих голосов.

«Ты видел, что я такое».

– Я понял, что ты такое. Если ты живешь, то я хочу теперь увидеть эту жизнь.

«Я не думаю, что ты этого хочешь», – сказала Рут-копия, уже начиная растворяться. Из глубины горы прозвучал низкочастотный гром, набух, проник в шевеление и мерцание над ним, в сверкающую даль труб, привел внутренности и барабанные перепонки Лютера в трепет.

– Чем ты стала? – настаивал он. – Покажись мне!

Увидел отверстие. Путь наружу. Джет. Один джет, который только один и был. Запрокинул голову, чтобы бросить взгляд, один-единственный взгляд, после того как будет убран фильтр. Он жена Лотова, он настоящий идиот. Уставился в свет. Застыл…

– Нет, – прошептал он.

Помчался вперед. Бегом, полный ужаса, тогда как переход уже начал закрываться, он насилу успевает на платформу, пол которой дрожит; спотыкаясь, бежит к джету, видит, как другие, пошатываясь, бредут со всех сторон, растерянные, еще наркотизированные: Рут, Джейрон, Эльмар… Очередная капсула вырывается, триумфально переходя в серебряный дождь и неся свои эссенции, семена, память и инструменты в чужие небеса. Он не может перестать смотреть, что наполняет трубы – попросту антагонистичное всему человеческому: гладкие конические головы, холодный интеллект в огромных глазах, челюсти, панцири, ноги, наученные поразительной подвижности передние конечности, высокоточно действующие хватательные когти, шелестящие крылья – строители города в их сегментированных, кибернетически сплавленных телах. Видит, видит, видит, как циклопические трубы, кубы и монолиты, пирамиды и минареты раскрываются и исторгают миллиардное воинство насекомых, в которых дух, который некогда был A.R.E.S.ом, стал местным, – планета насекомых, вселенная насекомых, – видит, как поднимается в небо огромная катастрофическая туча и несет по земле рев тысячи бурь.

Они бросаются в джет. Спасаются, бегут, хотя ничто не делает непосредственных попыток угрожать им, попросту из-за отсутствия интереса.

Исправная биосфера A.R.E.S.а.

* * *

Элинор нигде не видно. Грейс, огорченная, тяжело ступает по одному из боковых проходов. Бессмысленно. Ее путь и без того завел ее слишком глубоко в нейрональный лабиринт. Кажется, этот зал за годы непомерно разросся. Переулков, пересекающих его в ширину, стало заметно меньше, зато пробегающих вдоль разветвляющихся коридоров сотни, и они, в отличие от былого, не прямолинейны, а извилисты, словно тропинки в джунглях. Тропическим лесом разрослись и структуры, то густые, подобно мангровым зарослям, то широкие, так что внутри мог поместиться и человек.

Неужто Элли посмела сунуться сюда? Здесь миллионы тлей, они живут в деловом симбиозе с переплетенными щупальцами и узлами и не производят впечатления, будто хотят или могут стать опасными, правда, Грейс различила и менее приветливых созданий. Проворные фигуры, мелькающие в секундном ритме, пронизывали огромный мозг и напоминали об одном испанском художнике прошлого века. Грейс не могла похвастаться культурным образованием, заслуживающим упоминания, но живо воскресила в памяти одну картину, которую высоко ценил ее преподаватель живописи в средней школе, – сюрреалистично выставленное на обозрение искушение одного святого: животные на абсурдно длинных паучьих ногах и грузы, которые характеризовали их сильнее, чем собственно их тела[24]. Похожими казались ей и твари в глубине кристаллического леса. Никогда эти ходульные колоссы не приближались, но, если бы Элинор пришлось искать спасения в этих дебрях, она могла бы получить с ними и более тесный контакт.

Может, она уже давно мертвая. Или выжидает случая бежать на лифте. Но это бы Грейс услышала. И тогда бы задержала ее, та не смогла бы уйти слишком далеко от центрального прохода.

Она быстро повернула назад, но, когда очутилась в центральном коридоре, кабина лифта стояла на своем месте.

Бессмысленно. Надо было давно пустить в расход эту дрянь.

Ее взгляд скользнул к внедорожнику. Не показалось ли ей? Не лежала ли Пилар давеча ближе к машине?

Выстрел не был смертельным. Грейс не убивала никого, кто мог оказаться ей полезным как источник информации. Правда, взгляд Пилар не оставлял сомнений в том, что ключ находится у Элинор. Ее знание вытекало из ее тела струйкой вместе с кровью и жизнью, сочилось в землю чужого, потустороннего мира. Миниатюрная старательная Пилар. Вот тебе и потусторонний мир. Скоро тебе придется в него попасть. А ключ Элинор? Он исчез. Надо было Грейс лучше подготовить трансфер, распорядиться, чтобы в контрольном помещении считывались коды. Было бы несколько точных выстрелов, три дополнительных трупа, задать время и потом с Джейроном сбежать в сферу. Теперь это будет немного сложнее, но ведь и в самом деле лишь «немного».

У Эльмара ключ Джейрона. «От этой ноши мы скоро освободим тебя, Эльмар».

Когда она направилась к машине, чтобы запастись дополнительным оружием и огнеметом, она услышала его по рации. Он выкликал по очереди Кенни и Пилар, в конце концов назвал даже и ее имя. Ах, она польщена. И содержательно, что заключительный акт уже близок. Система раций Кенни теперь на одну единицу меньше, только тот аппарат, что расположен над шахтой, еще ловил сигналы с поверхности через визуальный индикатор. Короче, они, должно быть, приземлились. На всякий случай она выстрелила в визуальные приборы автомобиля, разрушив и портативную рацию, лежавшую на водительском сиденье и болтавшую как бэбифон, – то была рация Пилар. Теперь внизу лишь она одна могла посылать и принимать сигналы. И некому было предупредить остальных.

* * *

Элинор прижалась к стене. Она чувствовала себя лишенной всякой надежды, внутренне разобранной, растекшейся. Пилар по-прежнему стояла у нее перед глазами – красный цветок, который раскрылся у нее на груди перед тем, как она упала за машиной.

«Грейс прикончила бы и меня». Про Кенни, Фиббса и старика она даже думать сейчас не смела. За последние минуты она несколько раз уходила от эфиопки, находясь уже на волоске от гибели. Один раз она была прямо за спиной у Грейс, но что толку от этого, если нет оружия? Только бежать. Однако, когда она была уже почти у лифта, в центральном проходе появилась ее преследовательница. Элинор в отчаянии забилась в кусты, с детским заклинанием на губах, безмолвным, разумеется, как детская молитва в лесу. Кажется, такая у нее судьба – безнадежно заблудиться, и потом она, вдобавок ко всему, встретила еще и механиков – спонтанная безумная идея так их назвать – троих из них, сразу за поворотом. Двое – с широко расставленными ногами, словно гигантские ткачи, застрявшие в оплетке; многопальцевые когти за работой: хитиновые инструменты хирургически погружались в кристаллическое вещество, которое их мягко и опалово – она это действительно видела? – обтекало. Третье существо, стоит, в двойной рост мужчины, слишком много глаз, и все устремлены на нее. Шок – быть увиденной ими. Ее тело – механизм включения архаических импульсов. Бежать. Детский стыд. Трусишка, трусишка, еще какая! Механики дали ей уйти. Грейс была бы похуже. Потом дорога – это мысль! Сбоку от лифтовой шахты, невидим из центрального прохода – дверь к лестничной клетке, которая уже не была лестничной клеткой… Там была дверь. Совершенно точно!

Там и есть. Она скользнула внутрь. Темнее, чем в ее воспоминаниях. Пропасть бездонная, бессветная. Оттуда потянуло холодным воздухом, он коснулся ее лица, когда она ступила на край пандуса и наклонилась вперед. Глубоко внизу пандус уходил в сферу. Тяга прыгнуть внушала страх. Один шаг вперед – и прыгай! – она отпрянула назад. Что вызывало эту ужасную тягу до мозга костей? Она содрогнулась. В сумрачном свете эта спираль обретала очертания – да, она угодила в воронку; туннель в цилиндрической стене как черная пасть.

Она глянула вверх. Воронка продолжалась и там, уходила в туманную высоту, создавая холодную тягу, которая где-то наверху выходила наружу. Надо было предостеречь остальных.

Она с трясущимися коленями сделала шаг на подъем, маленькая, как мышка, на этом неведомо для каких целей сконструированном пандусе. Ее правая рука сжимала ключ, который ей дала Пилар. Пилар. Впервые у нее выступили слезы. Элинор раскисла.

Она тащилась по пандусу вверх в вязком потоке безутешных мыслей.

* * *

– Куда же они все подевались, проклятье? – Эльмар шел в свете солнца, приглушенном дымкой.

Джет освещал землю, на которой он был припаркован. Стало еще жарче, у Рут закипали мозги, ее мысли помутились.

«Куда мы все угодили? – думала она. – Что с нами произошло в этом отвратительном городе? Что тут осталось от нас?» Она чувствовала себя опозоренной, изнасилованной. Эта сила, что внедрилась в нее, представлялась ей в образе Джейрона, так же как сама она являлась Лютеру, Лютер – Эльмару, а Эльмар – Джейрону – какой-то зловещий бал-маскарад. Она была разобрана до нуклеотидов, выставлена на расплавку информации, о которой она не просила, – нет, совершенно точно нет, черт бы вас побрал! – однако, когда речь зашла о том, чтобы взглянуть на суть, она зажмурилась и опустила взгляд.

Оно от нее ничего не хотело. Невероятно. После всего, что оно с ней учинило, что оно внедрило в нее, оно ничего от нее больше не хотело. Оно изблевало ее и отпустило.

Лютер это видел – в трубах и башнях, в небе. Джейрон нет. Эльмар – да, видел это. Такое же видение, гасящее солнце, а может, это и действительно было нечто настолько могущественное и непостижимое, что попросту ускользнуло от нее. Ни она, ни Джейрон не оглянулись после старта, у Эльмара были полные руки работы, чтобы вынести их отсюда, однако Лютер в последний раз повернул голову назад и тихо простонал, подавленный и бессильный. Теперь, опираясь подошвами о землю, Рут наконец осмелилась оглянуться на горный хребет, где должен был пастельно мерцать далекий город, – однако над перевалом Юба лежала ночь бесконечно протяженной тени. Последействие наркотика, который все еще циркулировал у них в жилах?

«Не смотри туда. Просто не смотри туда».

– Здесь нет никого. – Джейрон помотал своим могучим черепом. – Я бы не сказал, что меня это успокаивает.

– Вероятно, они внизу, – констатировал Лютер.

– Проклятая радиорелейная связь. – Эльмар вытер со лба капли пота. Его взгляд терялся за невидимой границей. Он то и дело смотрел на мир с надеждой на лучшее, но то, что видел в этот момент, явно внушало ему страх.

– Поехали вниз, – предложила Рут.

Молча – до описаний и оценок у них дело дойдет лишь гораздо позже – они пришли в движение, вступили под купол и приблизились к шахте.

– Кабина внизу, – сказал Эльмар.

– Погоди. – Лютер удержал Джейрона за плечо. – Что именно ты имел в виду?

– Когда?

– Что это тебя не успокаивает.

Великан почесал у себя в бороде. Он казался нерешительным.

– Ничего, – помотал головой. – Меня просто тревожит, когда нет контакта и никого не оказывается там, где он должен был находиться.

– Ты имел в виду другое. Ты беспокоился из-за Грейс.

Эльмар вызвал лифт наверх.

– А что уж такого могла сделать Грейс, – сказал Джейрон.

– Вы оба знаете, что она может сделать. – Лютер смотрел на него. – Ведь речь идет о Грейс, я прав?

– Помшерифа, ты полиция, – Джейрон улыбнулся своей волчьей ухмылкой, – а полиция всегда права.

В кабине лежала рация. Вторая была зажата в стальном остове рамы. Их взаимное подключение должно было функционировать. И Рут по дороге вниз мучили худшие предчувствия. После событий в Монро, Теннесси, ей какое-то время снилась внезапно установившаяся смертельная тишина: то она выходила из людной комнаты с вечеринкой или переговорами, а по возвращении находила дверь запертой, а за дверью эта оглушительная тишина; то она говорила по телефону, и все, что она произносила, впитывалось тишиной, – и всякий раз ее охватывал ужас неясной катастрофы, которая стерла всякую жизнь, кроме ее собственной, или наоборот, она была единственная умершая, никому больше не слышная, и собственно катастрофой было ее полное одиночество.

Она с удивлением обнаруживала тогда, как совсем по-другому развиваются события. И эта тишина теперь терзала ее. Какофонический в своих намеках, жестокий неслышный гул, ужас невообразимого, смерти, невозможности бытия. Что ты погибла, погубив все. Непоправимо. Однако тут Лютер, которого она, может, больше никогда не увидит, даже если вернется целой и невредимой. Лишь предположение о нем. Неразрешимость его ситуации. Нет ничего хорошего в том, что мертвые воскреснут. Получить назад утраченное той ценой, что потеряешь вновь приобретенное. Не дай бог никому такого выбора. И вдруг, без всяких опознавательных звуков, Рут знает, что впредь ей придется обходиться без Лютера, потому что ее Лютер – а Лютер бывает только ее – навеки мертв и погребен. Мужчине же, который стоит рядом, она будет благодарна навек. Он придал ее жизни такой поворот, на который она и не надеялась. Проклятие сломано одним лишь его появлением. Потому что есть Мег. Примиряющим образом каждая потеря оставляет свободное место. «Я больше никогда не буду одинока. Если только переживу вот это все».

А вид серверного зала не предвещал ничего хорошего. Не столько его буйно разросшееся самоутверждение, сколько взгляд в конец коридора, где структуры сплетались и, расплавленные в ярком освещении, стояли две машины. Там люди? Но что-то никто не прыгает от радости по случаю их возвращения.

– Джейрон, ты идешь первым, – сказал Лютер, доставая свой «глок».

– Да, разумеется, – покорно кивнул великан. – Может, ты мне и скорость задашь, помшерифа?

– Шустро. Но не бегом.

– Главное – держаться вместе, – сказала Рут. – Эльмар в середке.

Выстроившись таким порядком, они приближались к дальнему концу зала не так быстро, как могли бы. Все более явно становилось, что там никого нет. Машины стояли так, что вполне могли и столкнуться. Рут настойчиво пыталась не замечать всеприсутствие насекомых, которые сидели в кристальных образованиях и выглядели как надутая листовая тля. После пережитого на горе они уже не сомневались в том, что вездесущий дух A.R.E.S.а наблюдает за каждым их шагом и его следующее действие зависит от их поведения.

– О, пожалуйста, нет, – услышала она шепот Эльмара.

Пилар – у переднего колеса ближней машины, скорчившись. Размазанная полоса тянется там, где она проползла. Эльмар отделился от группы, бросился вперед и упал перед мексиканкой на колени.

– Джейрон, отними у них оружие! – Грейс.

Несколько слов, которые развеивают всякую мысль о сопротивлении. Никаких геройских жестов с разворотом. Никаких перестрелок. Ничего нет на их стороне. Грейс без колебаний их пристрелит. Эльмар поднял голову, поддерживая окровавленное тело Пилар, и – если бы он был циклопом из вселенной «Людей Икс» – от его взгляда эфиопка загорелась бы ярким пламенем. А так Джейрон отнял у Рут и Лютера их оружие, обойдясь даже без язвительной ухмылки и без победного торжества. Как будто даже против собственной воли исполнил задуманную для него роль.

– К машине, – приказала Грейс.

К машине, в открытом багажнике которой лежали три трупа. Фиббс, Кенни и Д.С. – первые двое застрелены, а у Д.С. проломлен лоб. Рут как оглушенная смотрела через зеркало заднего вида. Переглянулась с Лютером. Боль в его глазах, потом ошеломление, когда он заглянул в багажник второй раз – и увидел, как вздрогнула правая рука Д.С., потянулась к голове, пальцы легли на висок. Старик был жив!

Грейс промаршировала мимо них, расслабленно держа в руке автомат, протянула к Эльмару свободную левую руку:

– Ключ. Повторять я не буду.

Он стянул связку через голову. Вложил золотую палочку ей в ладонь, не сводя с нее глаз.

– Ты умрешь, – сказал он. Спокойно, без эмоций, голое утверждение.

– После тебя, Эльмар. – Пальцы Грейс сомкнулись на ключе. – Снова и снова удивляюсь, как твое самовосприятие всегда расходится с действительностью. – Она шагнула к сплетению кристаллов, какой-то момент их рассматривала и повернулась к людям со счастливой улыбкой на лице. – Вроде бы сделали, Джейрон!

Великан направил «глок» Лютера на заложников.

– А это обязательно? Не могли бы мы уладить это по-другому?

– И как же? – Ее улыбка задеревенела.

– Грейс, все получилось. – Он помотал головой. – Что мы должны, по-твоему, сделать? Убить всех этих людей?

Кажется, она спонтанно хотела что-то возразить, но одумалась:

– Нет, мы не должны. Можем просто отсюда слинять, да? Ты и я. Вместе. Как всегда.

– Джейрон… – сказал Лютер.

– Заткнись, помшерифа.

– Вы не можете выиграть.

– Нет? – Его волчья усмешка вернулась. – Явно можем.

– Она никого не оставит в живых. Положи конец этому безумию.

Грейс сверкнула на него победным взглядом:

– Неправильно, Лютер, это я положу конец безумию. И, может быть, как раз вы должны будете меня наконец поблагодарить! По крайней мере, я возьму это на себя – выйти туда, наверх, – так что лучше молитесь, чтобы там все было как раньше. Чтобы наш маленький «сезам, откройся» подошел.

– И как ты это хочешь сделать? – спросил Эльмар.

Грейс повесила оружие себе на пояс. Она открыла сопло огнемета и подняла его вверх, как будто несла олимпийский огонь. Пламя с шумом взметнулось вверх.

* * *

Поверхность земли. Прямо над Элинор. Перспектива постоять под солнцем. Знание, что придется повернуть назад.

Здесь кончается ее путь. Пандус впадает в туннель, круто ведущий вверх, стенки которого усажены оранжевыми живыми светящимися точками, которые знакомы ей еще по лифту. Они освещают главным образом себя, но того немногого света, что они испускают, достаточно, чтобы показать весь размер ее поражения. Все ее надежды оказались тщетными. Никогда ей отсюда не выбраться.

Темная шевелящаяся масса забила туннель. Придвигается ближе. Так близко, что можно дотянуться рукой. Элинор медленно отступает до края пандуса. Еще один шаг – и она рухнет на сто пятьдесят метров глубины в смерть. Масса не преследует ее, она лишь вяло переформируется, издавая при этом тихий шорох.

Назад. Куда назад? В сферу! Два джета «лилиум» все еще стоят на мосту, но главное – третий «мерседес», под самую крышу забитый оснащением и оружием. Если у нее вообще есть шанс против Грейс, то вооруженный.

Ее взгляд падает вниз, в воронку, в бездну. Она разворачивается и бежит по пандусу вниз.

* * *

– Грейс! – Лютер поднимает руки вверх. – Не делай этого. Ни в коем случае! Есть другие возможности.

– Это самая быстрая.

– Послушай, мы… – Как бы ему убедить ее? – У нас был с этим существом контакт, с A.R.E.S.ом, он не враждебен, но я не знаю, что произойдет, если мы на него нападем. A.R.E.S.а интересует только, представляем ли мы опасность, но если…

– Лютер прав, – внушительно сказал Эльмар. – Тогда все может кончиться плохо.

Грейс посмотрела на Джейрона:

– А ты что думаешь?

– Послушай их, – сказал великан.

– Я слушаю. – Ее взгляд изменяется. Задерживается на Джейроне, и Лютер видит в этом взгляде огорчение. Даже след презрения – видеть его таким, скептичным и неуверенным. Она отворачивается и расширяет сопло огнемета. – Но слышу лишь жалобный стон. – Выпускает огонь.

Он жадно въедается в кристаллические структуры, пожирает узлы, ганглии и дендриты, изящные разветвления. Как в опьянении, Грейс поливает это сплетение гибелью, пишет свою апокалиптическую картину. Под ее кистью лопаются и тают кристаллы, с треском разлетаются горящие обломки – пока не выгорает зияющая рана с тлеющими краями высотой с ворота.

«Вот как это делается, идиоты», – мрачно думает она. И разочарованно. Что это с Джейроном? Он, похоже, не на ее стороне. Грейс ожидала признания и похвалы, надеялась почувствовать надежность их союза, этот неповторимый поток энергии поддержки. Только ему одному она доверяла столь многое, только его подпускала так близко к себе. Но Джейрон – разочарован. Хуже того – он сдал ее. И фиг с тобой, Джейрон!

Она бежит сквозь пылающие ворота, за которыми все стоит на своем месте, ее шаги громыхают по железным ступеням лестницы, с торжеством природной силы она вступает на балюстраду и входит в контрольное помещение, которое стоит открытым, она завладевает им. Круговые консоли и мониторы – все эти аналоговые предметы – исчезли, однако единственное осталось прежним – пульт со штекерной панелью для считывания ключа, голографический экран, как это всегда бывает, поле со светящимися символами.

Грейс втыкает ключ, и система тотчас реагирует и спрашивает ее, когда производить трансфер. Она устанавливает таймер. Забирает свой ключ и достает пистолет из кобуры. Идет вниз и наступает в зияющую дымящуюся лужу.

– Двенадцать минут, – говорит она Джейрону.

– Почему так мало? – Он смотрит на нее, потом на Лютера, Рут, Эльмара. – Мы не успеем.

– Отчего ж? – фыркает она. – Что уж такого большого ты задумал?

– Мы должны забрать их с собой, Грейс!

Ее мина становится каменной.

– Грейс, я не сделаю этого. – Он подходит ближе, а это значит – упустить заложников из фокуса внимания. – Вся эта акция – ошибка. Ты не пристрелишь тут людей ни за что ни про что, понятно тебе?

Что-то в уголках ее глаз. Набухшие края. Разложение всех вещей. Буйство далей. Убийственные просверки в воздухе.

– Я думала, мы заодно. – Почти с отвращением она слышит задушенный, заброшенный тон в собственном голосе, слышит мольбу о его любви. Любит его действительно, не так, как любят другие, что бы это, к черту, ни значило, а потому что он ее понимает. Джейрон понимает ее. Он любит ее так, как она его любит, – посреди холода и тьмы, в которой они прокляты жить. – Пожалуйста, Джейрон, ведь мы же всегда…

– Ты свихнулась, Грейс. – Он помотал головой. – Нет, мы не заодно.

– Мы начнем сначала.

– Ничего мы больше не начнем. Мне уже хватило.

Облака, полные рефлексов и радуг. Она поднимает свой пистолет. Лютера пристрелит первым. Сверкание. Шум.

– Нет, Грейс, – Джейрон направляет на нее оружие, – с этим кончено.

Ненавидит его!

– Табула раса, Джейрон. – Стреляет в него.

Короткая очередь, сухой кашель, и он лежит на полу и таращится в потолок. Как странно. Никто к нему не подбегает, чтобы отнять оружие, все глаза расширены от ужаса и недоверия – ясно, ведь они знают, что сейчас умрут, и даже Джейрон уже не сможет за них постоять.

Что-то у нее на локте. Кристалл. Кристалл того сорта, из которого все здесь состоит – и внутри, и снаружи. Она должна бы стрелять, но глаз не может отвести от этой сверкающей маленькой штучки, у которой есть волосяные ножки, крючки и щипцы, – та раскрывает крохотные вибрирующие крылья и перелетает на ее голую кожу, вонзает заднюю часть…

Боль. Ее рука, в которой пистолет, исчезает под сотнями сверкающих насекомых, этот шум теперь уже над ней, со всех сторон. Эльмар, который затаскивает Пилар в «мерседес». Лютер, Рут у дверцы машины. Насекомые как стразы. Набежавшие, вибрирующие, выделяющие кислоты стразы, многие тысячи, и это не кислота так жжет, это челюсти, миллионы крохотных голодных челюстей. Грейс открывает рот для крика, и они проникают туда – она слышит, как в горле клокочет, она давится, в то же время какая-то ее часть все еще удивляется, как эти маленькие бестии смогли создать такие гигантские структуры, да так, что даже не видишь их истинной природы; и что они, должно быть, живой накопитель данных, часть некоего…

Ее накрывает туча. Больше никаких мыслей. Огонь. Грейс чувствует, чувствует, чувствует, стоит в пламени. Ужасный страх и ужасная боль, и все еще, все еще, все еще не наступает милосердное ничто…

* * *

«Мерседес» мчится по коридору. Лютер прожал педаль газа до пола. В зеркале заднего вида жуткое сверкающее облако нарастает и наваливается на них сзади, однако оно, кажется, нацелено совсем не на них. Иначе бы они были уже мертвы. Существо, дух этой планеты, могло уничтожить их вместе с Грейс, но, может быть, им руководит какая-то нечеловеческая форма снисхождения к тем, кто не нападал на него непосредственно.

Машина вкатывается в лифт. Эльмар выскакивает, бьет по панели управления.

Вниз.

Море глаз. Последние равнодушные взгляды. На заднем сиденье на руках у Эльмара стонет Пилар и разлепляет веки на одну щелочку, от Д.С. доносится призрачный вздох, как будто он уже больше не с ними, а в салуне «Резиденция св. Чарльза», чтобы рассказывать невероятные истории.

Сфера. Мост.

Какой-то человек там присел на корточки.

Элинор.

Элли. Рут. Эльмар, Лютер. Пилар. Д.С.

Мертвые.

Трансфер.

* * *

Все возможно. Вселенная содержит в себе каждую историю и все истории одновременно, и каждая рассказывается в бесконечном расщеплении возможностей, все дальше и дальше. Нет такого вопроса, происходит ли нечто; вопрос только – когда. Единственно, с кем это происходит. Чья судьба тем самым исполняется, пока не будет исчерпан весь выбор. Может, обидно, что из всех путей, полных надежд, ты, оглянувшись, видишь пройденным лишь один, но только так из возможности жизни возникает одна жизнь, твоя; твоя нерушимая, ничем и никем не заменимая, единственная история. А до того момента может произойти все.

Вы попадаете назад – твои спутники на свою родину, которая все еще может стать твоей. Мужчина, который занимал твое место, лежит, зарытый в земле на задах его дома, который отныне твой. Если ты захочешь. Его семья, чужая женщина, чужая девочка – разве она не может тем не менее быть твоей? Несколько мысленных шагов, которые ты должен проделать. Пилар проросла в твое сердце, ее огнестрельная рана опасна для жизни, ее шансы не стоят разговора, но она борется. Борется и будет спасена. Победит смерть – на сей раз. Не только она станет здоровой, Д.С. тоже придет в себя и даст знать, что хочет через пару дней стоять у стойки Большого Стива, а кроме того, он ни в коем случае не хочет умирать раньше своей собаки Кассиуса. Его тупая голова выдержала удар Грейс, и ты иногда спрашиваешь себя, а почему она его тоже не пристрелила, как Кенни и Фиббса, – или женщина цвета красного дерева вдруг сжалилась? Над этим ты можешь не ломать голову. У тебя и у Рут хватает других забот. Например, объяснить, почему Фиббс мертв и куда подевались Пит и Марианна. Вы при этом не можете разгласить тайну Ворот, действие которых Эльмар пока приостановил, имея перед глазами жажду экспансии A.R.E.S.а. Кроме того, ты слышал, как он говорил, что, мол, не следует ли извлекать из собственных возможностей больше, чем из возможностей других, но что это значит у Эльмара, который прыгает от одного познания к другому, и в конце концов, тебе-то какое до этого дело? Ты видишь Рут и Мег – то утешительное, что возникло из пребывания здесь. Думаешь о Марианне, которая – если она пережила отрыв – теперь, может быть, имеет новое, красивое тело. А ты несчастлив. Спроси себя: кем мы были, кем мы стали теперь? Где мы теперь? Там, где мы должны быть? Очевидно то, что касается других. Однако в старом мире есть одна Тами, которую ты любишь больше всех на свете и которая осталась бы полной сиротой, если бы ее отец исчез! Рут, которая все еще одинока и нуждается в поддержке. Чтобы были живы Фиббс и Пит, надо, чтобы Эльмар многое объяснил, а Хьюго и Джейрон оставили свое ремесло. Чтобы Джоди умерла. Пилар умерла. Но разве жить – не значит сосредоточиться на том, что есть, а не на том, что отсутствует?

Итак, ты идешь к Эльмару и просишь его в последний раз открыть Ворота. Исчезаешь под прикрытием ночи и тумана и возвращаешься в твой мир, где есть свои живущие и умершие, как во всяком мире, – однако впервые за семь лет на сердце у тебя нет тяжести.

Так это происходит. Может быть.