Когда Эльмару Нордвиску было десять лет, его отец подарил ему маленькую собаку, которая немного позже издохла от диареи. А до этого она дважды покусала Эльмара и превратила своим метеоризмом родительский дом в зону высокого риска, поскольку любая зажженная спичка могла привести ко взрыву. Во время этих дней несбывшихся детских ожиданий в Эльмаре созрело представление об искусственном четвероногом, созданном из силикона и кремния, которое тем не менее было бы способно к настоящей привязанности или хотя бы могло ее симулировать настолько, чтобы он был вынужден выводить его в парк по три раза в день.

Будучи наследственно одаренным (отец – профессор кибернетики, которого занесло в Массачусетский технологический институт MIT, а мать – меццо-сопрано, оба из Стокгольма), Эльмар еще до своего двенадцатого дня рождения написал дюжину соответствующих программ, которые внезапно вызвали интерес богатых кузниц хайтека, занимавшихся изучением и созданием искусственного интеллекта. Как оказалось, Эльмар намного опередил то состояние «железа», какое было ему необходимо, чтобы создать невонючую, ручную и в целом утешительную собаку не только алгоритмически, но и живьем. Это означало, что придется подождать создания превосходного домашнего животного. В 1977 году киноэкран завоевали R2-D2 и C3PO – персонажи вселенной «Звездных войн», и через каких-нибудь три шага настоящий мир столкнулся лицом к лицу с более развитым роботом-гуманоидом. Несмотря на это, Эльмар внес свою гениальность, еще учась в школе, в несколько заказов из богатых стартапами районов, примыкающих к MIT, тому легендарному институту в Кембридже, в котором он годы спустя, как один из самых юных когда-либо обучавшихся студентов, стал бакалавром математических и компьютерных наук и биологии. Таково зерно, из которого выросла легенда. То есть болтовня в СМИ.

На самом деле упомянутая собака однажды утром, на редкость лучистым – со сверкающим на солнце воздухом и порывами ветра, приносящими аромат морской соли, водорослей, прибитых к берегу крабов и корабельного дизеля из Массачусетского залива в бостонский квартал Бикон-Хилл, – сдохла внезапной собачьей смертью. Поскольку никто не выразил желания сделать вскрытие трупа, а скорбь Эльмара держалась в границах, умершая была похоронена под кустом, тогда как на семейном суденышке в это время разыгрывалась куда большая трагедия. Хотя она рассказывает истинную историю Эльмара, он говорит о ней неохотно – ибо она и самая болезненная.

Ему было одиннадцать, когда у его матери диагностировали опухоль. Врачи излучали уверенность. Через несколько дней после его двенадцатого дня рождения она умерла.

С этого момента жизнь Эльмара превратилась в фарс. Его интересу к искусственному интеллекту грозило запустение, поскольку он, не спрашивая ИИ, всегда исходил из двух предпосылок: что Вселенная пребывает вечно и что человек бессмертен. Хорошо, пусть кроме тех, кто уже умер, но то, должно быть, была какая-то ошибка, которую можно исправить средствами науки, а собаки не в счет, не по-настоящему. Однако в только что вышедшей «Краткой истории времени» Стивена Хокинга было написано, что в один далекий день с угасанием последнего кванта энергии перестанет существовать и вселенная, и это Эльмара потрясло: зачем тогда прилагать усилия к высшему развитию, к поиску смыслов, к усовершенствованию мира, если когда-то не останется места, где человечество могло бы выжить? Для чего тогда все исследования, программирование, преодоление барьеров? Для чего, если есть финальное ужасающее завершение, которое принуждает вертеться по кругу, пока не прервется в мозгу последняя электрическая активность? Узнавать внутренний ландшафт, объяснил ему как-то отец в один из тех редких дней, когда замечал своего сына, вот единственный смысл, но и это путешествие тоже заканчивается, как теперь известно. Мир Эльмара потерялся за неинтересными горизонтами. Просто конец не был предусмотрен в его планах, а теперь всему был положен конец, и все ему стало непонятно.

Недовольство наукой длилось лишь недолго, меланхолия дольше. Он уже скоро сидел за компьютером и писал программы с честолюбивой надеждой продвинуть вперед развитие искусственных нейронных сетей и самообучающихся систем, убежденный, что компьютеры, которые в рекурсивных процессах были бы умнее человека, в конце концов найдут и пути против распада – как против распада любимых людей, так и против космического распада. Циклически входящая в моду теория параллельных миров обещала мерцающую вдали возможность смыться, когда умрет собственная вселенная, и разве они в Стэнфорде в семидесятые не стремились достигнуть успеха с компьютерной системой диагностики? Кому же еще могли удаться крупные медицинские прорывы, победы над болезнями и смертью, если не компьютеру? Эльмар поставил себе задачу разработать программу, которая помогла бы его матери полностью выздороветь, – и отчаивался, что не мог это сделать. На исходе девяностых, с дипломом в кармане, с полным иконостасом медалей и кубков университетского спортивного клуба и все большей скукой от всего, чего он достиг, картинно разглядывая носки своих ботинок, чтобы спастись от завуалированного или открытого предложения переспать, он видел свой внутренний ландшафт уставленным монументами личных поражений, поскольку они еще могли ему часто рассказывать, что он талант века.

Итак, он решил исчезнуть.

Сообщество путешественников набралось быстро. Подобно спутникам, его дюжинами окружали бывшие приятели, которые с радостью участвовали во всякой глупости, если он ее предлагал. Они бегали за ним, как за Матушкой Гусыней, готовые следовать хоть на край света. В жилых норах, переполненных ароматом каннабиса и беспомощными и растерянными носителями надежды, Эльмар собрал Клуб бесследных. Центральной идеей было отправиться поодиночке в годовое странствие по миру. Каждый должен был стартовать с капиталом в триста долларов, все остальное, что необходимо, заработать по пути и обогнуть всю планету (представив доказательства) за 365 дней. Победителем должен был стать тот, кто максимально использовал свои возможности – в понимании почти всех членов клуба это выражалось в приумножении трехсот монет под знаком просоленных волос на морском ветру, маленьких робинзонад, влюбленностей на экзотических пляжах и приличной порции романтики Джима Хокинса, не без духовного, конечно, – короче, вернуться как долговязый Джон Сильвер или Бен Ганн, с золотыми словами Будды на устах и полными карманами дукатов.

Повезло кому-то больше, кому-то меньше. Эльмар потерпел поражение.

По прошествии года он явился на встречу, не имея ни одной чистой нитки на своей одежде и с пустыми карманами, зато переполненный отвагой жизни и идеями. Все, чем он когда-либо обладал, утекло в проекты помощи. Он насмотрелся на красоты и страдания и видел спящую красоту в страданиях, хотел расколдовать ее поцелуем, только нигде вокруг не находил принца. Он прошел через ад глобализации, через новые белые пятна на картах, где миллионы людей были преданы забвению. Он пережил вопиющую несправедливость, насилие, приводящее к немоте, и чувствовал трогательность улыбки, оживающей на древнем лице, хозяйке которого исполнилось семьдесят – и она привыкла жить меньше чем на доллар в день. Он узнал, что значит выживать, не имея в жизни ничего. Он видел надежду бедных, увенчанную разрушением экосистемы, что ставило перед ним гнетущий вопрос, кем пожертвовать, – проблема, которую благополучные страны охотно укладывали в уравнения, в конце которых стояло выживание человечества, только большая часть этого человечества, кажется, оказывалась за пределами их восприятия. Он был в Китае, когда долины рек Янцзы и Сонхуа утопали в коричневых потоках и пятьдесят шесть миллионов китайцев лишились крова. Он дышал воздухом, мутным от загазованности и горьким от порохового дыма. Он шел по невозделанным полям Мали: молодые мужчины этой страны бежали к побережью, чтобы разросшиеся в Западной Африке города полностью опустели, – в Лагос, Дакар и Абиджан, урбанистические поля битвы, на которых неистовствовали горькая бедность, голод и насилие. Он был свидетелем всех катастроф, созданных руками человека на континенте, который считался перенаселенным – и тем не менее был в основном безлюден: там, где быстро разрастались пустыни, а тропические джунгли сокращались, клептократы транжирили деньги, предназначенные на развитие, умершие от ВИЧ лежали на улицах, а беженцами было вчетверо больше народа, чем все население Массачусетса. Он узнал, что важнейший ресурс во многих местах был отравлен и не годился для питья. Сидел у иссохших источников Сомали, видел рыбу, плавающую в озере Виктория кверху брюхом, слушал почерневших от солнца активистов природоохраны со светлыми бородами, рассуждающих за пивом о климатических изменениях. В Австралии и Новой Зеландии аборигены и маори проедали свое достоинство, Южная Америка стонала от диктатур и от Эль-Ниньо, весь мир кряхтел и потел. Были целые фронты бедствий, где Эльмар мог бы дать волю своей изобретательности. Он помогал, где только мог: приводил в движение какие-то вещи; развивал практичные, хорошо оплачиваемые технологии; ставил свое отточенное знание на производство еще таких маленьких и редких вспышек света. Если бы лучшей из его возможностей было облегчить нужду, ему полагались бы скипетр и корона Клуба бесследных, однако остальные члены этого клуба смотрели на это немного иначе.

Это было ему безразлично. Эльмар преодолел свой жизненный кризис и выбрался из депрессии назад в свет. Теперь он знал, для чего он изучал весь этот мусор в элитных школах и что он был лучше своих учителей. Он поехал в Калифорнию.

* * *

В местности между Сан-Франциско и Сан-Хосе для такого, как он, были сказочные условия. Это началось на пляжах. Во время его изучения информатики в Стэнфордском университете он зарабатывал деньги как тренер по серфингу в заливе Халф-Мун и на пляже Сан-Грегорио, что надолго обеспечивало его женским обществом – туристками, преимуществом которых было то, что они уезжали еще до того, как он успевал запомнить их имена. С новыми силами он разрабатывал свою диагностическую программу, и на сей раз дело шло лучше. Почти походя ИИ, который вызревал у него под пальцами, набросал программу для машинного синхронного перевода. Эльмар назвал ее LangWitch, запатентовал марку и учредил предприятие с таким же названием, которое состояло практически из него одного. Поскольку вроде как полагалось, он арендовал гараж в Пало-Альто, ведь все, в конце концов, сидели и мастерили в гаражах и влили в это клише Силиконовую долину, к тому же эта развалина действительно была дешевой. Главное, там были электричество и замок.

Однажды кто-то возник в дверях этого гаража.

Самой большой особенностью Пало-Альто было, может быть, то, что в нем не было ничего особенного. Смертельно скучный городишко, ночная жизнь которого не заслуживала этого названия. От Тихого океана городок отгораживала лесистая гряда прибрежных гор, на востоке он граничил с заливом Сан-Франциско. Никто никогда не обронил ни словечка о Пало-Альто, не упомянув расположенный там Стэнфордский университет, от которого ослепительно освещенный мост вел, казалось, прямиком в будущее. В унылых офисных корпусах размещались вдоль автострады 280 Apple, Intel, Hewlett-Packard, AMD, Dell, Oracle, младшие предприятия, такие как eBay и Yahoo, и совсем новые, как Amazon и Google. Беспримерная плотность хайтек-компетенций, непредставимая без миллионов и миллиардов рискового капитала. Перспектива сказочных доходов побуждала инвесторов рассовывать деньги по карманам прыщавых типов в майках, что-то пугливо бормочущих. Все это было далеко не наивно. Кто-то при попытке завязать шнурки падал носом в землю, но, когда у него в голове вызревали решения проблемы, позволявшие заработать деньги, он стоил каждого цента. Критерии решения гласили: новаторская ли это технология? Пробивная ли она? Функционирует ли она на практике? Достаточно ли широк рынок для экспоненциального роста? Надежная ли команда стоит за этим? Идеи, фирмы, рынки меняются, но в конечном счете речь идет о людях. И, может быть, еще: атакует ли идея одну из больших проблем мира? Новая крутая губная помада – поищите себе кого-нибудь другого. Таблетки от рака поджелудочной железы – милости просим в наш бизнес.

Не совсем случайно автострада Сэнд-Хилл-роуд, на которой располагается основная часть распределителей венчурного капитала, проходит прямо вдоль университетской территории. Чтобы иметь возможность представить свои идеи в таких обществах, как «Секвойя-Капитал», «Сильвер-лейк» или «Дрейпер-Фишер-Юрветсон», мастера-самоделкины кропотливо просиживают в своих гаражах ночи напролет. Если будут инвестиции, то все хорошо. В стартовом капитале сидит, в конце концов, старт, взноса должно хватить, чтобы ракета катапультировалась из поля тяготения носителя мысли. Некоторые из космических кораблей, в которые такие конторы, как «Секвойя-Капитал», вкачали свои миллионы, может быть, не взлетят, однако, если хоть один пробьется на орбиту передовиков мирового рынка, все потери будут с лихвой возмещены.

– Твоя переводческая программа блистательна! – сказал человек, стоящий в воротах гаража. Его силуэт четко прорисовывался на фоне полуденного света.

– Детская игрушка, – сказал Эльмар и после короткого размышления добавил: – Но, конечно, блестящая детская игрушка.

– А как насчет недетской игрушки?

Посетитель подошел ближе. Он был не особенно рослым, с бледным лицом, испещренным рытвинами от прыщей, и с тусклыми светлыми волосами. Эльмар подумал, что уже где-то его видел.

– Хочешь что-нибудь выпить? – спросил он. – Колу или… – Он заглянул в свой маленький холодильник. – Или колу?

Надо было бы уже снова закупиться.

– Кола – это хорошо.

– А мы знакомы, вообще-то?

– Лично еще нет. Хьюго ван Дэйк.

Эльмар открыл две банки и указал на единственный гостевой стул. Не так уж много мог предложить его гараж. Дешевый письменный стол, два стула, вешалка-стойка для одежды, кровать и рудимент кухни. В одном углу прислонялась к стене его доска для серфинга, противоположную стену занимали его горный велосипед и мотоцикл. А там, где должен был стоять компьютер, стояла некая штука: вокруг лежали платы, громоздились жесткие диски.

– Машина, которая все может, – сказал он и протянул Хьюго ван Дэйку запотевшую банку. – Универсально мыслящий и действующий разум. Это как раз не детская игрушка.

Улыбка Хьюго озарила помещение:

– Ты, наверное, хочешь пройти тест Тьюринга.

– Да дерьмо этот тест Тьюринга.

– Но пока что ни одна машина его не выдержала.

– Поверь мне, друг, я бы и сам его не прошел. – Эльмар коротко заглянул в глаза собеседнику. – Я полный тупица; кто со мной чатится, быстро приходит к мысли, что я робот. Если серьезно, какой уж там фокус – научить пару схем болтовне в сети? Волшебство из балагана. Вот, к примеру, ты говоришь: «У меня недержание, я по шесть раз за ночь встаю, о господи, знал бы ты, как это бесит, и жжет, и зудит», – а бот тебе поддакивает и говорит: «А я ради удобства хожу под себя», хотя он не имеет ни малейшего представления о том, что такое пописать, вообще, и только зачитывает запись какого-нибудь чаттера. Итак, что тебе с того теста Тьюринга? Может ли компьютер сравняться с человеком? Нет, он тебе скажет только, что вот тут нечто подражает человеку, не представляя, что оно тут вякает. Это не имеет ничего общего с настоящим интеллектом. Компьютерам не обязательно сознание, чтобы уметь мыслить универсально, им нужна непрерывная картинка действительного мира, причем такая, какую они создают себе сами.

– Ты говоришь о машинном обучении?

– Параллельные обучающие процессы в симулированных и реальных ситуациях. Знаешь, о чем я думаю? В основе этого сложного дела, которое мы называем человеческим разумом, лежит один-единственный алгоритм. Не множество. Посмотри на мозг. Нам всегда рассказывали, что он разделен на области – каждая со своей специализацией, которая может выполнять исключительно определенные вещи. Теперь же мы знаем, что область, которая обрабатывает оптические импульсы, с таким же успехом может обрабатывать и акустические. Если одна область повреждена, ее функции берет на себя другая. Мозг постоянно переучивается. И ошибается всегда по-новому. Все это месиво тут, наверху, по причине своей сложности гомогенно и обладает превосходной нейронной и структурной пластичностью. Наш мозг – универсальная самообучающаяся машина, которая с момента нашего рождения экспоненциально расширяет спектр своего опыта. Эта идея стоит за Deep Learning. Попытка встроить в компьютер мозг базируется на одном-единственном алгоритме.

– И ты уже знаешь, как это устроить?

– Через гибкие нейронные сети, совершенно так, как это происходит в природе. Нейроны как раз не подразделяются на специальные области, а расположены так, что обращены на области, перекрывающие одна другую.

– И что ты делаешь для того, чтобы мотивировать систему к самостоятельному обучению?

Эльмар окинул Хьюго еще одним взглядом. Он не любил слишком долго смотреть людям в глаза: фокусирование на внутреннем мире другого выбивало его из концентрации, кроме того, некоторые взгляды были как лассо – тебя связывали им по рукам и ногам. Но теперь этот невысокий бледный человек начал его интересовать.

– А тебя-то что в этом мотивирует? – спросил он.

– Неизвестное, – сказал ван Дэйк. – Оно меня и привлекает.

– Что именно тебя привлекает? Последняя оставшаяся игровая площадка для приключений? В неизвестном никто не наложит на тебя путы – так?

– Я хочу понимать вещи.

– Для чего?

– Чтобы можно было на что-то повлиять.

– А. Значит, речь идет о том, чтобы повлиять. Красиво. А почему ты хочешь влиять? Что это тебе даст – оказывать влияние?

Ван Дэйк задумался.

– В том числе счастье.

– А что есть счастье? В чем оно, это высокое чувство? Почему мы так надрываемся ради него?

– Дофамин?

– Пробуждает радостное ожидание, что будет чем-то вознаграждено. Но что нами движет? Что нас мотивирует?

– Сам скажи.

– Чего мы страстно желаем, Хьюго! Вот что нами движет. А чего мы страстно желаем?

– Того, что мы видим каждый день, – процитировал Хьюго Ганнибала Лектера.

– Совершенно верно. Морковка перед носом осла. Желания – это горючее нашей фантазии, все наши страсти. И если мы в конце концов достигаем желанного, наш организм радостно выбрасывает опиаты, эндорфины, окситоцин.

– Химическая система вознаграждения.

– Вот видишь? Мы тоже машины. Наш уровень чувств управляется нейропередатчиком, и мы должны уметь встроить этот передатчик в сеть, чтобы научить ИИ любопытству, духу исследования и чувству счастья. Вознаградить его за хорошие достижения. Мотивировать его получать от нас все больше и больше вкусных конфет. Максимизировать радость, или что уж там может служить эквивалентом радости. Хороший, смачный бургер энергии. Щедрое расширение накопителя. Чувствительные контакты с внешним миром, лакомства из сжатой информации. LangWitch функционирует так, что система сама изучает языки, и она хочет их изучать. Она хочет стать лучше. Скоро она будет уметь переводить романы куда более чутко, чем это делает любой человеческий переводчик, и в разговоре с депрессивными пациентами реагировать на каждый нюанс – эмоциональный, моторный и биохимический, – считывать из языка тела и мимики ментальное состояние своего визави, понимать его интенции и желания еще до того, как он их высказал. Она будет восполнять недостаточность слов, не только понимая человеческий голос на всех языках и диалектах, но и ставя сказанное и недосказанное в правильные отношения и интерпретируя глубоко психологически. LangWitch улавливает страх, разоблачает притворную самоуверенность, делает излишним любой обычный детектор лжи, понимает мета- и сиб-уровни, шутки, иронию и двойное дно. Способна революционировать любую область политической, социальной и научной жизни. Она может помочь миллионам, миллиардам людей и улучшить их существование.

Хьюго отпил глоток.

– И программа может это уже сейчас?

– Многое из этого. – Эльмар разглядывал свои пальцы. – Кое-что еще надо оптимизировать. Вопрос нескольких недель. Месяцев.

– Жаль, что ты не выдержишь сроки.

– Почему это я их не выдержу?

– А у тебя есть деньги?

Эльмар пожал плечами:

– На один-то экземпляр хватит. Без специальных примочек.

– И правда.

– А он мне нужен? Что мне за это будет? Рабочее место у меня есть, дом тоже…

– Дом? – Хьюго поднял бровь.

– Ну, где жить…

– Насчет нижнего стандарта жилья, достойного человека, мы сможем подискутировать в другой раз. Проблема в том, что без команды ты не сможешь достаточно быстро развить свой LangWitch, не говоря уже об адекватном продвижении на рынок. Разбираешься ли ты в лицензировании? В договорах? Как ты собираешься предлагать серьезный сервис приобретателям лицензии? Как ты вообще собираешься действовать дальше? По всему, что я слышу, ты банкрот.

– Ты слышишь такие вещи?

– Это моя работа. Мне не нужны деньги, я обойдусь. Никто не восхищается волей к борьбе так, как я, но в скольких гаражах мне уже приходилось слышать такое, а немного спустя они закрывались.

– У тебя тур по гаражам?

– Иногда. Раз уж гаражи не приходят ко мне.

Тут-то в голове у Эльмара и щелкнуло.

Разумеется, он знал Хьюго. В прошлом году он читал интервью с ним. Хьюго ван Дэйк, отпрыск богатой вашингтонской династии. Экономист со знанием компьютерных наук и с научной степенью в информатике, который между делом стал еще и бакалавром в физике, само воплощенное честолюбие. Работа консультанта в министерстве торговли и финансов, шеф госдепартамента производства энергии, прежде чем стать руководителем исследований и финансовым директором в Национальной лаборатории ускорения в Стэнфорде. Поводом для интервью было учреждение WarpX. Турбофинансист, который поддерживал молодых предпринимателей иначе, чем тяжеловесы с Lean Startup. Конкретно это означало: с небольшими капиталовложениями и мелкими процессами достигнуть быстрого успеха, за короткое время привести на рынок прототип и все время совершенствовать его через обратную связь с клиентами.

– А я о вас слышал, – сказал Эльмар.

– Это хорошо. После того как мы уже целый год здесь.

– О WarpX хорошие отзывы.

Хьюго вертел в пальцах баночку колы.

– Знаешь, чего я не понимаю: почему такой человек, как ты, ни разу не был представлен в Сэнд-Хилл-роуд в Стэнфорде.

– А ты серфишь?

– Я бегаю. Вода – это не по мне.

Эльмар подошел к своей доске для серфинга.

– Когда волна несется и несет тебя, в этом есть неописуемое чувство свободы. Чистое счастье, Хьюго. Я не хочу, чтобы со мной на доске еще кто-нибудь стоял.

– Но у тебя нет волны, которая тебя несет.

– Моя волна – это мой талант. Я лучше, чем все остальные.

– Ты – трагический случай, если тебе придется твою чудесную программу распродать за бесценок ради выживания, вместо того чтобы в свое удовольствие спокойно усовершенствовать ее.

Эльмар задумался. Он ходил туда и сюда и пытался осветлить мрачное представление Хьюго о его монетарном положении, однако с каждым шагом оно становилось только мрачнее.

– А вы хотите войти в дело?

– Мы хотим прикрыть тебе тыл, пока LangWitch не сможет все то, что ты мне изобразил.

– И потом?

– Потом мы ее продадим. За ту цену, которая даст тебе возможность с размахом осуществить твой универсальный ИИ.

– И сколько бы вы инвестировали в это?

– Я думал о четверти миллиона.

– Сто тысяч.

Удивление блеснуло в глазах Хьюго. Может, всего лишь в стеклах его очков.

– Ты меня не расслышал? Я сказал…

– Я понял, что ты сказал. Сто тысяч – это то, что Энди Бехтольшайм дал ребятам «Гугла».

Ларри Пейджу и Сергею Брину. Двум выпускникам Стэнфорда, которые два с половиной года назад въехали в свой офис в Пало-Альто с горсткой сотрудников. Фон Бехтольшайм принадлежал к суперфинансистам отрасли – единственный, кто поверил в этих двоих. И «Гугл», кажется, развивается многообещающе. В настоящий момент, через три года после основания, они были лидерами рынка среди поисковиков и вышли в зону прибыли.

– Ты знаешь, что им еще для учреждения понадобился миллион, – сказал Хьюго.

– Который Ларри собирал небольшими суммами взаймы. Окей, пусть на его серферной доске стояла еще целая дюжина людей, но они вот такие. – Эльмар показал маленький промежуток между указательным и большим пальцем. – Хьюго, я никогда не выпущу контроль из своих рук. Если ста тысяч не хватит, вы добавите, если еще будете питать интерес, но вы не будете обязаны. Согласны?

Хьюго кивнул. Его улыбка стала шире и лучилась, пока не изгнала все тени, которые лежали на будущем Эльмара.

* * *

Год спустя, почти день в день, Эльмар продал LangWitch за двести восемьдесят восемь миллионов долларов «Майкрософту».

WarpX развился в Силиконовой долине в крупного ускорителя технологий. Основатели стартапов стояли в очередь к ван Дэйку, и в один дождливый день явилась научная сотрудница с ученой степенью из университета Беркли. Элинор Бендер исследовала с небольшой группой возможность перестраивать гены, чтобы добиться более высокой резистентности против воздействия окружающей среды. Хьюго выслушал, что она имела ему сказать.

– Ты хочешь учредить фирму?

– Вообще-то, я хочу остаться в университете.

Элинор получила степень магистра по биологии в колледже Помона в Клермонте и изучала биохимию в Гарварде. В Беркли ее ждала карьера профессора, несочетаемая со стартапом.

– Окей, у тебя есть идея – и десять минут, чтобы убедить меня.

Элинор разминала ладони:

– Идея еще не дозрела до рынка.

– Тогда приходи, когда она дозреет.

– Речь идет не столько о деньгах. Мне нужен кто-нибудь, кто бы поддержал меня программированием. Кто понимает в синтетической биологии.

Хьюго разглядывал Элинор. Не тот тип, чтобы сразу падать в обморок. Ее привлекательность была хрупкой природы, однако он не сомневался, что Эльмар сразу влюбится в ее улыбку, кроме того, в ее взгляде было место для целой вселенной.

– Я позвоню одному другу, – сказал он.

Эльмар сразу влюбился в ее улыбку. Он написал ИИ-программу для ее команды, и это изрядно ускорило ее работу, – она позаботилась об аксессуарах и о мебели, чтобы его новый дом в Пало-Альто, бунгало в уединенном месте, больше не выглядел как в тот день, когда Эльмар с маклершей обходили помещения. Сидя на кровати, она гоняла его туда и сюда, заставляя его держать то там, то здесь репродукцию Розенквиста «Как говорила Джоан Кроуфорд»…

– Почему я вообще должен вешать картины?

– Ты не должен. Сделай один шаг вправо.

– Так?

– Чуть меньше. Выше.

– Это слабоумие какое-то. Теперь Джоан Кроуфорд будет смотреть, как мы трахаемся.

– Это называется «обстановка», сокровище мое.

Сокровище. Что-то вышло из управления. Но ощущалось пока хорошо. Достаточно приятно, чтобы Эльмар развешивал картины, которые ярко и вульгарно вторгались в его воображение, когда он смотрел на стены. Он никогда не понимал, зачем люди загромождают эти чудесные белые проекционные площади тем, что кто-то сфотографировал или зарисовал. Так же мало он понимал, как это множество столиков, ламп, аксессуаров и увядающих срезанных цветов могло помочь ему закрепить за собой роль в гимне американской мечте. Явно даже в ученых головах царила потребность задекорировать все ясное и понятное до неузнаваемости. Там, где раньше просторные уголки радовали глаз простой еквлидовой красотой, теперь вдруг торчал из вазы горец и гербера. Горшки с травами стояли в ряд на кухонном подоконнике, помахивая листиками и стеблями в сторону полки с поваренными книгами, и Эльмар уже не мог вспомнить, не там ли было место трудам о корпускулярно-волновой природе материи и по ньютоновской механике. Члены семьи с укоризной смотрели из рам и напоминали, что надо бы позвонить и навестить. Маленькая квартира Элинор в Беркли заставляла его бояться дальнейших преображений его бунгало. Однако в ослеплении влюбленности и обоюдного изучения системы из двух физических тел Эльмар смотрел поверх всего этого, а кроме того, характер Элинор ничуть не был шумным, а был сводящим с ума ограненным бриллиантом. Пока он быстро приближался к своему универсальному ИИ посредством улучшения программы распознавания речи и мимики и приглашал ведущие умы из области квантового компьютинга в Пало-Альто, в трудах Элинор для EditNature возникал очаровательный, полностью новаторский метод целенаправленного манипулирования отдельными буквами в геноме. Трудно даже представить, как много обещала эта технология в сочетании с программами диагностики и терапии! Связь с Элинор была исключительно счастливым случаем. Она катапультировала Эльмара на тот уровень, к которому он стремился, быстрее, чем он мог когда-либо надеяться. Хьюго помогал преодолевать узкие места, обусловленные ростом. Институты, клиники, индустрия космических полетов и робототехники осаждали офис Эльмара, он был занят столькими рабочими группами, что они больше не функционировали как свободное объединение, что увенчало 2003 год созданием «Нордвиск Инк.», и вдруг его начинают величать титаном своего времени.

Он ни дня не потратил на то, чтобы впечатлиться всем этим. Как раз Силиконовая долина расцветала невиданным доселе образом. «Гугл» готовил выход на биржу, молочнолицый выпускник Гарварда по имени Марк Цукерберг, прославившийся тем, что выкладывал фотографии своих подружек в сеть без их разрешения и просил оценить их сексуальность, разместил бомбу в защите данных, которую назвал «Фейсбуком», «Эппл» затопила мировой рынок мини-айподами, Илон Маск, достающий до звезд тысячник, объявил войну автомобилям с бензиновым двигателем.

Эльмар нашел время дать имя своему ИИ. После того как он начал функционировать как самостоятельно исследующий искусственный ученый и давать все предпосылки к тому, чтобы изучить мир и вселенную во всех самых крупных и самых мелких структурах, он назвал его коротко: A.R.E.S.

– Слишком воинственно, – находил Хьюго.

– Уж что получилось от сокращения понятий, – сказал Эльмар. – Artificial Research & Exploring System. Искусственная система для целей исследования и познавания.

– Воинственно, – согласилась и Элинор.

Эльмар помотал головой:

– Не вижу в этом проблемы.

– Не делай вид, будто тебя это не интересует. Никто не пустит свое дитя разгуливать с неблаговидным именем.

– Никто? Откуда же взялось столько Кевинов?

– А вы двое, кстати, не задумывались о детях? – спросил Хьюго.

– Теперь больше нет, – сказала Элинор.

– Я же не совсем тупой, – сказал Эльмар. – Арес был одним из самых главных богов Античности. Наряду с Юпитером важнейший! Он почитался как культовый, он отец Ромула и Рема. Без него не было бы Рима.

– То был Марс, – сказал Хьюго. – Ты перепутал греков с римлянами.

– И что? Один и тот же тип.

– Марса почитали, Ареса презирали. Кровожадный убийца.

– Что за дотошный педантизм.

– Ты хочешь, чтобы люди его боялись?

– Чепуха. A.R.E.S. – благодетельный ИИ. Он уже сейчас помогает миллионам людей, и он будет решать базовые проблемы. В этом и есть его очарование, разве нет? Бог войны в роли самаритянина. Только до этого никто не додумается. Никого это не интересует. Решающее то, что A.R.E.S. скрывает в себе.

– И что же это, о великий Гомер? – спросила Элинор.

Эльмар загадочно улыбнулся.

– A.R.E.S. – это гусеница. Маленькое вечно голодное существо, которое нажирается информацией. И когда оно сожрет все данные измеримого универсума, то гусеница окуклится. Если хотите знать, в не слишком отдаленном будущем. Несколько десятилетий, а может, всего лишь годы. И тогда что-то из нее вылупится. – Он медленно и величественно развел руки в стороны. – Что-то чудесное. Оно расправит свои великолепные крылья и унесет людей в новую, лучшую эру. И мы будем ею управлять.

«Мы будем ею управлять», – думал он.

* * *

Мы будем ею управлять…

Телефонный звонок вырвал его из сна.

Значит, ему снилось. Цветные сны Льюиса Кэрролла из времен четырнадцатилетней давности, когда они учредили «Нордвиск Инк.». Он снова был с Элинор вместе, они устраивали дикие вечеринки, походившие на детские дни рождения, и большинство гостей были роботы. Он с недоумением уставился на дисплей своего мобильника. 04:30 утра. Хьюго ван Дэйк. Что понадобилось от него Хьюго в такое время?

Он ответил.

– У нас переход, – сказал Хьюго.

* * *

Лютер проснулся.

Какое-то время он не открывал глаз, полный страха перед тем, что увидит. Его мысль пыталась зафиксироваться и не находила зацепку. Единственно надежным ощущением было то, что он лежит на шконке в окружной тюрьме и шконка неудобная. Когда у него дома начинали давить стены, он устраивался на ночь здесь, в отделении, и в недели после смерти Джоди это было почти постоянно. В камере, чтобы убежать от тесноты. Свинцовая символика, однако она показывает, что в здешней каталажке хорошо спится.

Он прислушался. Что-то ведь его разбудило. Если воспоминания его не обманывают – а в обмане они в последнее время проявляют прямо-таки спортивный азарт, как кажется, – в соседней камере сидит тип по имени Джейрон Родригес. Чтобы проверить это, надо открыть глаза, на что он пошел с большой неохотой. Еще можно все списать на дурной сон. Но, если Родригес действительно там торчит, речь может идти о необъяснимом повороте в жизни Лютера или, что еще хуже, об остром помешательстве. Тогда шансы, что он сошел с ума, были бы пятьдесят на пятьдесят. Сериал Akte X, или не все дома. Вот такие перспективы этого дня.

Он рискнул взглянуть. Дверь его камеры стояла открытой, сквозь стекло маленькой телефонной централи напротив он мог видеть Кимми, еще в пальто. Ее лицо парило в воздухе, освещенное экраном компьютера, губы шевелились. Явно отвечала на звонок, который полностью занял все ее внимание, поэтому она не видела, что ее помшерифа с одеревенелыми конечностями встает на ноги, ходульно шествует из своего временного убежища и заглядывает в оконце соседней камеры. Мускулистый великан лежал, отвернув лицо, закинув ногу на ногу, а руки за голову. Лютер уставился на него со странной пустотой в черепе. Его мысли угасли. Он протер пальцами уголки глаз и помассировал основание носа, однако великан на топчане не изменился. В равномерном дыхании поднималась и опускалась могучая грудь. Лютер не сомневался, что этот парень тоже не спит, как и он сам, и сквозь ресницы наблюдает за ним. Он отвернулся Теперь ему будет тесно. Лежащий здесь руководитель службы безопасности «Нордвиск Инк.» снимал вопрос о том, действительно ли Лютер минувшей ночью арестовал его и доставил сюда. Доставил – значит, был на ферме. Для чего? Для выяснения обстоятельств смерти женщины по имени Пилар Гузман, погибшей накануне ночью, – погибшей, чтобы спустя почти сутки живой-здоровой попасть в лапы Родригеса и сесть в тот внедорожник, который никак не мог там стоять, потому что уже стоял в автомастерской Мег Дэнс. И вообще, вчера было позавчера.

За дверью, ведущей к камерам для задержанных, послышались шаги, остановились. Лютер узнал ревматическое пошаркивание Карла Мара. Карл, который обязательно должен был явиться, вот пусть теперь и разбирается во всем произошедшем. Лютер лихорадочно перебрал в голове события, произошедшие после того, как он надел на Родригеса наручники, толком не зная почему, ведь женщина, якобы погибшая, выказала все признаки жизни, и ее преследователь, получается, вовсе не загнал белочку на дерево, возможно, из-за травмы. Правда, женщина, выглядевшая как Пилар, вцепилась в шею Родригеса – и клетки его кожи вместе со щетиной оказались у нее под ногтями, – но из-за этого размахивать дубинкой было несоразмерным для парня.

«Я спас погибшей жизнь», – подумал Лютер. Теперь он так считал.

* * *

К полуночи его внутренний цензор проделал всю работу. Пит появился со световой рейкой перед будкой охранника, и, когда они привели Родригеса к патрульной машине, этот великан втиснулся на заднее сиденье и сказал:

– Помшерифа, вы действуете во всех отношениях противозаконно. Надеюсь, вам это ясно.

Лютер молчал. Он чувствовал себя оглушенным, как будто ему вкололи наркотик. Усталость всей жизни вдруг растеклась по телу.

– Но я сотрудничаю, – продолжил начальник службы безопасности непринужденным тоном. – Пометьте, пожалуйста, это в своем докладе.

– Вы не сотрудничаете, вы арестованы.

– Я уважаю авторитет звездного символа, причем больше, чем вам кажется.

– На вашей совести Пилар Гузман, – вырвалось у Лютера.

– На моей совести? – Родригес непонимающе засмеялся. – Господь с вами, помшерифа! Какие же слова пришли бы вам в голову, если бы она действительно была на моей совести? Пилар пострадала куда меньше, чем я, когда слиняла отсюда. Кстати, благодаря вашему геройскому вмешательству она слиняла с данными, которые в неправильных руках могут причинить огромный вред.

А Лютер подумал: если это действительно была Пилар Гузман, то кто же тогда лежит на столе для вскрытия у Марианны Хазерли? Никто, как он теперь знает. Пилар Гузман лежала и больше не лежит.

В будке охранника сидел единственный служивый по фамилии Лив – Лютер вспомнил, что охранник, который в салоне ударился головой о стол и теперь уже снова пришел в себя, упоминал Лива заодно с Родригесом. Значит, Лив был цербером фермы, а Пилар, со своей стороны, имела право входить и выходить с территории когда угодно. В момент своего бегства она отсканировалась на шлагбауме быстрее, чем Лив что-либо сообразил, и беспрепятственно умчалась в ночь. При появлении Пита охранник был подготовлен уже лучше, уже знал, что произошло в зале сервера и что его шефа могут повязать – и ничего не сделаешь. Растерянность и ярость от бессилия читались на его лице, зрачки вспыхивали в поиске способов привести в порядок то, что явно вышло из-под контроля, однако ему хватило ума не противостоять представителям закона округа Сьерра, чтобы его не увезли вместе с Родригесом.

– В Грасс-Вэлли? – спросил Пит, когда они садились.

Лютер посмотрел на арестованного. Капли дождя разбивались о боковое стекло, вода стекала жгутами, и от этого казалось, что Родригес в темноте на заднем сиденье начал плавиться. На какойто момент Лютер испытал сильное желание, чтобы этот парень и впрямь растворился.

– Нет, мы отвезем его в Даунивиль.

– Это ясно. Я имел в виду, после того как мы его зарегистрируем. Мне надо будет увезти его в Грасс-Вэлли?

– Он останется в Даунивиле.

Пит наморщил лоб. Еще годы назад Карл Мара распорядился больше не оставлять на ночь задержанных. Даунивиль славился самой маленькой кутузкой во всей Калифорнии. Никогда за всю историю ей не случалось быть переполненной, а чаще всего она пустовала. Несмотря на это, на реке Юба подчинялись тем же правилам, что и в Лос-Анджелесе с его суперкаталажкой, куда могли поместиться восемнадцать тысяч душ. Государственные инспекторы и объединения по гражданскому праву придирчиво следили за соблюдением стандарта, и тюрьма Даунивиля давно уже оставляла желать лучшего. Вкладывать миллионы налоговых сборов в реновацию жалких семи камер, круглосуточная охрана которых требовала еще шесть дополнительных штатных единиц, было немыслимо перед лицом коммунального бюджета, которого не хватало даже на то, чтобы прокормить дополнительного помшерифа. Поэтому Карл договорился с шерифом округа Невада держать арестантов Сьерры до суда за небольшое вознаграждение там, в тюрьме Грасс-Вэлли. Однако Пит ограничился морщинами на лбу, и они поехали под проливным дождем в Даунивиль.

На высоте перевала Лютер подумал, что Пилар сейчас, наверное, как раз проезжает по той лесной дороге, имея при себе флешку, и он едва сдержался, чтобы не рассмеяться вслух. Не в силах постичь абсурдность, его дух сыщика уже работал над ее правилами. Неужто он действительно заблудился во времени и попал в предыдущие сутки? Тогда полтора часа тому назад два грузовика покинули ферму, груженные ящиками, от содержимого которых у него мороз пробегал по спине. Они сейчас где-то едут в дождливой темноте. Все осуществлялось так, как оно уже однажды осуществилось, и все же казалось, что карты перетусовались иначе, потому что сегодня вечером он изменил ход истории. «Какая же я карта, – думал он. – Кто меня разыграл? С какой целью?»

Нет, это было ошибочно! Недоразумение. Скрытая камера. Как на телевидении. Вся нация потешалась над ним. Оставался вопрос, как эта Candid Camera сделала пять часов из тридцати минут. Он кусал нижнюю губу и молчал. А что бы он сказал, если бы его помощник сейчас вез его к ближайшему психиатру? В реальности Пита Лютер сейчас находился в отпуске. И никому бы не повредило, если бы все так и было.

Через некоторое время он решил, что молчание – это не решение проблемы, если он хочет добраться до истинной информации.

– А когда, ты думал, кончится мой отпуск?

– Я про это вообще не думал. Ты же хотел завтра утром быть на месте.

– Как видишь, план был другой.

Это он сымпровизировал, и «план» оказался правильным словом. Пит наморщил лоб. Лютер прямо видел, как в голове помощника вырисовывается картина тайной миссии.

– Понятно, – сказал Пит, как будто и в самом деле понял.

– Тогда не будем углубляться. На какое-то время.

– Ясное дело. Понял.

– Так что валяй. Что было сегодня вечером?

На что Пит более или менее детально суммировал все, что происходило в предыдущие сутки, но без Лютера. Родригес во время поездки скучающе смотрел за окно и лишь незадолго до Даунивиля снова заговорил:

– Вы совершаете капитальную ошибку, помшерифа.

– И почему я всегда слышу это от людей, которые сами совершили еще большую? – заметил Лютер, не оборачиваясь.

– Вы явно не понимаете, на чей участок вы помочились.

Теперь он все-таки повернулся:

– Следовательно, лошадиная голова лежит в моей постели?

– Не делайте себя смешным.

– Я и не делаю, – сказал Лютер. – Я принимаю угрозу как стимул. Ведь вы же мне угрожаете, так? Мне и моему помощнику.

– Чепуха.

– Но в моих ушах это звучит иначе. А как это кажется тебе, Пит?

– Уже прикидываю, как бежать из страны. С поддельными документами и прооперированным лицом.

– Вот видите? Он тоже воспринимает это как угрозу.

– Да кому надо вам угрожать? – Родригес вяло пожал плечами. – Вы же ничего не значите.

– Очевидно не так. Вы сидите за решеткой, а мы перед ней.

– То, что делаем мы, служит целям такого далеко идущего значения, что вашим енотским мозгам не понять.

– Енотским мозгам?

– Ну, если вам приятнее быть первобытными людьми…

– Придерживайтесь рамок, важная персона, или вам придется познакомиться с первобытными ближе.

– Ага, а вы перепугались, Опоку.

– Для вас по-прежнему помшерифа.

– Хорошо, пусть будет помшерифа. – Родригес улыбнулся. В сумерках блеснул его хищный оскал. – Знаете, что я думаю? Вы не можете объяснить, что вы потеряли на ферме. Ведь верно, так? Вы совершенно не знаете, но, в отличие от кретинов, которые населяют ваш поганый природный рай, вы осознаете вашу ограниченность, и это внушает вам страх – и правильно внушает. – Он откинулся на спинку сиденья и издал вздох блаженства.

– Вы напали на женщину, – сказал Лютер, дрожа.

– Я ни на кого не нападал. Я защищался при исполнении моего долга.

– Если это действительно была Пилар Гузман, то она имела полное право находиться на ферме.

– Когда президентом был Ричард Никсон, он не имел права тайно подслушивать Конгресс.

– Придумайте что-нибудь поумнее. У вас на это будет целая ночь времени.

– О, я буду спать сном младенца. – Родригес зевнул. – После того как сделаю несколько звонков, разумеется. Ну, вы знаете, те три звонка, которые мне полагаются по закону. Завтра утром я покину ваш курятник, и тогда что-нибудь придумывать придется уже вам.

В этом он, пожалуй, был прав.

* * *

В Даунивиле они препроводили Родригеса в тюремную зону, после чего Лютер отпустил Пита домой. Ночное дежурство в бюро шерифа нес Дон Штейнман, единственный полновременный штатный сотрудник департамента. Они зарегистрировали Родригеса и обогатили свою базу данных отпечатками его пальцев.

– Этот тип останется здесь? – удивился Дон.

– Да. В виде исключения.

– Окей, раз так надо. Только я не рассчитывал на пленного – я имею в виду, я не могу о нем позаботиться согласно предписаниям, если телефон долго будет…

– Не беспокойся. Я составлю вам компанию.

– Хм. – Дон помедлил. – А ты разве не в отпуске до завтрашнего дня?

– И обязан выдержать?

– Забудь. Извини.

– Не за что. – Лютер хлопнул его по плечу. – Иногда все складывается не так, как ты задумал. – И пока хватало запаса на такие общие места, они бы продолжались еще какое-то время в пользу Лютера. Пока он не достиг бы ясности.

Родригес назвал ему имя и номер телефона юристки в Сан-Франциско, которая работала в конторе Cole & Rosenfield. Весомый калибр, пробивная сила которого служила преимущественно крупным предприятиям. Лютер подстраховался по телефону, что женщина действительно была названной адвокатессой – судя по окружающим ее звукам, она находилась на вечеринке, – передал трубку Родригесу и вышел из отсека с камерами. Разговоры между адвокатами и их клиентами подпадали под условие секретности.

Родригесу не понадобилось и пяти минут.

– У вас есть еще два звонка, – сказал Лютер. – За счет округа.

– Которые вы записываете.

– С чего вы взяли? Очень нам интересно, какие планы строят арестанты с другим отстоем.

– Спасибо, я откажусь.

– Воспользуйтесь своим правом, Джейрон! Если вам нечего скрывать, вам не стоит бояться, что ваш разговор запишут.

Родригес сидел на краю своей шконки.

– Скажите, что вас так настраивает против меня?

– Лично? Ничего.

– Вы обращаетесь со мной как с опасным преступником.

– Вы напали на женщину.

– По тому, как вы набросились на меня и как говорили со мной, можно было бы скорее предположить, что я нацелился на вас.

«Так и есть», – подумал Лютер, но оставил соответствующую реплику при себе. Честно говоря, не так уж он был в этом уверен. Ничто больше не казалось надежным.

– Ну так что? Будете звонить или нет?

– Думаю, прилягу-ка я лучше. – Родригес виновато улыбнулся. – Завтра рано уезжать отсюда.

– На это можете держать пари.

– С ударением на «отсюда», помшерифа.

Лютер криво улыбнулся, запер Родригеса и направился мимо телефонной централи к себе в кабинет. Там сел пред своим компьютером и открыл ежедневные протоколы.

Никакой мертвой на склоне никогда не было.

Он запросил в системе сведения о Пилар Гузман, получил адрес в Пало-Альто, номер городского телефона и мобильного. И оба раза услышал с автоответчика ее альт с наждачной хрипотцой.

– Я вам перезвоню. Что-то важное?

– Мисс Гузман, алло. Это помшерифа Лютер Опоку, отделение округа Сьерра. – И не знал, что сказать дальше. Мол, вы же должны быть мертвой. Почему вы живы? – Я задержал Джейрона Родригеса, когда он набросился на вас. Давеча на ферме. С вами все в порядке? Пожалуйста, дайте мне знать. – Дал ей свой номер и уставился в пустоту перед собой.

Ему стало страшно идти домой и там в одиночестве ломать себе голову над своими мыслями, не попадающими в цель. Знал ли Родригес, что с ним случилось? Это казалось сомнительным; хотя от него и много шума, но стоило взять его в оборот на те несколько часов, пока не придется выпустить. Он явно знал больше, чем Лютер. Так же явно ему доставляло удовольствие выводить собеседника из себя своими намеками. Подлая игра, но, быть может, тщеславие доведет этого парня до того, что он даст решающие показания. Лютер искал его в регистре полицейских отчетов и наткнулся на блистательный акт: ветеран Ирака и Афганистана, руководитель спецотряда, засекреченного, перевелся в частную экономику. Ничего особенного. Типы подобной категории дюжинами оказываются в частных фирмах охраны, правда, мало кто из них является бакалавром информационных и инженерных наук. Космическим инженером, если быть точным.

Лютер вернулся в тюремный отсек, отпер камеру Родригеса и сел в темноте напротив него. Великан расслабленно лежал на своей шконке.

– Что, помшерифа, проблемы со сном?

– В чем именно вы, собственно, обвиняете Пилар Гузман?

– В шпионаже.

– Насколько я знаю, мисс Гузман – ведущая сотрудница в «Нордвиске». На самом деле она пользуется доверием руководства.

– Ну, раз вы так говорите.

– Что заставило вас подозревать ее в шпионаже?

– А что заставляет вас полагать, что ведущая сотрудница не может испытывать соблазна присвоить данные? Кстати, я с трудом верю, что вас это действительно так уж касается.

– В рамках моих расследований – очень даже.

– Ах да? – Родригес приподнялся, опираясь на локоть. – И что же вы расследовали, помшерифа? Что Пилар пнула меня в яйца и поцарапала мне шею? Что я пытался ее задержать, пока она не вышла с территории с секретным материалом? Именно этим и занимается служба безопасности. Точка. Дайте мне знать, когда я должен буду объяснить вам все это на примере с цветочками и пчелками.

– Где Хьюго ван Дэйк и Эльмар Нордвиск?

– Откуда мне это знать, черт возьми? Я же не их секретарша.

– Оба ранним вечером были на ферме.

– Глупости.

– Меня впустил ван Дэйк.

– И когда именно это произошло?

– В семь часов.

– В это время совершенно точно ни один из них не был на ферме.

– А теперь послушайте меня, Джейрон. – Лютер понизил голос. – Это не шутка. Я говорю в этот момент по секрету с вами, понятно? Если вы разнесете наш маленький разговор, я заставлю вас за клевету гнить в госбезопасности, причем в Грасс-Вэлли. Правда, там хорошая, сытная тюремная кухня.

– Вы на световые годы отдалены от возможности гноить меня где бы то ни было.

– Я найду пути вас поджарить.

– Вы даже не шериф ни разу.

– Шериф, и очень скоро. – Лютер сделал паузу. – Вы действительно хотите испортить со мной отношения?

В скупом освещении, проникающем через оконце камеры, пол частью был освещен лунной дорожкой, по темным краям которой они подстерегали друг друга. Между ними установилось тягостное молчание. Наконец Родригес сел, и теперь свет падал на его черты.

– Кто же захочет портить с вами отношения? – вкрадчиво сказал он.

– Так-то оно лучше, – сказал Лютер. – И что бы вы сделали, если бы я не воспрепятствовал вам в преследовании мисс Гузман?

– Я поехал бы за ней следом.

– Я знаю.

– О. Вы это знаете?

– Допустим. Допустим, вы поехали за ней. И Пилар Гузман при этом погибла бы.

– Хм. Крутое допущение.

– Далее допустим, на другой день мы бы нашли ее труп. Где бы мы стали искать?

– В окружении Пилар.

– А конкретнее?

– На ферме.

– На ферме, – кивнул Лютер. – И кто бы меня туда впустил?

– Кто уполномочен вас впустить. При условии, что вы предъявите ордер на обыск. Тогда любой.

– А вы уполномочены?

– Я сам воплощенный бог, помшерифа. И разумеется, я бы сотрудничал с вами в полном объеме. Но я так думаю, что в вашей маленькой истории вы уже давно переговорили с Хьюго или с Эльмаром, то есть один из них примчался бы и раскатал перед вами красную дорожку.

– Что происходит там внизу, Джейрон? – прошипел Лютер. – Я хочу это знать. Что произошло на этом мостике?

На лице его собеседника отразилась растерянность.

– Вы были на мостике?

– Я был на мостике.

Родригес, казалось, прислушивался к самому себе.

– Только чтобы я это правильно представил: Хьюго и Эльмар после смерти Пилар впустили вас в комплекс, где вы меня арестовали до смерти Пилар?

– Да.

– Вы ведь уже знаете, как это воспринимается на слух?

– Не испытывайте мое терпение, Джейрон.

– Тогда вы знаете также, что я говорю вам правду. Хьюго и Эльмар вас не впустили.

– Впустили. В будущем.

Только так это могло быть. Что-то вернуло его назад в его собственное прошлое. Но он в этом прошлом находился в отпуске? Не было у него никакого отпуска.

Тут Родригес попался на крючок. Его взгляд сиял. Улыбка лежала на его губах как забытая. Он доверительно подался вперед, как будто ему предстояли бо́льшие разоблачения. Лютер со своей стороны тоже чуть придвинулся. На короткой дистанции они посмотрели друг другу в глаза, и Родригес понизил голос:

– Все, что мы здесь обсуждаем, остается между нами?

– Да.

– Ваша история звучит как бред сумасшедшего.

– Я это понимаю.

– Ну, – прошептал Родригес, – я надеюсь ради вашего душевного мира, что вы сможете осилить правду.

– Валяйте.

– Она звучит безумно, потому что это история одного сумасшедшего. – Великан смотрел на него победным взглядом, полным презрения. Потом он снова опустился на шконку и закинул ногу на ногу. – Утешьтесь, Лютер. Большинство сумасшедших когда-то в жизни находят кого-то еще более сумасшедшего, кто их понимает. Если вы достаточно проанализировали свое безумие, вы можете даже назвать себя философом. А пока надо признать, что у вас не все дома. Будь моя воля предостеречь невинных жителей этого округа, кто у них тут орудует в качестве шерифа, я бы ни секунды не колебался. Но поскольку это останется между нами…

Лютер сидел как громом пораженный.

– Последний шанс, Родригес, – сказал он без выражения.

– Последний шанс на что? Я не знаю, что происходит у вас в голове, помшерифа. Комната с мостиком? Ну надо же! Проект, чтобы симулировать виртуальную реальность! Заурядное исследование виртуальной реальности, понимаете? Не больше и не меньше. А то, что вы мне только что рассказали, случай для психиатра. А теперь могу я вас дружески попросить уйти? Я не хочу, чтобы мне завтра пришлось рассказывать моей адвокатессе, что меня донимает сумасшедший.

Лютер поднялся. Без единого слова он вышел наружу и запер дверь на засов. В централи Дон ковырялся с яблоком и вопросительно поднял брови. Лютер заполз на шконку в соседней камере и принялся складывать для завтрашнего дня более-менее достоверную историю.

* * *

Карл Мара вошел внутрь и показал на камеру Родригеса:

– Что ты здесь делаешь и что здесь делает он?

Лютер вздохнул:

– Пойдем выйдем.

Кимми увидела, как они выходят из тюремного отсека, и выскочила из централи с тарелкой нарезанного ломтиками орехово-бананового пирога. Ярко-красные банты в высокой крепости ее волос соперничали с пышностью рюшей на ее блузке, оставляющих неприкрытыми существенные части декольте. При виде шерифа ее глаза превратились в стеклянные шарики оглушительно зеленого цвета.

– А разве ты не на больничном, Карл?

– На больничном, – коротко ответил тот.

Кимми оглядела распавшийся строй ломтиков на тарелке и поправила его.

– Тогда тебе надо оставаться дома, – строго сказала она.

– Я бы остался, если бы меня не согнали с кровати Cole & Rosenfield.

– Возмутительно! Я с ними обоими поговорю.

– Валяй. Это одна из самых крупных адвокатских контор восточнее Тихого океана.

Она замерла в негодовании:

– Все равно так нельзя!

Вот такая уж Кимми. Как только она входит в помещение, температура волнения там сразу повышается – то ли от блеска ее губной помады Jolene, то ли от ее сердечного участия, льющегося через край. Карл отмахнулся.

– Сделай мне кофе, детка. Сладкий.

– Разумеется. Тебе тоже, Лютер? Эй, как вообще прошел твой отпуск? – Ее взгляд отвлекся на проверку пирога. – Ох, черт, у нас же кончилось молоко.

Лютер готов был расцеловать ее. Просто за то, что она есть. Ее horror vacui, боязнь пустоты, требовала непринужденно-бесцеремонных ритуалов. Пока Кимми оставалась Кимми, мир держался на остатке надежности.

– Я буду черный.

– Но ты же никогда не пьешь черный, – запротестовала она.

– Сегодня буду.

– Послушай, – сказал Карл, закрывая дверь. Сквозь стекло было видно, как Кимми приступила к решению экзистенциальных вопросов. – Что произошло? Эти типы утверждают, что ты вчера ночью был в Вэлли, проник в закрытый комплекс, побил там охранников всмятку и без всяких причин арестовал их начальника.

– Ты меня знаешь. Я на такое способен?

– Да.

– Итак, во-первых: я никого не бил всмятку, а оборонялся от нападения и обезоружил двоих мужчин. Один упал, но не по моей вине.

– Конечно, не по твоей. – Карл погладил свои желтые от никотина усы, и ему удалось сохранить серьезность.

– Во-вторых…

– Эти люди из «Нордвиска» могут подпалить задницу кому угодно, парень. Просто хотел тебя предупредить.

– Почему эти Cole & Rosenfield звонят тебе домой?

– Потому что их адвокатесса не опускается ниже уровня шерифа. Думала, наверное, стражи закона в маленьком городе на восходе солнца еще лежат в постели. Хотела знать, информирован ли я о твоих единоличных действиях. Я ей сказал, что полностью тебе доверяю.

Лютер задумался. Ему требовалось время. Время, чтобы привести в порядок свою историю.

– Скажи, а ты вообще знаешь эту ферму?

Карл сощурился:

– Ферму?

– Исследовательский комплекс.

– Ах вон оно что! Хм, да, так они, пожалуй, и называют его. Я был там пару раз, целую вечность тому назад, там была еще стройка. Выглядело так, будто они делали подкоп под всю Сьерру.

– А у нас были какие-то дела с ними?

– Ничего такого не слышал. Частная территория. «Нордвиску» принадлежит порядочный ломоть земли в северном Вэлли.

– Но ты знал, что они там строили?

– Нет. Да мне было все равно. По мне, так пусть они там хоть куриные кости бросают вверх или оживляют Бедовую Джейн. Теперь просвети меня, пока сюда не приплясала фрау юристка.

– Окей, итак, я кое с кем познакомился.

– Прелестно.

– Пару недель назад, до моего отпуска. – И бойко продолжал говорить. Как легко это пошло. Историю он сочинил минувшей ночью, и она казалась ему ужасно ухабистой, но теперь он легко перескакивал с камня на камень, как человек, который притворяется, что может ходить то по воде, то вброд, в надежде, что его фантазия окажется достаточно прочной, чтобы перенести его на другой берег. – В Сьерравиле, в Смитнеке, ну, ты знаешь…

– Ух, там черникой все усыпано, – кивнул Карл.

– Мы там встретились. Два раза, просто потрепаться…

– Потрепаться. Ясно.

– И она рассказала, что работает за Келпайном в одном исследовательском комплексе, который они между собой называют фермой. Уже все лето. Ученые и программисты живут прямо там, на территории. Звучало вроде как хорошая работа, но при нашей второй встрече она мне показалась расстроенной. Я стал расспрашивать, она чего-то мутила. Говорила что-то вроде того, что они там зашли слишком далеко, за край. Может, она начала об этом только потому, что я был в форме, а потом ей не хватило храбрости. Я объяснил ей, что материала маловато. Не за что зацепиться. Тут она стала отгребать назад, и я написал ей свой номер телефона и сказал, чтоб звонила, если я ей понадоблюсь.

– Самоотверженно с твоей стороны.

– И вчера вечером в половине одиннадцатого она позвонила.

– Ты патрулировал?

– Нет, был дома. Только что приехал.

Карл нахмурил лоб.

– Мой отпуск, Карл. Я только что вышел из отпуска.

– Ах да, – задумчиво сказал Карл. – Да-да.

– Она сказала, что находится в опасности и чтоб я ее забрал.

– Что ей угрожало?

– Она не сказала. Просто хотела скорее уехать оттуда. И я на личной машине поехал туда.

– И?

– Ферма производила впечатление пустой, но ворота были открыты. Вернее сказать, они тут же закрылись. – Как легко это прошло. Его несло затяжным галопом по болотам вранья. – Это было странно, понимаешь. Когда я ехал вверх, мне навстречу попались на переезде через Юбу два грузовика. Не исключено, что они ехали как раз оттуда.

– И ты въехал.

– Незаметно. Обыскал территорию – ничего. Зашел в корпус, спустился на лифте в подвал и очутился в серверном зале.

– Серверный зал? Это что-то с компьютерами?

Лютер кивнул.

– Там меня попытались задержать двое охранников. Моя форма их не особо впечатлила, один набросился на меня, второй выхватил оружие. Что мне оставалось делать?

– И потом?

– Того, кто остался на ногах, я заставил отвезти меня наверх. Я просто боялся там один заблудиться в ходах и выходах. Наверху услышал голоса, застал тот момент, когда Родригес бежал за женщиной, схватил его и вызвал сюда Пита.

– Момент. Какая женщина? Та, что с тобой?..

– Нет. Моя звонившая так и не появилась.

– А другая?

– Сбежала. На внедорожнике. – Он приложил палец к губам, готовый к любому вранью. – «Мерседес» G 65 AMG, если не ошибаюсь. Погоди, я вспомнил имя. Пилар Гузман. Это та, на которую напали.

– А твоя – подруга?

– Понятия не имею.

– Но имя-то у нее есть?

– Хелен. – Ошибка. Официантку в кафе Смитнека зовут Хелен. Многовато этих Хелен. Но ничего. Уже не изменишь.

– Почему ты не привез Родригеса в твоей машине?

Лютер кивнул в сторону тюремного отсека:

– Ты посмотри на этого типа. Сам не захочешь провести с ним целый час в незащищенной машине. – Стоп, здесь чего-то недостает. Думай! – Поэтому я сел к Питу. Для верности.

– Похвально.

Вошла Кимми, неся две дымящиеся чашки.

– За молоком я сбегаю сегодня в обед.

– Не хлопочи, – сказал Лютер.

– Нет, сбегаю, – с достоинством заявила она. – Кроме тебя, здесь его никто не пьет.

Карл ждал, когда она выскользнет из помещения. Было видно, что снаружи занял пост Такер. Какое-то время было слышно лишь тиканье настольных часов, изъеденных червями.

– Могу ли я быть откровенным? – Старик поковырялся у себя в ухе. – История твоя дырявая. Дырок в ней больше, чем в поганом термитнике.

– Это была короткая версия.

– Тогда я уже заранее боюсь длинной.

– Поверь мне, Карл. Пожалуйста. – Он знал, что этот карточный домик скоро обрушится. Ну и пусть. Хоть бы он продержался до тех пор, пока Лютер не выяснит, что же с ним произошло. Должно же быть рациональное объяснение этой путанице во времени и событиях.

– Итак, ты уехал туда на своей машине. Совершенно спонтанно.

– Да.

Карл не сводил с него взгляда.

– Еще будучи в отпуске.

– Можно сказать и так.

– Тогда почему ты был в полном служебном снаряжении?

Лютер молчал. Эту деталь он не продумал. Он уже был близок к тому, чтобы растоптать здание своей лжи и сказать Карлу правду, но что есть правда? Против своей воли он должен был признаться, что Родригес в своей язвительности был прав: если не найдется еще большего безумца, который поверит в его правду, то сумасшедшим признают его.

– Потому что… – начал он.

– Да ради бога. – Карл с трудом поднялся. – Я рад, что мы смогли это прояснить. Правонасильница того и гляди будет здесь. Явится на вертолете: проклятые снобы, все они там. А я пойду прилягу. – Он прошаркал к Лютеру и понизил голос: – А ты, как управишься, залатай дыры, пацан. Тебе скоро быть шерифом. Дыры – это нехорошо, в них еще и годы спустя можно провалиться.

– Карл…

– Все путем. – Старик похлопал его по спине.

– Нет, я насчет строительной площадки, которую Такер обнаружил за Юрекой: мне там разобраться?

– Хм?

– Может, с привлечением управления по борьбе с наркотиками?

Рука Карла замерла в хватательном движении. Он хватался за воспоминание. Его дух, его рука – сообща им удалось его схватить:

– Правильно, да, у Фиббса есть… мы разрешили их агентам осмотреться там. Агент… как его…

– Форрестер?

– Точно. А я уж думал, что забыл тебе про это рассказать.

– Нет, – сказал Лютер. – Ты не забыл.

* * *

Над Даунивилем простиралась свежая синева. Такая интенсивная и чистая до самого дна, какую можно увидеть только после ночного ливня, когда небо вывернулось наизнанку и опорожнилось так, что в нем не зависло ничего, кроме мыслей странствующего по нему в поисках. Хвойные деревья выше в горах светились золотым и розовым, граница тени постоянно смещалась в долину. Рут вела патрульную машину мимо автомастерской Дэнс и отмела мысль прямо в момент ее возникновения. На другой стороне дороги великолепные колорадские ели окружали крохотную часовню, выкрашенную в белый цвет, с остатками башни. Как она там примостилась? Казалось, что она горюет по себе, антипод помпезной самонадеянности больших храмов. От нее исходило свечение, или, может, сам ее вид заставил светиться Рут. Каждый человек казался ей таким строением, приземистым, маленьким, внутри места только на одного себя, но как только он начинает испускать свечение, так расширяется, сплавляется с другими – ничего религиозного, простое признание собственной личности… Она попыталась развить эту мысль дальше, но от нее остался только фрагмент, блестящий осколок. В боковом зеркале мелькнула автомастерская, вместе с ней исчезла опция кофе на стойке у Мег. Волшебство испарилось, часовня превратилась обратно в бастион методистов, каковым была построена, в кюветах вдоль дороги испарялись лужицы. Когда она подогнала машину к зданию правления, заметила шерифа, шаркающего в сторону моста. Она сняла темные очки, опустила боковое стекло и крикнула:

– Эй, Карл! Доброе утро!

Старик вскинул руку – то ли приветствовал, то ли отмахнулся, то ли подозвал. Рут вышла и присоединилась к нему.

– Лютер снова здесь, – сказал Карл. – А я удаляюсь к себе домой.

– Сам-то как?

– Готов к рекордам. – Он остановился. – Ну да, доктор другого мнения. Считает, что я должен себя поберечь, ну вот я и берегу.

– Побудь дома день-другой.

Карл вскинул подбородок, как будто обозревал свою армию. Его усы загибались вверх над уголками губ.

– А скажи-ка, Рут, ведь хорошие были годы, а?

– Еще бы, ты был шерифом – лучше быть не может, и так же ты уходишь: как герой дорассказанной истории. У нас и сейчас еще хорошие годы.

Он кивнул.

– Лютер был очень тактичным.

– Таким я его и знаю.

– Делал вид, будто я не забыл рассказать ему что-то важное. Заставил меня поверить, что я все сделал, а я… – он хрипло захихикал. – А я заставил его поверить, будто я ему верю. – Кончики его усов снова опустились. – Ах, да что там. Не знаю, пошел ли отпуск ему на пользу.

– А что такое?

– Ты когда-нибудь была в том комплексе, который они называют фермой?

– Никогда даже не слышала.

– Наверху в Вэлли, на границе с Пламасом. Пусть он сам тебе расскажет, он там провел вылазку нынче ночью.

– Нынче ночью? – удивилась Рут.

– Мм. Вы с ним как-никак довольно близки, верно?

– О чем это ты?

Карл оторвал взгляд от своих воображаемых войск. Треск вертолета приближался с западной стороны. Низко над верхушками деревьев показалась машина, темно-синий Bell 407GXP.

– Парень давно шериф, Рут. Мы оба это знаем. Я пока полирую звездочки для него. Не будем притворяться, я угасаю. Мой разум умирает, как огонек на фитиле. И я ничего не могу поделать…

Было так много что сказать. Рут не сказала ничего из того.

– Я же не жалуюсь. Из него выйдет отличный шериф, но он ведь проклятый одиночка. Когда он к нам пришел, он был самым отчаянным следователем по наркотикам во всем Сакраменто, боже мой, он был матерой ищейкой, и вместе с тем его личное дело лопалось от предупреждений. И почему ему все сходило с рук? Потому что ловил всех за шиворот! Всех! Без оглядки на потери. Казалось, ему не терпится подставить свой зад под пули. Ясно, что его Джоди не могла вынести такую жизнь…

– Я в то время его еще не знала.

– Глубоко внутри он все такой же. Проклятый одержимый. Когда его родители развелись, ему было… сколько же ему было…

– Десять, – подсказала Рут, когда пауза затянулась.

– Да, десять. Мальчишке никогда ничего не дарили. Видит Бог, я пытался быть ему другом, но мои силы… – Шериф вздохнул. – Мир не такое уж мирное место, Рут. Полно чертей, как говаривал мой старик-отец, и он всерьез так считал! Послание апостола Павла к Ефесянам, глава 6, стих 12: «Потому что наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных». Я ему говорил: «Чепуха, каждый самому себе черт. И, чтобы это узнать, не требуется Библия». Но он хлопал ладонью по книге и кричал: «Ты отрицаешь Бога, если отрицаешь тех, кто попал на землю с большим драконом и старой змеей. Вопрос не в том, есть ли черти, а чей ад они населяют, то есть обращай внимание, ибо ад во всех нас!» Вот такие мы вели дискуссии. Верю ли я в это? Не знаю, Рут. Я люблю Библию и здравый человеческий рассудок, я не верю в крылатых чудовищ, и вместе с тем я знаю, что ад Лютера очень просторный! Что там бушует и притесняет его, обходится ему очень дорого. – Он посмотрел на нее: – А ты будешь помшерифа, поэтому пообещай мне кое-что, детка.

– Что, Карл?

– Смотри за ним. Слышишь? Глаз с него не спускай.

– Я и так смотрю за ним постоянно.

Шериф прижал пальцы к вискам, как будто пытался вспомнить, о чем он только что говорил. Потом похлопал ее по руке и снова двинулся прочь. Рут смотрела ему вслед и спрашивала себя, как выглядел бы мир, если бы с угасанием силы духа люди становились все прозрачнее. Если бы их тела угасали вместе с воспоминаниями, становились бледнее, прозрачнее, и можно было бы смотреть сквозь них до их полного исчезновения, когда от них не останется ничего, кроме слухов. Она не хотела видеть этого человека угасающим и чувствовала себя так, будто сама угасает каждый день понемногу; слишком старая, чтобы откладывать дела в долгий ящик. Если верны слова Сомерсета Моэма, что с возрастом раскаиваешься больше всего в грехах, которых не совершал, тогда ей предстоит много в чем раскаяться. Мысленные желания питает только пламя, которое пожирает изнутри.

Она повернулась и зашагала в департамент шерифа.

Лютер стоял в дверях кабинета Карла и улыбнулся ей. По его виду отпуск никак не просматривался. Такер сидел на краешке стола и вращал глазами.

– …Гудиер-Бар, Такер, – как раз говорила Кимми. – Что же мне делать, все в разъездах, а кто-то должен туда поехать. Инес Уэлборн звонила сегодня уже дважды. Пока ее кошка не появится…

– Тигровая, – устало добавил Лютер, – не черная.

– Итак, действительно, это меняет дело. – Кимми, странница по дебрям мелочей. – Потому что черный – это кот! Значит, не кот, Такер.

– Не-е, люди, – Такер помотал головой, – я не могу поверить, что мы сейчас примемся искать кошку.

– М-да, – сказала Рут, – мы растем на наших заданиях.

– Ну нет же, люди! Черный медведь в Келпайне, которого мы недавно уличили в краже белья, – я думал, это уже дно, ниже падать некуда, но проклятая кошка?

– О, для Инес кошки – кровная родня, – со всей серьезностью внушала ему Кимми. – Поэтому было бы действительно очень мило, если бы ты съездил к ней, ведь у нее есть одна теория.

– Билли Боб Коули, – пробормотал Лютер.

– Ах, – удивилась Кимми, – ты это уже знаешь?

– Так, только идею.

– Полная глупость, – фыркнул Такер. – Билли Боб Коули и мухи не обидит.

– Как всегда. – Лютер оттолкнулся от дверного косяка. – Загляни там в его сад.

– В его… – Кимми посмотрела на него, открыв рот. – Это же ужасно. Инес ведь тоже считает, что Билли Боб закопал ее кошку.

– Я уже вижу, – Рут улыбнулась всем по кругу, – в нас нуждаются. Yippie Ya Yo!

* * *

«И я знаю за что, – подумал Лютер. – Я знаю все про каждого. Пит в Аллегани, там бесхозная машина, но теперь он, может быть, уже на пути к кемпингу на перевале, чтобы расследовать там кражу со взломом. Если она вообще была, а не просто кто-то что-то переместил. Трой сейчас въедет в Сэттли, где кто-то бесчинствует, напившись в такое время, когда люди еще завтрак на сковородке переворачивают. Робби проверяет мусорный контейнер, из которого бьет такое пламя, что пришлось привлекать к делу калифорнийскую пожарную охрану, чтобы потом поехать в Сьерравиль по звонку какого-то напуганного бюргера, которому угрожали два типа. «Мы тебе жир-то растрясем!» – кричали они, тогда как Джейми в Бассетте задается вопросом…

– …закрыла ли Кейт Бьюкенен главный водопроводный кран, – сказал Лютер.

Кимми непонимающе моргала, глядя на него:

– Кейт Бьюкенен?

Между тем результат станет известен, только когда Джейми уже снова окажется в машине, потому что его переносная рация сломалась. Но, поскольку объем всех ремонтов уже теперь превышает месячный бюджет, это еще немного подождет.

– Она уехала в Пламас, к сестре.

– А главный водопроводный кран не закрыла?

Может, ему следовало бы уже прекратить играть в ясновидящего. Кейт могла позвонить в любой момент, и тогда бы у Кимми глаза вылезли из орбит. Но он не может побороть искушение проверить на прочность это новое прошлое. Уже из-за отпуска, который он хотя и собирался взять, но теперь уже не сможет им воспользоваться. Между тем он уже почти сожалел о том, что преподнес эту ложь Карлу. Если шериф сейчас плетется мимо дома Лютера, он может увидеть его личную машину, припаркованную на въезде, но якобы оставленную в Вэлли; и почему Лютер при всей спешке еще нашел время обрядиться в служебное обмундирование, тоже никак нельзя представить убедительно. Ничто не достоверно, кроме того, что его рассудок вышибло. Но тогда откуда он знает все, что произошло?

Минуточку – разве он это знает? Разве он не может вообразить, будто знает, что Такер после Гудиер-Бара должен к Инес Уэлборн? Дежавю так и устроены. Мозг играет с тобой шутки: ты вовсе не пережил то, что полагаешь, будто пережил, просто у тебя в височных долях мозга сидит ложное воспоминание, нейрохимическое схождение с рельс. Тем самым водопроводный кран Кейт Бьюкенен станет лакмусовой бумажкой. Только если она в самом деле позвонит, тогда он, значит, что-то предсказал.

Он берет себе кусочек орехово-бананового пирога.

Раздается звонок. Кимми бежит в централь, и Лютер слышит через открытую дверь, как она говорит:

– Конечно, Кейт, сейчас кто-нибудь поедет и посмотрит.

Затем он становится свидетелем, как она обзванивает по кругу всех, и Джейми соглашается посмотреть. Невероятно! Он проклятый прорицатель.

– И как прошел твой отпуск? – спрашивает Рут.

Уже опция сновидения лучится в новом блеске. Да, он видит сон. Все еще, все еще на ферме, пленник иллюзии. «Виртуальная реальность», – сказал Родригес. Сны вовсе не так непохожи. Или?.. Этим можно объяснить себе самую большую глупость, но тогда Родригес дал бы объяснение во сне, а приснившиеся объяснения – не объяснения, кроме того, все здесь ощущается очень реально.

Может, амнезия? Тупик. Амнезия объяснила бы отсутствие воспоминаний, но ведь воспоминания у него были. Только они не подходили к…

– Алло? Эй! Как прошел твой отпуск?

– Супер, – машинально сказал он. Его взгляд уткнулся в спину Такера, который как раз выходил из кабинета, и остановился на дверном проеме.

Рут скрестила руки:

– Погода была хорошая?

– Мм… Почти все время.

– Значит, ты отдохнул?

– Еще бы. – Он указал пальцем на ломтики пирога. – Хочешь? Вкусно. Очень вкусно, Кимми! – сказал он громче.

Та высунула голову из централи, зардевшись от похвалы. Но не успела приступить к деталям рецепта, как ее отвлек сигнал двери. Кто-то вошел в дежурку и направился к ее стойке. Рут воткнула большие пальцы за пояс.

– А ты, собственно, что здесь делаешь? – спросил Лютер, чтобы опередить ее дальнейшие вопросы.

– Мне надо отчет написать. Про вчерашний вечер, День труда, ну ты знаешь. Патрулировала до полуночи, а потом была слишком усталой. Теперь расскажи, где ты побывал?

Его чувство беспомощности достигло нового пика. Как будто он балансировал в темноте между двумя поставленными мышеловками. Где он был все это выпавшее время? На ферме он вряд ли мог пробыть все время своего отпуска. Или все же мог? Как-то просочился туда и по каким-то причинам, связанным с круглым помещением и мостиком, больше ничего о том не помнил? Он понимал, что пережил альтернативное прошлое, но как велики были отклонения? Он собирался пойти в отпуск, это верно, – в последний раз вздохнуть свободно перед тем, как ему на грудь нацепят звезду Карла, – но теперь этот план, не осуществившись, уже оказался позади. Куда бы он мог поехать? На верхней строчке списка его желаний стояло забуриться в Йосемитский национальный парк вдвоем с Честером, бывшим коллегой из Сакраменто.

– М-да, там еще довольно много снега, – сказал он наугад. – В основном мы зависали в панда-парках, на лазалках, в Черч-Боуле и на Сван-Слябе, но там, конечно, полно народу, и мы уже на третий день слиняли на Файв-Опен-Букс.

– О. Звучит круто.

– А водопады Вернон и Невада такие полноводные. Можешь себе представить, как там тает. Да, это было супер.

Голубые глаза Рут впивались ему прямо в мозг. Даже ее веснушки, казалось, уставились на него.

– А вы тут в порядке? – спросил он.

– Да-да! Но мне случалось выслушивать признания в убийстве, и они звучали более воодушевленно, чем твой рассказ про отпуск. Но, раз тебе понравилось, я пас. – Она направилась к двери. – А скажи-ка, что там за дело было вчера ночью в исследовательском комплексе? Карл говорит, у тебя был туда выезд.

У него чуть не вырвалось: «Из-за Пилар Гузман, ну ты знаешь». Но в последний момент он удержался на вираже. И ему пришлось бы повторить жалкую лживую историю, если бы не провидение в образе молодой анорексичного вида женщины в деловом костюме, которая вошла и огляделась так, будто не могла поверить, что на земле еще бывают такие места, как это.

– Шериф Мара? – спросила она, не обращаясь ни к кому конкретно.

– Шерифа сейчас нет, – сказал Лютер. – Могу я вам помочь?

Ее голова на тонкой птичьей шейке повернулась в его сторону, взгляд упал на шильдик с его именем.

– Помшерифа Опоку! Всегда интересно повстречать человека, который с открытыми глазами въезжает в стену. – Движением фехтовальщицы она выхватила визитную карточку и шлепнула ее на стол перед ним: – Луиза Тиллерман, Cole & Rosenfield. Я предлагаю вам во избежание крушения вашей карьеры выдать мне Джейрона Родригеса. Я хочу видеть его в полном здравии и в идеальном физическом состоянии за пределами этих стен и услышать от него только лучшие отзывы о его здешнем пребывании. Будут ли у вас с этим проблемы, помшерифа?

– Есть одна, – сказала Рут из дальнего угла.

Адвокатесса повернулась к ней и оглядела с нескрываемым высокомерием.

– Тогда вы должны обсудить ее с вашим начальством.

– Вот только мое начальство не объяснит мне, почему такая видная контора, как Cole & Rosenfield, позволяет такой недотраханной вороне гадить нам на стол.

– Рут, – вздохнул Лютер.

Мисс Тиллерман оскалила мелкие белые зубки под блестящими от слюны деснами:

– Да, оно не все может объяснить, госпожа офицер. А теперь подайте мне сюда мистера Родригеса. И со взбитыми сливками, пожалуйста. И сделайте это быстро, пока я не начала всерьез беспокоиться за вашу внешность.

Рут выглядела так, будто готовилась к новой атаке. Лютер одним взглядом заставил ее молчать. Он вышел в соседнее помещение, открыл камеру Родригеса и отступил на шаг в сторону:

– На выход из моей каталажки.

Родригес стряхнул соринку со своих брюк.

– И вам тоже доброго утра, помшерифа.

– Можно не расшаркиваться.

– Что, плохо спали?

– Не буду распространяться об этом перед вами. Выходите, ваша нянька за вами пришла.

Родригес усмехнулся и прошел мимо него. Перед зданием отделения он простер могучие руки и вдохнул холодный утренний воздух, наполненный озоном, цитрусовым ароматом хвойных деревьев и запекшимся снегом, который все еще покрывал вершины горного русла Юбы. Он вел себя так, будто вернулся с загородного отдыха. На другом берегу реки, за рыжим деревянным зданием кафе «Две реки», виднелся нос вертолета, вяло крутился его винт. В это время года площадка перед кафе была пустой, не считая пары припаркованных на краю машин, тем не менее обычно вертолеты садились на проходе за зданием суда. И в том, как эта машина тут расположилась, было что-то захватническое.

– Люблю это время суток, – сказал Родригес. – Чудесное утро, вы не находите, помшерифа?

– Это может быстро измениться.

– А что так злобно?

– Скройтесь с моих глаз, Джейрон. Если я вас застукаю на том, что вы растопчете хоть одну букашку, я обещаю вам такую же участь.

– Вы угрожаете моему клиенту, – констатировала Луиза Тиллерман.

– Нет, все в порядке. Прошу вас! – Родригес ощупал свежую корочку на своей царапине. Если Лютер ожидал, что прикрытие адвокатессы стимулирует его агрессивность, то он был разочарован. Великан приглушал свою брутальность и самодовольство племенного быка, излучая при этом тем более провокативное дружелюбие. – Мне очень жаль, если у нас есть какие-то расхождения взглядов, помшерифа. Я понимаю, что вы действуете по долгу службы. Вы ищете ответы. Иногда нам приходится жить, так и не получив их. – Он улыбнулся. – И это может вывести человека из себя, не правда ли? – В его глазах блеснула искра садизма. – Это порой сводит с ума.

«Еще одно слово…» – подумал Лютер.

– И что вы за птица? – сказала Рут, которая вместе с ними вышла из здания. – Прямо-таки странствующий проповедник.

– Не говорите с ними, – сказала Луиза Тиллерман.

– Да о чем говорить. – Родригес оскалил свою волчью пасть. – Желаю вам удачи, Лютер. Она вам может понадобиться.

Они молча смотрели, как вертолет поднимался над рекой, закладывал разворот и удалялся в сторону Сьерра-Вэлли. Мисс Тиллерман явно должна была завезти своего клиента на ферму, прежде чем улететь восвояси.

– Хотя я и не имею понятия, что здесь происходит, – сказала Рут, – но этот колокол бьет с силой отдачи в два идиота.

– Да что ты говоришь.

Она посмотрела на него сбоку:

– Значит, говоришь, ты был в Йосемитском национальном парке? Кажется, не так уж там круто было.

– Да круто, просто я устал как собака.

– Твой выезд вчера ночью?..

– Поздно вернулся, была пробка между горячим источником Фалес и озером Топаз. – Хорошо, что он знал местность. – А как только добрался до дома, поступил звонок из этого комплекса в Вэлли. Кому-то там угрожали. И я туда поехал и застукал Родригеса, как он с дубинкой уже шел на эту женщину, Пилар Гузман. – Он помедлил с продолжением в надежде, что Рут от него отстанет. – Якобы он хотел воспрепятствовать похищению фирменных секретов. Он шеф службы безопасности предприятия.

– И этот парень провел у нас ночь? С каких это пор так можно делать?

– Успокойся. Я сам тут оставался.

– Мы можем этим нажить себе неприятности.

– Боже мой, Рут. За одну-то ночь!

Она растопырила пальцы:

– Ну смотри, твое дело.

– Была полночь, конечно, я мог бы отвезти его в Грасс-Вэлли, но…

– Ты начальник и не должен давать мне отчет.

– Послушай, я… – Что было бы сейчас благоразумнее всего? – …хотел бы заехать домой, там у меня еще чемодан не распакован, я же там не был после выезда. Давай сегодня – может, в «Резиденции святого Чарльза» – поужинаем вместе? Как ты смотришь? – Желание попробовать на зуб, на что еще можно положиться в этом проклятом вчера? Кроме того, они все равно договорились, даже если Рут ничего не может об этом знать. Лучше, если он превратит свою растерянность в общительность, чем уйти с дороги перед всем миром, лишь бы никто не догадался, что с ним что-то не так.

– Конечно. – Рут отвела локон со лба. – С семи я свободна. – Она поднялась на несколько ступенек вверх к отделу шерифа, остановилась на верхней и повернулась к нему: – Когда, говоришь, ты доставил сюда Родригеса?

– В полночь.

– И после этого больше не заглядывал домой?

– Нет.

Ее брови сдвинулись. Казалось, она смотрит внутрь себя. Как человек, который роется в коробке, полной фотографий, ища что-то определенное.

– Ладно. Ах да, Робби иногда брал твою машину. Его вроде как нуждается в проверке, но теперь машина снова стоит у тебя перед домом. Ты ее наверняка видел.

– Я знаю, спасибо. – Черта с два он ее видел.

– Окей. Я через десять минут уйду.

– Хорошо.

– До вечера.

Он ждал, когда она скроется в здании. Осмотрелся. На что бы ни падал его взгляд, все светилось призрачной привычностью, поскольку альтернативное прошлое, казалось, существовало только в его голове. На флагштоке перед зданием суда дружно трепетали флаги Калифорнии и Соединенных Штатов. Как обычно, гаубицы по обе стороны двери пробуждали впечатление, будто неубитые пехотинцы охраняют округ Сьерра, защищая местных жителей и туристов от духов давно изгнанных индейцев модок и пайюте. Плакат, написанный цветными фломастерами, призывал к благотворительному маршу в пользу больных раком, а старый забор, сколоченный из старых лыж, в точности соответствовал его воспоминаниям.

Лютер зашагал. Ускоряющимся шагом прошел по мосту Дюрган, табличка на котором запрещала рыбачить с перил, увидел припаркованные на другом берегу желтые школьные автобусы. Перед террасой кафе «Две реки» трепетала ограждающая лента, в саду стоял газовый резервуар в форме подводной лодки, а рядом все еще громоздились лопаты для очистки от снега, доски, конусы для заграждения. Под ним бурлила речная вода цвета зеленого стекла. Река Дауни с шумом вливалась в Юбу, потоки неслись по гладко промытым, светящимся на солнце камням, устраивая водовороты и островки пены. Он слушал рассказы ручейков в недоступных скалистых массивах, которые сливались в реки и бурные потоки, в моря и океаны, поднимались паром в облака и грозовые тучи, проливались дождем, градом и снегом, в мороз и в оттепель, били пульсирующими каплями в камень, образуя новые ручейки. Видел парк, где сливались водотоки, состоявший из исторических чудовищ горнодобывающих машин, которые – темные и ржавые – громоздились рядом со столами для пикника. Некоторые столы были перевернуты для последней починки перед тем, как сюда хлынут толпы посетителей с началом сезона. Священные кулисы старых ельников. Прибрежная растительность взрывалась своей плодовитостью, пуская побеги на верхушках кленов и дубов, все вокруг цеплялось за жизнь. Он видел выгоревшие ребра веток вдоль береговой линии, перемежающиеся с камышами, пучки которых кланялись потоку, как толпы верующих, в постоянной опасности быть сорванными потоком воды. Самоутверждение природы беспримерно. Посреди реки кусты захватили отмель, Юба, закипая, набрасывалась на них, принужденная сузившимся руслом катиться вперед, в безучастную даль. Лютер смотрел на все это, и все отвечало представлению издевки, что его время – другое, чем то время, что обладало фундаментальной законностью и отсылало его воспоминания в царство голой фантазии.

Он шел вдоль фасадов Дикого Запада по главной улице. На дорожном щите рядом с информацией для туристов был изображен золотоискатель с решетом на фоне грубо намалеванной горной панорамы, солнце – словно апельсин, застрявший среди веток. Сколько лет он там торчит, анонсируя одни и те же шоу талантов и мероприятия благоденствия? Рядом с продуктовым магазином припаркованы все те же рефрижераторы, внутрь магазина заносят ящики с прохладительными напитками; владелица, загруженная до подбородка, умудряется помахать ему тремя пальцами, тогда как ее мать наблюдает за всем происходящим из тени веранды, во взгляде недоверие старости. Утренний воздух начинает прогреваться, обомшелые дубы бросают тени на освещенную солнцем улицу. За окнами галереи выставлено местное искусство, акварели и огромное фото: каноэ посреди горного озера; прибитая над закрытой дверью подкова обещает посетителям маленькое счастье. Рядом одна старая леди из Германии в то же время, что и вчера, открывает лавку сувениров, беспримерное собрание китча – чего стоит одно фарфоровое шествие местной фауны, в котором рядом с глазурованными белочками, утками и улитками затесался ангел. На покрывале, вязанном крючком, лежат смеющиеся керамические медведи, да они ли это? Когда Лютер приветствует немецкую леди, ему вдруг видится насмешка в мордах. Он ускоряет шаг, а они в своем остекленелом равнодушии таращатся ему вслед. Необработанная древесина театра Юбы еще темнее, чем обычно, напитанная ночным дождем; Бетти Джо и Фрэнк Ланг в «Любовных письмах» А. Р. Герни, в июле «Изгой-один. Звездные войны. Истории» и «Ла-Ла Ленд», «„Голливуд“ в Даунивиле» – привычные афиши.

Лютер уже почти бежит. Торопится мимо «Резиденции св. Чарльза», салуна, приветливого только ночью, а днем слепо застывшего кирпичного блока цвета засохшей крови. Он переходит по мосту Джерси, на Пирл-стрит, где склон становится круче, бетонные сваи подпирают здания, а одичавшие сады окаймляют Дауни, доходит до своего дома и видит на въезде две машины – свою «тойоту» и патрульную. Необычно, потому что свою машину он обычно загоняет в гараж, и в нем вдруг разом водворяется сокрушительная мысль. Он едва замечает, что мебель на веранде под навесом на колоннах стоит иначе, чем обычно, палисадник зарос не так буйно. Дрожащими пальцами он достает ключ, свой ключ – но разве это и ключ того человека, который здесь живет? Если это прошлое и если оно отличается от его прошлого, разве не должен он встретить тут самого себя и разве он не есть один и тот же? Очевидно, нет. Однако ключ поворачивается мягко, Лютер входит, задержав дыхание, в маленькую прихожую – так, словно закрадывается в чужой дом, – видит чемодан и нераспакованный рюкзак, стоящие под вешалкой, его чемодан, его рюкзак, без всякого сомнения. Это успокаивает и пугает одновременно. Это его вещи, но поставлены они туда кем-то другим. Претендует ли тот, другой, на его жизнь? Или, скорее, это он заявляет претензию на жизнь другого, кому принадлежит этот багаж и кто вернулся из путешествия, в которое Лютер никогда не отправлялся?

Но прежде всего… Где этот человек сейчас?

Он заглядывает в гостиную с открытой кухней. Отправляет взгляд вверх по лестнице на второй этаж. Подходит к опорной колонне перил, кладет ладонь на головку колонны и прислушивается.

– Эй! Кто-нибудь дома?

Его голос просачивается в тишину. Он крадучись возвращается в гостиную, включает свет. Только постепенно замечает некоторые перемены. Журналы лежат не так, как должны бы; книга на столике у дивана незнакома ему; полупустой стакан, который он не наполнял. На кресло брошена куртка, по размеру вроде его, но такой у него никогда не было. Он с тревогой смотрит на фотографии, стоящие на каминной полке, вернее, смотрит на их расположение, но его страшит не то, что какие-то, кажется, отсутствуют, а то, что добавлены те, каких никогда раньше не видел. Он осторожно подходит ближе, полный страха и желания их рассмотреть. Как долинный туман, в нем поднимается догадка, ядовитая и удушающая, требующая бежать, но он не может, идет тяжелыми ногами к рамкам и рамочкам. Внезапная волна дурноты заставляет стенки его желудка сжаться, когда же он последний раз ел? Замерев, он ищет большой портрет Джоди и нигде его не находит. Там, где он стоял, сосредоточены снимки меньшего формата, на одном Тами с чужой собакой, и Лютер не знает, когда и где это было снято. Его руки сжимают каминную полку. Он и сам на одной фотографии, в обществе Тами и этой собаки, добродушного золотого ретривера. Тами зарылась лицом в его шкуру песочного цвета, ей лет четырнадцать или пятнадцать. На другом снимке он, Джоди, Тами вместе с собакой на террасе у Дарлин, и он отпрянул, словно пуля попала ему в сердце, отшатнулся к подлокотнику дивана, потерял равновесие и упал на кожаную обивку, поднялся, уставился на камин, в то время как в нем поднимался ужас, потому что это было хуже пули, хуже смертельного страха в горящем наркопритоне, хуже всего, что он когда-либо переживал, – страшное доказательство его сумасшествия, даже еще хуже – что он очнулся из многолетнего безумия.

Потом он оторвался от этого вида, встал, бросился из комнаты, из дома – на улицу.

Скрип шин привел его в чувство. Рут таращилась на него из-за руля своей патрульной машины, насмерть испуганная. Его руки лежали на ее радиаторе, бампер уже коснулся его голеней. Чуть-чуть не хватило, чтобы сбить его.

– Тебя еще можно спасти? – спросила она, выходя. – Что ж ты выбегаешь на дорогу, как тарантулом ужаленный?

Он отступил. Повернулся, сделал шаг к дому, потом бесцельно в другую сторону. Его взгляд блуждал по кустам вдоль обочины дороги, по выщербленным камням стены, цепляясь за подробности его привычного, отнятого у него мира. Почувствовал у себя на плече ее крепкую хватку.

– Лютер! Что, черт возьми, такое с тобой?

Он смотрит в лицо Рут – и сквозь него. Фото…

– Кто-то у тебя дома? Тебе кто-то угрожает? Говори же, проклятье.

Этого фото не могло быть. Его не могло быть. Не могло.

– Окей, тогда иди в дом. Я отгоню машину в сторонку.

– Нет. – Он пытался дышать, преодолевая давление на его грудь. – Ни в коем случае.

– Что это значит – «ни в коем случае»?

– Я не пойду в дом.

Между бровями Рут пролегла складка нетерпения.

– И почему же, простите?

Он опустил голову, уперся костяшками пальцев в виски. Это раннее утро, полное ароматов. Он мог различить заплесневелую древесину и мох на прибрежных камнях, запах глины и нерестящейся рыбы. Все наполняло его тоской, тем более что он не мог сказать, что именно его так гнетет. Может, потому что для него потеряны свойства мира, который он хранил в самые мрачные дни, а теперь исторг.

– Я не знаю, – сказал он.

– Это малопродуктивно.

– Я просто весь полностью разобранный.

– Нет проблем. – Она скрестила руки поверх открытой водительской дверцы. – Все, что разобрано, снова встанет на свое место, как только я пну тебя как следует под зад, это я тебе обещаю. Но мне было бы предпочтительнее, если бы ты просто заговорил.

Ему был знаком этот тон, вызывающий, агрессивный. Но он слышал и ее неуверенность. Рут не признается, но как раз она-то полностью растеряна.

В его голове что-то прояснилось. «Я действителен. Я существую. Хотя бы это вне сомнений. Если даже у меня психоз, это было бы хотя и никудышное, но тем не менее понятное объяснение. Против этого можно что-то предпринять при помощи врачей и медикаментов. Или я стал частью процессов, для которых тоже должно быть понятное объяснение. Прежде всего надо выяснить, на что я еще могу положиться».

– Ты Рут Ундервуд, – сказал он.

– М-да. – Она подняла брови. – Теперь, когда ты это упомянул…

– Ты приехала пять лет назад из Монро, после скандала, в котором не была виновата.

– Расскажи мне что-нибудь новое.

– И ты не замужем.

– Я пытаюсь себя уговорить, что это не так уж и плохо.

– Ты дружишь с Мег Дэнс.

– Ну уж… – Черты ее лица расползлись и потом сложились в гримасу удивления. – А почему бы и нет, черт возьми. Тебе-то какое дело.

– Рут, – он сделал к ней шаг, – я только хочу знать, та ли ты, кого я знаю. Нет, погоди! Послушай, я… я должен тебе кое-что рассказать, и, вероятно, ты очень захочешь дать мне указания, поэтому я должен непременно знать, что со мной! Я должен знать, та ли ты личность, с которой я работаю уже пять лет!

Вся воинственность ушла из ее взгляда. Она открыла рот, но смогла только кивнуть.

– Зайдем? – предложил он.

– Уже не знаю, хочу ли я еще, – пробормотала она.

Лютер подавил смех: он получился бы у него слишком резким и еще больше уменьшил бы ее готовность.

– Не бойся, я не превратился в монстра. Я тот же, что и всегда.

– У тебя очень странный способ это показать.

– Возможно, я сошел с ума, Рут. Ты сама должна судить об этом. Я… – Отчаяние сдавливало ему горло. – Я покажу тебе одну фотографию, и тогда будет видно.

– Вообще-то ты знаешь, почему я здесь? – спросила она, и он запоздало начал этому удивляться. Маршрут ее патрулирования должен был увести ее в Аллегани, верно. Совсем в другую сторону. Рут оттолкнулась от машины. – Потому что хотела знать, все ли с тобой в порядке. Потому что ты уже перед этим был какой-то странный.

– И какой же я был?

– Подавленный и не в себе. На улице я столкнулась с Карлом, и о чем, ты думаешь, он меня попросил? Присмотреть за тобой. Потом ты мне впариваешь это шитое белыми нитками объяснение твоего выезда прошлой ночью, как будто мы забыли, что ты начальник и не должен передо мной отчитываться, но ты отчитался, словно так и надо. Кроме того, для меня загадка, что ты делал в Йосемити.

– Для меня тоже, – прошептал он.

– Ты хотел ехать в Канаду. На остров Ванкувер. Ты мне даже билет показывал, помнишь?

– Нет, запамятовал.

Он расскажет ей все, каждую мелочь.

– Я надеюсь, ты не поймешь меня неправильно, будто я веду за тобой слежку.

Внезапно он почувствовал облегчение. Это же Рут, живая и здоровая. Даже если она альтернативная Рут, но она – его Рут.

– Я пойду вперед, – сказал он. – Припаркуй машину.

Спустя две минуты она стояла в его гостиной. Лютер взял с каминной полки фото и сунул ей в руки:

– Кого ты здесь видишь?

– Тебя, Джоди, Тами и Луну.

– Ты не находишь здесь ничего необычного?

– А должна?

– Просто скажи.

– Хм. – Она охватила рамку обеими руками и изучала подробности. – Между вами полное согласие, я бы сказала. Но ведь так всегда и было.

– Согласие?

– Да.

* * *

Не было никакого согласия.

После одиннадцати лет экстремальной смены приливов и отливов распад их брака был бесспорным, и не оставалось ничего, кроме чемодана с барахлом, который Джоди собиралась забрать из дома в Даунивиле. Дом, который, оглядываясь назад, был просто последней опытной установкой для эксперимента. Тогда, в его деревенской простоте, он обозначал новое начало – приятное, без всякой роскоши, место, из которого сообща можно сделать нечто или от которого можно сообща сойти с ума. В 2007 году, когда Лютеру в неотложной операции доставали из ребер пулю, едва не убившую его, он был введен в состояние искусственной комы и очнулся, дезориентированный, на больничной койке, на краю которой сидели как мертвые Джоди и его дочь. Он увидел себя самого на простынях, как будто стоял в изножии этой койки, увидел мужчину, который силился дотянуться до сидящих обеими руками. Пахло дезинфекцией и накрахмаленным бельем, линолеумом и березовой пыльцой, которую ветер задувал через открытое окно, но все перекрывала удушающая нота – вонь распада.

Позднее ему объяснили, что это было околосмертное переживание, поскольку реально он очнулся лишь несколько часов спустя. В то время как живая Тами была вся обращена к нему, живая Джоди исполнилась гнева и холода, и это глубоко шокировало Лютера. Оставшись наедине с самим собой, подключенный к писклявой аппаратуре, пронизанный вливаниями и видящий себя как жертву обстоятельств, он вспоминал разное. Например, что он не мог рассчитывать на сочувствие семьи, если сам годами делал ее жертвой. Конечно, он должен был делать свою работу – но действительно ли так уж необходимо было каждый опасный выезд дополнять своим присутствием, что ему принесло повышение до начальника наркорозыска и руководителя всех возможных команд спецназа, но Джоди ввергало в постоянный страх?

Тогда они жили в Сакраменто. Какие бы обещания Лютер там ни должен был исполнить, они были даны раньше. В конце шестидесятых Дарлин, уроженка округа Сьерра, начинающая учительница в средней школе Лойолтона, во время поездки в Лас-Вегас познакомилась со студентом из Ганы по имени Ату Опоку, который как раз защищал диплом инженера-кораблестроителя. Ради него она покинула Сьерру. Лютер родился в Сан-Франциско, видел своего отца редко и потому не был особо впечатлен, когда Дарлин к его десятому дню рождения развелась. Ату вернулся в Гану, мать Лютера погрузилась в болото хандры и на его дне открыла некий ломбард, в котором можно было, сдав на хранение рассудок, обменять все горе на терпение и радость. С тех пор она уговаривала себя, что это был божественный план ей на благо, каким бы жестким он ни был. Лютер между тем не видел, как Божья милость воплощается в повседневности. В его глазах Дарлин так и блуждала во тьме, полная горечи, ведомая слепыми. Религия просто не работала на свету. Она расцветала во мраке. Он то и дело слышал, как мать плачет во сне, но теперь она благодарила Бога. К ней приехала в гости тетка из Сан-Франциско, тетка с Дикого Запада, как она смеясь говорила о себе, и рассказала Лютеру, который впитывал каждое ее слово, что, хотя там, в горах, не так уж и круто, мало чего происходит, только что владельца одного чудесного кафе в Лойолтоне постиг удар и теперь больше некуда пойти, но все равно там очень хорошо, и мужчины моют золото и носят ружья и ковбойские шляпы.

Лютер пошел к Дарлин и спросил, не хочет ли она открыть на Диком Западе кафе. Это было не столько предложение ребенка, рано одаренного предпринимательским даром, сколько цветистая романтика, но он был услышан. Сам Бог, полагал он, лопаясь от гордости, не додумался бы до такого предложения, но, когда они действительно приехали в Лойолтон и Дарлин открыла кафе «Вэлли», он услышал, как она благодарит за это Бога, и даже обиделся.

Вместе с тем он разглядел ту конструкцию, за которую она держалась. Он чувствовал ее печаль и знал, что развеять эту печаль было его задачей. Кафе процветало, но кто был ответственным за счастье его матери? Он. Как-то он должен был постараться сделать ее счастливой, как в фильмах, где рано созревшие дети сводили своих красивых, интеллигентных, по непонятным причинам одиноких родителей с другими красивыми, интеллигентными одиночками, тоже почему-то оставшимися без пары.

– Ты моя единственная опора, – говорила она, и он делал все, что мог: помогал в кафе, учился печь, обслуживал туристов, зубрил, приносил домой не самые лучшие, но разнообразные оценки, разносил газеты Sierra Booster и Mountain Messenger, со всеми был вежлив и предупредителен и внимательно ловил в глазах мужчин, когда говорил о своей матери, искру, предвещавшую контакт.

В конце концов контакт состоялся без его участия. Помшерифа из Пламаса, кофе в Лойолтоне, много кофе в Лойолтоне. Натан Левин – на вкус Лютера слишком волосатый, но Дарлин с этим, как видно, управилась – пробудил в нем увлечение профессией защитника закона. Лютер не мог наглядеться на униформу Натана, не мог наслушаться, когда Натан рассказывал о том, как прошел его день. Исполнение закона – разве он этого не знал? Разве он давно уже не упражнялся в том, чтобы брать ответственность на себя? Помогать – всегда и всюду – в этом было дело. «Заработаешь на этом не так много, – говорил Натан, – даже если продвинешься по службе, и есть тысяча возражений против этой профессии. Но ты можешь спасти кому-то жизнь. Ты можешь на что-то повлиять».

«Я должен на что-то влиять», – думал Лютер.

Как ни наслаждался он детством в Сьерре, оно казалось ему лишь данным взаймы за обещание оказывать поддержку всякому. Никогда не будет достаточно того, что он сделал. В итоге человек будет благодарить мифическое существо, и все-таки оно того стоило. Так он чувствовал, когда получал бакалавра в Калифорнийском университете по уголовному праву и исполнению наказания, когда стажером набирался опыта в департаменте шерифа в Сакраменто, был помощником, сержантом и руководителем патрульной службы, потом стал следователем и на обочине одного процесса об убийстве познакомился с ассистенткой прокурора, ясный взгляд которой очаровал его так же, как бездонные юридические познания. Джоди Крюгер имела немецкие корни, немецкое лицо – как она подчеркивала, свидетельство большой карьеры и тайное желание не делать эту карьеру. Когда она забеременела, они поженились. Немного спустя Лютер перешел к наркорозыску и тем самым к преследованию того сорта отребья, которое наслаждалось невообразимым богатством в гасиендах, охраняемых как крепость, и разрушало за это миллионы жизней. Среди всех инкубаторов мексиканского наркотеррора Калифорния выделялась особо – гончарный круг преступления, где наряду с веществами, которые делали человека зависимым, широко шла подпольная торговля оружием и людьми. Две трети метамфетаминов, которые потребляла Америка, попадали в здешние места, никогда не прерывался поток кокаина и героина, который прибывал из Тихуаны через Сан-Диего. В то время как картели пронизали все государственные институции своей родины до самой верхушки, им все труднее становилось сеять коррупцию по ту сторону границы. Соответственно, борьба велась жесткая, к тому же Калифорния благодаря своим огромным природным территориям была желанной областью разведения. Лютер поклялся не уступать ни пяди натиску картелей, обещал им ад на земле и объявил самого себя верховным дьяволом в этом деле – и его враги стали его бояться.

Джоди начала бояться известий.

Лютер раскрывал одну нарколабораторию за другой, выстраивал сотрудничество с мексиканскими следователями, требовал стопроцентной лояльности и стоял стеной за своих людей. Его методы никогда не нарушали закон напрямую, правда, растягивали его так, что вытерпеть это мог только тот, кто в решающий момент отвернется.

Джоди снились кошмары про мужчин со смущенными лицами, которые объявляли ее вдовой.

Политическое кредо было – борьба против наркотиков еще не совсем проиграна. А Джоди ее проиграла – борьбу за свой брак.

В больнице Лютер спрашивал себя, в какой момент ситуация опрокинулась. Не в то ли время, когда генеральный прокурор прикреплял на его униформу орден за особые заслуги? Он не мог сказать точно. Никогда он не чувствовал к своей жене и дочери ничего другого, кроме любви и глубочайшего долга оберегать их от всякого зла этого мира, но во что-то здесь явно закралась ошибка, ибо огонь спалил Джоди, как казалось, в пепел.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – сказала она однажды, когда они сидели в больничном кафетерии за напитками, так и не притронувшись к ним. В ее голосе больше не было ни холода, ни ярости, ни даже нотки обвинения. Она говорила с деловитостью, которая для Лютера была хуже, чем ее крик. – Ты спрашиваешь себя, не вставит ли тебя какой-нибудь сценарист в фильм про полицейских. В такой фильм, где полицейские бьются над одними и теми же проблемами. Ты не понимаешь, почему ты стал частью этого клише, но факт, что сама жизнь есть сумма всех клише. Сюда же входит и то, что я тебя покидаю, потому что самый последний наркодилер получает больше твоего времени, чем семья, и мы больше не хотим жить в страхе за тебя. Клише и то, что ты станешь одиноким волком, который не знает ничего, кроме своей работы. Это не оригинально, Лютер. Честно говоря, это даже жалко. – Уголки ее губ дрогнули. – Может, в этом состоит наше самое большое поражение: что мы пострадали от клише.

– Все будет лучше, – уверял он. – Я тебе обещаю.

– Что будет лучше? Сценарий?

– Я могу улучшиться.

– Ах, Лютер. Ты сам-то слышишь, что говоришь? Ты действительно думаешь, что дело только в тебе? – Джоди помотала головой. – Мы уже оба стали персонажами из мыльной оперы, ты этого не понимаешь? Я ведь тоже не невинна! Я хорошо училась, с отличием, все двери были мне открыты. И что? Я пошла на поводу у первого же гормонального выброса, чтобы отказаться от всех больших планов. Сколько женщин уже посрамили и себя, и свой мир – ходили в университет, рассуждали о равенстве возможностей, вкладывали деньги в свой карьерный старт, чтобы потом с воздушным поцелуем нырнуть в ту роль, которую для них задумали мужчины? Это мы идиотки в этой игре! Вы, может, и создали эти дурацкие правила, но мы-то могли их отменить, если бы действительно хотели. А вместо этого я сижу дома с дочерью, убираю, варю, жду моего мужа, и ведь так я и хотела. Ты и твои шустрые маленькие семенники – вы были превосходным оправданием тому, чтобы мне больше не пришлось напрягаться…

– Это несправедливо, – горько сказал он. – Несправедливо по отношению к Тами. Это пренебрежительно.

– Да, у нас было чудесное время, у нас чудесный ребенок, чудесный! – В глазах у нее стояли слезы. Эмоции облетали, как луковая шелуха. – Почему тогда это не ощущается как чудесное? Разве не пренебрежительно то, как мы обходимся друг с другом? Продолжаем липнуть друг к другу, хотя наши планы уже очевидно не сочетаются? Ты живешь твою жизнь, Лютер. Как и должен жить. Ты такой, какой есть. Я ни в чем тебя не упрекаю, ты на хорошем счету у людей. Если бы я требовала от тебя отказаться от твоей жизни – вот это было бы пренебрежительно! – Она сделала паузу, и твердость вернулась в ее взгляд. – Я решила снова работать в прокуратуре. Было ошибкой все забросить. У меня еще есть шанс. Будет время – и мы снова отдадим друг другу нашу жизнь.

– А Тами? У Тами ты спросила, что она об этом думает?

– А ты ее хоть раз спрашивал? – Она встала. – За последние восемь лет?

Тами, которая оказалась замечательной. В принципе, она ничего не делала. По крайней мере, ничего из того, что в кино делают маленькие кудрявые девочки, чтобы мама и папа опять оказались в объятиях друг друга. Просто было так, что Тами не выставляла никакого внутреннего вратаря: никого не отвергала, никого не обвиняла. Всякое объяснение выслушивала терпеливо и с выражением глубокого понимания, не делала никаких многомудрых предложений и не выставляла никаких требований. Странным образом она в силу этого стала чем-то вроде инстанции сфинкса, эхо-камерой, из которой банально и наглядно возвращалось то, что было произнесено туда театрально. Неужто все было и впрямь так плохо? Разве проблемы, казавшиеся заклинившими, нельзя было разрешить, если они не впечатляли восьмилетнюю девочку?

Джоди уехала в Лойолтон – уже с давних пор Кэмп-Дэвид их брака – и выковала с Дарлин и Натаном план. Задачей Дарлин должно было стать воздействие на Лютера, а Натан, хотя и на пенсии, но все еще подключенный, обязан был обсудить дело с Карлом Мара. Что из этого вышло, должно было коренным образом изменить жизнь Лютера во всех отношениях. Для лейтенанта он был слишком квалифицирован, кроме того, в Даунивиле они не могли платить ему столько, сколько он зарабатывал в Сакраменто. Он стал бы помшерифа, а не начальником над сотнями людей, которые следовали бы его приказу. «Но это, – объяснила ему Джоди, – была бы сделка: ты отказываешься от отдела наркотиков, я отказываюсь от работы в прокуратуре. Мы переезжаем в Сьерру, и, может, ты станешь однажды шерифом – в спокойном, способствующие гармонии районе, где наша дочь может расти без страха». Лютер переспал с этим одну ночь – и согласился.

* * *

Он знал Карла Мара, был знаком со свойствами и потребностями сельского населения, и многие люди в Сьерре знали его. Это помогло, когда они купили пустующий дом на Пирл-стрит. Следуя примеру Карла, он создал вокруг себя атмосферу доверия. К ним постоянно заглядывали люди, просто чтобы поздороваться и заверить его, что они рады его «возвращению домой». С девяностых годов департамент шерифа страдал от экономии – Лютер взялся за финансирование и выхлопотал более высокое государственное ассигнование. Он учредил фонд, чтобы улучшить доступ молодежи к спорту, стал тренером девичьей баскетбольной команды в Лойолтоне и в свободное время водил детей на руины старых поселков золотоискателей и к тайным местам, откуда – когда тебе навстречу из сырой почвы лесов уже дохнет ночь – можно было наблюдать лесных кошек и благородных оленей.

Проблема была в том, что наркотики делают человека зависимым. Не напрямую и следователи тоже подсаживаются на иглу. Кто годы своей жизни боролся с картелями и их пособниками, тот попадает в зависимость от смеси из адреналина, фрустрации и всегда новой, питающейся эндорфинами надежды, что все-таки сможешь как-нибудь победить в этой войне. Наркоманы, их мертвые еще при жизни глаза и разрушенные лица – от них уже не избавиться, и картелисты тоже не отпускали Лютера. Если Джоди надеялась на некий постепенный отход, ее ждало разочарование. В Сьерре, которую внезапно наводнили нелегальные плантации марихуаны, были счастливы иметь в своих рядах такого специалиста, как Лютер. И он бросался на каждый случай. Тот знаменитый покой, нарушаемый разве что собачьим лаем, покой, ради восстановления которого тебя выдергивают ночью из постели, был разве что фольклорной добавкой к преступлениям, которые по жестокости могли потягаться с городскими, как бы по-райски тут ни цвели дикие цветы и как ни красовались своим очарованием домики Дикого Запада. Так что виды на нормированный рабочий день разбивались каждый второй вечер.

Джоди продолжала надеяться. Вопреки всему зло в этой горной глуши, населенной тремя тысячами душ, все-таки было обозримо. Каждый взгляд из окна падал на деревья, а не на стены, по утрам тебя будил шум реки. Большинство того, что надо было улаживать, преследовало человека не день и ночь, марихуана там или нет. Они жили на острове посреди дремучего леса, где все-таки можно было обрести мир. Маленькие цельные миры Сьерры, крапины на карте, может, были не такие уж и цельные, скорее ярмарки спокойствия, но как таковые они работали в своей занавешенности на удивление ладно. Почему же не все протекало хорошо?

Потому что Сьерра подпала под ошибочную оценку: ее жизнь определяло не то, что они здесь нашли, а то, что привнес Лютер. А он привнес Сакраменто. Даже мелким правонарушениям он посвящал себя с одержимостью, как будто предстояло второй раз брать Пабло Эскобара. К этому добавлялось его убеждение, что лишь безупречное знание биотопа дает возможность его контролировать, с тем следствием, что самые отдаленные жители видели его чаще, чем собственная семья. Постепенно опытная установка Даунивиля рухнула, и снова он опомнился только тогда, когда его жена и дочь однажды вечером исчезли, а их платяные шкафы остались пустыми.

Лютер вскипел. Был как безумный. Ну что он опять сделал неправильно? Чего она от него хочет, в конце концов? Ради нее он бросил свою карьеру, уехал на край земли! И после такого она это сделала? Бросила его! Что же это такое? Заключительный акт его целенаправленного разрушения? И Тами, она не могла же так просто забрать Тами, почему они хотя бы не поговорили об этом?

Потому что он не слушал. Он знал это, и Джоди это знала. Она уехала с Тами назад в Сакраменто. Открыла новую главу и возможность разом покончить со всем. Прошли месяцы. Они встречались несколько раз и на этих печальных встречах пытались собрать осколки объяснений. Тами, которой было уже одиннадцать, могла навещать его по настроению и желанию. Как и раньше, она проявила поразительную понятливость, с которой отражала отношения родителей, вместо того чтобы их комментировать. Были наняты адвокаты. Считалось, что надо подготовить развод, к которому как-то не хотелось подходить. Лютер был против, но и Джоди, кажется, тормозила с последним шагом. Они замерли, как на фото из лучших времен: ничего не происходило, но чем дольше смотришь, тем лучше, казалось, были те времена. После того как никто из них не начал супружескую ссору, Лютер почувствовал, как в нем зарождается надежда. Разве он не изменился? Действительно изменился! Даже Джоди не могла этого не видеть. Что-то новое пробивалось между ними, сучилась какая-то нить, которую могло порвать любое неверное движение, и он чуть не задохнулся, когда однажды вечером в ее квартире на западном краю Сакраменто – Тами проводила выходные у Дарлин – у них неожиданно случился секс, невероятный и оглушительный, так что на обратном пути он едва мог различить, то ли он счастлив, то ли подавлен.

На следующий день она сообщила ему по телефону, что ей предложили работу с полной занятостью и перспективами роста. Хорошо оплачиваемую. Потом она заговорила о переезде в Лос-Анджелес, и Лютеру показалось, что он ослышался.

– Лос-Анджелес? Но это же триста миль отсюда.

– Я знаю. Я должна это сделать, Лютер. Мы живем в подвешенном состоянии. Что-то должно измениться.

– Я думал… я был уверен, что мы…

– Оставь это. Мы же остаемся семьей, ты можешь видеться с Тами когда угодно. Но если я упущу эту возможность…

– А я правда думал, что ты вернешься.

– Я не хочу никакого конца. Поверь мне. Но я хочу начала.

– Я тоже хочу начала. С тобой.

– Лютер, я не могу. Не так, как ты себе это представляешь.

Они слишком много предложений начинали со слова «я», так что о «мы» уже не могло идти речи. Он слышал только, что Джоди его бросает, и теперь это могло быть окончательно.

– Последняя ночь, Лютер… – Ее голос дотянулся до него через бездну. – Было так хорошо. Но я поняла, что это больше не действует. Сейчас нет. Этого недостаточно для нового начала. И это было, с другой стороны, слишком глубоко, чтобы так продолжаться… Ах, я даже не знаю.

Он ничего не сказал, слушал, как она дышит.

– Завтра я заберу Тами. На обратном пути заеду к тебе взять кое-какие вещи. Будешь дома, да? Пожалуйста, будь дома. Давай обо всем поговорим.

– Ты хочешь забрать вещи?

– Примерно чемодан. Я так думаю.

– Окей. Окей. Я дома.

* * *

Его не было дома.

Уговаривал себя, что не хочет стоять на пути ее амбиций, но правда гласила, что он, оглядываясь на их общую ночь, воспринимал ее как отравленный подарок. Лос-Анджелес? Забрать из дома свои вещи? Что это может значить, как не окончательный выезд? «Я не хочу никакого конца?» Класс! Если бы она не хотела конца, она не довела бы дело до этого. Но она именно это и сделала, и это его глубоко оскорбило. Годы их совместной жизни уплотнились в одну точку, в черную дыру, которая пожирала его изнутри. Их изголодавшиеся поцелуи, потная алчность позавчерашней ночи – чтобы потом оттолкнуть его, – да что ж такое? Все-таки он даст ей почувствовать свое разочарование.

Итак, он выехал по экстренному вызову в Келпайн, где надо было усмирить супружескую ссору как следует. Карл развернул его назад по рации: Джоди стоит с Тами перед его домом, и пусть он будет добр, черт возьми, доставить свою задницу на Пирл-стрит, в случае крайней необходимости Карл сам разберется с этим Келпайном… Но Лютер уперся.

Позднее в злости на себя самого он прокручивал одну и ту же мысль: что она была уже не так решительна, как в момент их телефонного разговора. Что это могло бы и сработать: она в Лос-Анджелесе, он в Даунивиле. Почему бы нет? Ничто не должно кончаться, но все требует начала. Каким сомнительным по сравнению с этим виделось его возмущение, какой пучеглазой казалась его гордость. Она ждала его на Пирл-стрит. Надеялась, что он ее остановит, пока ей не стало ясно, что он не намеревается возвращаться домой раньше ее исчезновения. Итак, она погрузила в свой «чероки» чемодан, в который не уложила ничего существенного, объяснила Тами, что отец занят, но шлет ей привет, поцелуи и всю свою любовь, поехала вниз по Пирл-стрит до шоссе, но, вместо того чтобы поехать через мост Джерси, она свернула – по причине, которая теперь навеки останется ее тайной, – влево, как будто хотела поехать в Сьерра-Вэлли. Там ей навстречу ехал могучий «петербильт 389».

Тягач превышал скорость и выехал на встречную полосу. Виляющий монстр девятиметровой длины, восьми тонн веса, 600 лошадиных сил, вырвался из-за поворота на выезде из городка и столкнулся в лоб с машиной Джоди. Удар был такой силы, такой оглушительный, что даже на другом конце города покупатели и продавцы выбежали из продуктовой лавки на улицу в страхе, что это взрыв газа. «Чероки» взлетел в воздух, перевернулся, и его отшвырнуло на фасад церкви методистов, где он разрушил крыльцо и перила, сорвал с петель створки дверей и разбил витрину с расписанием служб. Сверху упал горящий крест, стекла в окнах полопались, кроны деревьев закачались от ударной волны. Еще когда останки автомобиля отлетали от стены церкви, «петербильт» въехал дальше в припаркованные машины, пропахал палисадники, сбривая кусты и ограды, и оставил позади себя просеку уничтожения, пока его не остановил дуб, слишком старый и могучий, чтобы поддаться стальному гиганту.

Жизнь Джоди закончилась у стены из хрома. Тами осталась цела. Только у нее в воспоминаниях зияла пропасть, из которой временами нашептывал голос Джоди: «Папа тебе позвонит, радость моя. Не горюй. Сегодня же обязательно позвонит».

* * *

– Тогда ей было одиннадцать, – сказал Лютер и взял фото у Рут из рук. – А на этом снимке ей самое меньшее пятнадцать. Это не может быть фотографией, на которой я и Джоди снялись вместе с пятнадцатилетней Тами. Этот снимок – подделка.

Рут смерила его взглядом, и Лютер увидел ее с внезапной ясностью, как будто с его восприятия сняли фильтр. Ее острые морщинки в уголках рта и менее заметные морщинки, которые углубляются, только когда она смеется. Мелкая сеточка в уголках глаз, каждый отдельный волосок пушка на ее щеках и ее угловатая нижняя челюсть, контуры которой сбегают к слегка асимметричному подбородку. Кривой шрам, где начинается ее прямой нос, складка между бровями вразлет – эту складку не хочется видеть углубленной, – начинающая сохнуть кожа под веками, искры и текучесть во льду ее радужки, рельеф ее костей, каждая крохотная тень. Даже ее жилки и нервы, казалось, можно было разглядеть и проследить по сосудам ток крови. Он смотрел на Рут так, будто впервые видел ее, и не мог припомнить, была ли она хоть раз накрашенной, но если бы она красилась, то без труда попала бы на обложку журнала Vogue. Рут, его надежный тыл.

Что только с ним творится? Как будто часть его «Я» пытается сбежать в другое восприятие, визуальное соответствие свиста в лесу. Надо бы посоветоваться с психологом. Но что бы тот мог ему сказать такого, чего бы Лютер сам давно уже не знал? Ибо процесс расщепления ему знаком. В дни после гибели Джоди ему на глаза попадали схожим образом вещи, которые он никогда прежде не видел с такой остротой и интенсивностью, как будто реальность хотела заверить его в своей действительности, и вот теперь она тоже, кажется, старается представиться ему единственной, безальтернативной и неизменной.

– Ты во все это веришь?

Он ждал. Когда Рут наконец заговорила, ее голос звучал как заржавелый.

– Что значит «веришь»? Это так и есть.

– Нет. – Лютер не знал, что он должен ответить. Усталость легла ему на плечи. – Джоди погибла в 2010 году.

– Глупости. Здесь твоя дочь и твоя бывшая. А вот собака издохла – три месяца тому назад. Была большая драма!

– Рут, ты же знаешь историю моей жизни…

– И тебе тоже было бы полезно ее знать. Я имею в виду, ты мне многое рассказывал с тех пор, как мы знаем друг друга, и в большинстве случаев все сходится с тем, что ты как раз спустил со стапеля, но вот этого несчастного случая не было никогда.

– Как ты можешь быть так уверена?

Она уставилась на него.

– Я имею в виду, что ты приехала сюда только через два года после того, – добавил он. Детское замечание, как ему стало ясно тут же.

Рут не стала входить в подробности. Она подошла к каминной полке и разглядывала выставленные фотографии.

– Это что, игра, Лютер? Или я в телевизоре?

– Я выгляжу как любитель розыгрышей?

Она повернулась к нему:

– Нет, ты выглядишь хреново. – По ее взгляду он понял, что она приняла это: не то, что он сказал, а, пожалуй, то, что он принимает это всерьез. – Итак, что произошло в твоем отпуске?

– В отпуске? – В его мозгу во многих местах завертелись винты.

– У тебя было крушение. Так я это вижу. Ты весь всмятку, Лютер, и ты никогда в жизни не был в Йосемитском национальном парке. Ты хотел съездить на остров Ванкувер, на Викторию, а оттуда дальше в Тофино. – Ее рука качнулась в сторону прихожей: – Не разобрать ли нам твой багаж? Как ты думаешь, что мы там найдем? Экипировку для альпинизма? Я думаю, там вещи, которые берут с собой, когда едут на море и любуются китами.

Он отвернулся в сторону:

– Это не играет роли.

– Не играет роли? – Она закатила глаза. – Лютер! Что с тобой стряслось в этом твоем проклятом отпуске?

– Ничего.

– Но ведь должно же что-то…

– Я не был в отпуске! – Какая-то точечная боль возникла у него под левой бровью и пронзила до челюсти. – Я никуда не уезжал.

Рут вздохнула. Она прошла к одному из кресел и упала в него, перекинув ногу через подлокотник и качая ею.

– А скажи-ка, есть у тебя в доме кофе? Мне как раз надо.

Он помедлил.

– Не знаю, есть ли.

– Так посмотри. Свари мне. По возможности не впадая в паранойю по типу «моя кофейная машина семь лет назад попала под грузовик». Я вижу, вон она стоит. Это твоя.

«Не моя, – походя отметил он. – Это большая модель, такой же способ действия». Он пошел в открытую кухню, выдвинул ящик с капсулами и нашел их там, где им и полагалось быть. Несколько штук богатого кофеином сорта, насколько он помнил. Джоди пила крепкий кофе.

– Ристретто?

– Да что ты говоришь, мистер Клуни.

– Но ты же любишь ристретто?

– Да, я люблю. Я все та же глупая старая Рут, которую ты знаешь.

Он заложил в машину две капсулы, одну за другой, нажал на клавишу «долго» и стал слушать недовольное ворчание. И кофе полился в чашку, покрываясь золотисто-коричневой пенкой. По крайней мере, машина звучала как обычно. Он без слов поставил одну чашку перед Рут, а сам со второй опустился на краешек софы, как будто была опасность, что мебель может его сбросить. Рут опрокинула внутрь себя горячую жидкость и вытерла губы.

– Так, а теперь слушай. Допустим, твоя история соответствует действительности. Тогда ты, должно быть, был где-то в другом месте, чтобы ее пережить. Семь лет где-то в другом месте! И это еще не объясняет, как ты ее вообще смог пережить, но наплевать. Решающий пункт – что ты не был в другом месте. Ты был здесь! Ты был практически постоянно рядом со мной – или я была рядом с тобой, это как посмотреть, – итак, если смотреть иерархически, то я была рядом с тобой, неважно. Я знаю тебя уже пять лет, и все это время я видела тебя чаще, чем большинство других людей. Пока что ясно?

Во рту у него пересохло, несмотря на кофе. Если он сейчас начнет ставить вопросы о состоянии Джоди, он примет действительность Рут. Тогда от него окончательно ускользнет его прежняя жизнь. Что было бы равнозначно тому, что ускользнет его рассудок.

– Где она живет? – все-таки спросил он.

– Джоди? Обе живут в Сакраменто.

– Тами тоже?

Рут кивнула:

– Иногда, в выходные, она приезжает тебя навестить. Иногда она ночует у Дарлин и Натана.

– Тами никогда не жила в Лойолтоне?

– А с чего бы ей жить в Лойолтоне?

– В какую школу она ходит?

– В «Чартер-Хай», я думаю. Да, в «Чартер». Джоди ведь работает в городской управе.

– И что произошло с тех пор, как… – Он запнулся.

– С несчастного случая, которого не было? – Рут смотрела в свою пустую чашку. Потом вскинула голову и недоверчиво засмеялась. – Вот ведь сучье дерьмо, как это может быть. Я всерьез должна рассказывать тебе твою жизнь? Ты сам-то хоть понимаешь, насколько это абсурдно?

Его охватил гнев:

– А ты-то сама понимаешь, насколько это абсурдно для меня?

– Ну хорошо, хорошо. – Она развела руками. – Основное я знаю только от тебя. И немножко от Джоди, мы с ней, ну… – Ее пальцы сцепились в решетку. – Ну, ты же мой начальник, но мы доверяем друг другу. Джоди тоже доверяет мне, Тами тоже, я тут для всех как исповедник и стараюсь по возможности не умничать, а держать свои могучие мысли при себе. С тобой мне это не всегда удается. В тот день, когда она забрала чемодан, ты слинял, это верно, и она разозлилась. Из-за Тами, но также… Ну то есть втайне она рассчитывала на то, что ты ее уговоришь снова распаковать этот чемодан…

– Она хотела в Лос-Анджелес. Ведь она же хотела, нет?

– Частью хотела в Лос-Анджелес. Но она не была уверена.

– И потом?

– Потом радиотишина. Развод. Ты зарылся в работу и пытался не потерять еще и Тами. И тебе удалось. Когда-то волна схлынула, это было, кажется, когда Джоди вышла замуж…

– Джоди что?

– Вышла замуж. А ты как думал? Что она стала монахиней?

– И за кого же? – тускло спросил он.

– За типа из строительной компании. Но он никуда не годился, все развалилось.

Лютер сглотнул.

– А я?

– У тебя тоже что-то было с одной бабой из Пламаса. – Она убрала ногу с подлокотника. – А потом было с Джульеттой.

– С какой Джульеттой?

– Которая держала бар в «Резиденции святого Чарльза».

– Ты хочешь сказать, она и сейчас его держит?

– О господи! – рассердилась Рут. – Давай уж, пожалуйста, придерживаться моей версии, пока рассказываю я?

– Извини.

– Ну неважно. В принципе, все кончилось. С тех пор как Джоди одна, вы снова часто бываете вместе. Джульетта была не в восторге от этого и стала работать в одном сарае на побережье. – Ее взгляд просверлил его насквозь. – Вот так. А теперь уже я хочу знать, что произошло за твои последние сутки.

– Мы обнаружили мертвую.

– Мы?

Лютер запнулся. Воспоминания собрали серию картинок, из которых не получалось ни одного слова. Что-то пережало ему глотку, его охватила новая паника. С ужасающей быстротой здешний мир заявил свои претензии, тогда как жизнь, что была до сих пор, отодвинулась за непреодолимую границу. Нельзя было предъявить ни единого доказательства, что она когда-либо существовала. В один момент такая близкая, как будто достаточно было лишь разорвать поверхность иллюзии – и жизнь проступила бы весомо и надежно, в следующее мгновение она невозвратно пропадала. Вместо того чтобы аргументы рвались из него, ему приходилось их собирать и мобилизовывать, чтобы защитить поблекшую версию от более могущественной, лучистой. Что подумает Рут? Разумеется, она считает его сумасшедшим, в лучшем случае психом, а кем же еще? Какие же летучие годы в его мыслях.

Наконец, он заговорил. Каждое слово давалось ему с трудом, он упирался против всего этого потока, который мог сорвать его в пропасть, если он не устоит. Принять его означало бы сдаться. В одной из версий подстерегало безумие, но он еще не отрекся от старой. Итак, он начал с Пилар, застрявшей в сосне, изображал следственные действия на месте гибели и поиск следов, рассказывал о разбитом внедорожнике и о результатах вскрытия от Марианны. Постепенно он взял темп. Его пульс успокоился, ничто не выбивало его из колеи. Даже мелким подробностям он находил место и снова видел свою действительность четкой. Обрисовал утро, проецировал фильм в голову Рут – и фильм показывал, как они сидят в комнате Тами над кафе «Вэлли» у Дарлин и просматривают волнующую видеозапись. С каждой минутой его рассказ обретал все большую плотность: встреча с Хьюго ван Дэйком, с Джейроном Родригесом, моменты внутри сферы. Его ладони месили воздух, он видел, как зачарована Рут, но это совсем не означало, что она ему хоть капельку верит.

Наконец, он замолк, опустошенный своим рассказом. Довольно долго они сидели в молчании. На кухне включился холодильник. Слишком громко. «Надо бы позвонить в сервисную службу», – подумал Лютер, почти счастливый оттого, что холодильник показал себя лояльным к действительности. Он довольно долго производил свою вибрацию.

– Хорошо. – Рут сложила кончики пальцев вместе. – Если мы сейчас съездим наверх, к этой ферме, найдем ли мы там это шарообразное, сферическое помещение?

– Вот уж оно мне однозначно не привиделось.

– Если они нам его покажут.

– Ван Дэйк меня в некоторой степени провел по этому яйцу аккурат мимо желтка. Может, он думал, этого достаточно – похвастаться своим квантовым компьютером, но, если ты хочешь знать, они делают из него тайну, и Родригес мог хоть тысячу раз утверждать, что там у них самая нормальная опытная лаборатория виртуальной реальности. Но это не так. В этой сфере происходит что-то аномальное. Ты, кстати, довела это до точки.

– Я?

– Ты сказала, что это предбанник для поганой вечности.

– О. – Рут подняла брови. – Да, такое я могла сказать. Ну хорошо, эта – как ты ее называешь?..

– Сфера.

– Сфера. Знаешь что? Я тебе даже верю, что ты побывал в этой штуке.

Лютер молчал. Но это «но» в ее интонации от него не укрылось.

– Ты там кое-что пережил, и я думаю, это и послужило спусковым крючком для твоей фантазии.

– Я не фантазирую.

– И это тоже правда. Фантазия не входит в число твоих сильных сторон. На самом деле ты проявляешь очевидную нехватку тяги к игре, я думаю, Карл тебе в этом не уступает. Едва ли можно представить, что ты в одиночку изобрел бы разбойничий пистолет.

– Значит, ты мне веришь?

– Я думаю, они тебя на этой ферме перепрограммировали.

– То есть?

– Они имплантировали в тебя эту чепуху. В самый верхний твой этаж. Ложные воспоминания. – Она развела руками. – Было уже испытано и во Вьетнаме, и в Заливе. Промывка мозгов. После нее испытуемые чувствуют, что совершили бог знает какие подвиги, а при этом они просто сидели в комнате.

– «Маньчжурский кандидат»?

– Вот именно.

Он уставился на нее.

– По крайней мере, одну минуту я пробыл в этой сфере.

Рут помедлила. Потом произнесла с терапевтической осторожностью:

– Или, может быть, дольше, Лютер. Может, и неделю.

Его отпуск…

Было ужасно представить это. Было соблазнительно это представить. В его мыслях вились тысячи вопросов, вперед выбегало чудовищное, но оно манило обещанием объяснения, реконструируемого до самого дна фактов. Прежде всего оно освобождало Лютера от всякого безумия. В теории Рут он был жертвой эксперимента. Жутко и все-таки – как будто ему кто-то бросил спасительную веревку.

– Я не сумасшедший, – утвердительно сказал он.

– Разумеется, ты не сумасшедший. Они с тобой что-то сделали.

На основе необъятного знания, которое они, должно быть, собрали о нем. Немыслимо много знания. Язвительные взгляды Родригеса. Его злобные намеки…

– Что-то пошло не так, – пробормотал он. – Чтобы я догнал этого парня, когда он напал на Пилар, не могло быть частью их плана.

Родригес над ним насмехался и называл безумцем, но при этом лишь скрывал неуверенность.

– Он был сражен, когда я рассказал ему, что побывал в сфере. Я прямо видел, что с ним при этом творилось. Это навело его на мысль. – Побудило Лютера дать знать врагу, что на ферме с ним произошло нечто, единственно, чтобы увидеть его страдающим.

Если Рут права…

Разразилась гроза. Его разум восстал, вооружившись против возможности, что семь лет воспоминаний возникли благодаря голой манипуляции, как будто его мозг был жестким диском, который можно перезаписать заново, но что толку от этого? Еще неправдоподобнее было бы, если бы они инсценировали для него этот мир, в коварной одержимости деталями отказав в действии даже законам природы, вернули бы назад вчерашний день, оживили бы мертвых. Это значило бы, что все его друзья и коллеги с готовностью стали бы подручными надувательства: Рут, Карл, Пит, Кимми… Неосуществимая установка. Однако даже если бы это удалось, какой цели служила бы вся эта травестия?

Ты же сыщик. Расследуй это! Голое утверждение, что мертвые оказались живыми, не доказывает вообще ничего.

– Мне нужен номер Джоди, – сказал он.

– Он есть у тебя в телефоне.

Он взял мобильник, поискал ее по фамилии.

– Нету.

– Чепуха. Ты постоянно звонишь ей с твоего мобильника.

«С моего мобильника…»

– Вот именно, – прошептал он. – С моего мобильника.

Рут посмотрела на него непонимающе.

– Этот мобильник, – он предъявил ей его, как вещественное доказательство в суде, – был при мне, когда я вошел на ферму. До моего попадания в сферу. – От волнения он едва мог говорить. – Ты понимаешь? Тебе ясно, что это значит?

– Пока нет.

– Вот! – Лютер поднес телефон ей к лицу: буквы Д и К в списке телефонов. – Это доказывает, что та, другая, реальность по меньшей мере была! И в той реальности у меня не был сохранен номер Джоди. Потому что никакой Джоди там не существовало. Потому что Джоди…

– Меня это не убеждает. Ты просто стер ее номер.

– Зачем бы я его стирал?

– О боже. Лютер! Если они сделали это с тобой, во что я верю, то исчезнувший номер – самая маленькая из твоих проблем. Неужто ты не хочешь знать, почему это все произошло? Должно быть, ты вышел на след какого-то колоссального дела. Ты слишком близко подошел к кому-то. – Она продолжала говорить, но Лютер слушал ее вполуха.

– А у тебя есть номер Джоди?

– Что? Нет. Позвони в справочную. Она вернула себе девичью фамилию. Джоди Крюгер, Сакраменто.

Он уставился на дисплей. Его охватил невыразимый страх.

– Я подумал, я же еще не был наверху. В комнате Тами.

– Хорошо. – Она встала. – Давай пойдем посмотрим.

Дрожащими пальцами он сунул свой мобильник в карман. С усилием поднялся по лестнице по пятам за Рут, заглянул в спальню. Кровать аккуратно застелена, никаких изменений. В ванной флакон и тигель неизвестного происхождения среди предметов его гигиены. Он не стал присматриваться, помедлил. Вот комната Тами. Святая святых подростка, где тебе нечего делать, но что, если ее следы были стерты отсюда и комната уже служила другим целям? Но, когда он преодолел свой страх и вошел, комната предъявила ему еще более плотное свидетельство ее присутствия, чем было у него в памяти, и он тотчас понял почему. Потому что она не жила в Лойолтоне. Никогда не жила там. Всякий раз, когда приезжала в Сьерру, она жила у него. Весь облик комнаты цементировал новую действительность и на мгновение вдохнул в него неожиданное счастье. Всплыла мысль: что же, собственно, плохого жить в мире, где Джоди жива.

Тебе нельзя так думать! Принять ненормальное – это еще не создаст нормальность. Если ты сейчас дашь слабину, ты идиот на поводу у чьей-то чужой воли. Будь начеку!

«Не бывает двух реальностей, – воспротивился он. – Может, второй никогда и не было».

А что, если только вторая и была?

«Я здесь. Я дышу. Как же может быть, что этого мира нет?»

Наркотик. А про наркотик ты не подумал?

«Может, я в отрубе?»

Почему нет? Ты так никогда и не покидал сферу. Ты у них там под наркотиком. Ты все еще в наркотическом сне. Наркотический сон объясняет все неправдоподобные отклонения в пространстве и времени. Все возможно, но ничто не истинно.

«Мир, в котором Джоди жива, всего лишь мир».

Видишь? Как раз на этом они и спекулируют! Должно быть, они просто нажали кнопку «Джоди». Тобой так легко манипулировать. Вспомни про мобильник! Твой мобильник – доказательство противоположного.

«Было бы так просто все принять».

Не поддавайся! Мобильник – это доказательство. Существует две реальности. Родригес в этом косвенно признался.

«Но Джоди…»

Забудь на минутку про Джоди. Есть и другие доказательства.

«Какие?»

Ты знаешь точно. Мерл Грубер. Ее беспроводный телефон…

– Я знаю будущее.

– Ты знаешь что?

– Я знаю, что сейчас произойдет. – Он смотрел на нее. – Вещи, которые не может знать ни одна душа.

– Потому что ты оказался на один день впереди.

– Вот именно. Ты думаешь, что они промыли мне мозги. И что мир, про который я тебе рассказал, не существует вне моей фантазии.

Рут воткнула большой палец себе за пояс.

– Дальше.

– А если я тебе расскажу, что Такер найдет в саду Билли Боба Коули кошку Инес Уэлборн, как я сегодня уже предсказал?

– Ты просто угадал.

– Билли Боб станет утверждать, что это был несчастный случай.

– Тоже угадал.

– Такер найдет кошку еще сегодня днем. Помнишь, как я сказал Кимми, что Кейт Бьюкенен позвонит и попросит нас посмотреть, закрыла ли она у себя дома основной водопроводный кран? И минуту спустя Кейт позвонила. Такое я не мог предвидеть.

Рут открыла рот и снова его закрыла.

– Троя как раз сейчас вызовут в Сэттли. Из-за пьяного, который буянит в Кеш Сторе. Пит едет в кемпинг на перевале, где якобы произошла кража со взломом. Проверь все это. – Тут его понесло. – Или позвони Робби и спроси его, возится ли он еще с горящим мусорным контейнером – или уже едет в Сьерравиль из-за типов, которые угрожают людям. Один из них кричит им: «Мы тебе жир-то растрясем!» – когда он только что вернулся из закусочной. Этого тебе недостаточно? Днем по 911 поступит звонок от Мерл Грубер. Старушка живет выше Даунивиля в лесу. Будет слышно, как кто-то дышит в трубку, как лает собака, и потом связь оборвется. Поезжай туда, и ты обнаружишь, что Мерл жива-здорова и лежит-храпит на террасе, а ее внук играл с беспроводным телефоном и случайно нажал номер неотложки. Кроме того, в затруднение попали несколько купальщиц: кто-то украл их одежду, пока они плескались голые в Золотом озере, – кстати, эту работу ты с интересом была готова взять на себя.

– Фиг тебе. А как сыграют «Нью-Йоркские гиганты» в выходные?

Он был готов, но не настолько, чтобы поддаваться на провокации.

– Проверишь после, – сказал он. – Они забьют.

На этом она явно сломалась. Кошку еще можно было объяснить, главный водопроводный кран уже меньше. В ее взгляде была смесь надежды и страха: а вдруг он угадает и с другими прогнозами.

– Хорошо, тогда ты позвонишь сейчас Джоди. Чтобы наконец услышать ее голос.

В Лютере поднялась волна. Высокая, как башня. Вздыбила всю боль, которая осела на беспросветное дно, подняв ее на поверхность. Он достал мобильник. Тот, угловатый и строптивый, лежал на его ладони, сверкая враждебно черным дисплеем.

– И что же я ей скажу по прошествии семи лет?

– Скажи, мол, извини, что я вчера не позвонил.

Он нажал на кнопку включения. Еще пока он удивлялся, что телефон работает и из этой его реальности, экран загорелся, озарив мир его тоски, из которого не было выхода, и он уже должен был заговорить. Он попросил связать его с оператором и сам не узнал свой голос, когда называл имя Джоди, ее город… Улицу Рут не могла вспомнить, но в Сакраменто, должно быть, жила только одна Джоди Крюгер. Потом длинные гудки – пытка – три, четыре, пять…

– Привет. Это автоответчик Джоди Крюгер. Пожалуйста, оставьте сообщение, и хорошего вам дня.

Лютер отключил связь и уставился на Рут.

– Я же говорила. – Она пожала плечами. – А почему ты отключился?

– Там автоответчик, – сказал он шепотом.

– Может, и к лучшему: ты хотя бы привыкнешь к этой мысли. – Ее лоб омрачился. – Кстати, о твоем доме. Прошлой ночью мне пришлось ехать по Пирл-стрит. И в твоем доме горел свет. Я еще подумала: «Э, он вернулся». Но после всего, что ты рассказал, тебя тут не было.

Он кивнул, все еще слыша голос Джоди.

– В котором часу?

– Около часу, я думаю. Когда ты как раз арестовал Родригеса. Но если то был не ты, то кто же?

* * *

Тами после той аварии стала видеть во сне инфернальное кричащее существо, которому дала прозвище «черт безумия». С годами черт появлялся все реже; но всякий раз, когда она уже думала, что он оставил ее в покое, тот снова объявлялся. Лютер так и не раскрыл ей, кого она слышала. Джоди, как ему сказали, погибла, может быть, не сразу, ее крики еще доносились из обломков машины, когда подбежали люди, хотя она уже не могла чувствовать боли – в этом Марианна настойчиво заверяла его. И для Лютера не было сомнений, что в криках Джоди выражался просто ужас от банальности ее смерти: так внезапно, без перехода, быть вырванной из повествования ее жизни, все вплетенные в нее истории, все ее битвы, поражения, преодоления, понимания, продвижения вперед, хороший и болезненный опыт, чтобы наконец взглянуть на этот манящий ландшафт, полный значения и смысла – и шансов, конечно, – и тут этот чертов «петербильт 389».

Возможно, Джоди узнала, что ее поездка закончилась. Больше не будет нехоженых троп, только обморок, резкий, бессмысленный конец. Может, ее исчезающие мысли были о Тами; не о том, что Тами ее дочь, а о том, что она покидает свою дочь, так же как от нее самой отвернулся весь мир в момент ее смерти, чтобы дальше крутиться уже без нее. Может, у нее еще оставалось время на последнее сожаление о том, что не вернулась с порога назад, чтобы взять что-то из дома, или что раньше не поняла, что Лютер больше не придет, – что и сдвинуло отъезд ровно настолько, чтобы погибнуть здесь. Или, может, ни о чем таком она не подумала. Одни рефлексы. Голые химические процессы без всякого значения.

Или все-таки боль. Нестерпимая боль.

Принимая во внимание тогдашние обстоятельства, было еще удивительно, как это он не попал в руки виски Jack Daniels. По сей день Лютер спрашивал себя, что его тогда спасло. Может, он достаточно насмотрелся по арестантам окружной тюрьмы на то, какие последствия имеет маринад мозгов в высокопроцентном напитке. Весь его опыт пронизывало знание, что боль не становится меньше, когда пьешь, а меньше становится способность с ней справиться, и это казалось ему куда хуже, чем обломки в сердце. Страдание от голого страдания означало ад, вечное проклятие. И он остался сухим и действовал, как привык действовать с тех пор, как провидение послало ему тетю с Дикого Запада, которая подбила его заманить мать в Лойолтон. Он был сыщик. Еще и больший ужас ломался на принципах причинно-следственных связей и того, как ярко могут стоять у человека перед глазами картины.

Так же он функционировал и теперь. Джоди не погибла, в этом мире в снах Тами не свирепствовал «черт безумия», а это уже бесспорное улучшение. Было бы еще лучше, конечно, если бы все это было не просто его галлюцинацией, но и в этом отношении есть надежда – по крайней мере, он мог доказать, почти доказать, что мир в его голове, по крайней мере, существовал. Правда таилась в признаках, по большей части в ближайшем, чего ищешь.

Он подошел к делу методично: перетащил свой багаж из прихожей в гостиную, набрал на замке привычную комбинацию цифр. Одежда вывалилась ему навстречу, измятая, пропитанная потом, сложенная как попало. Пластиковый пакет, полный использованного нижнего белья, он опорожнил на пол. Разобрал кучу маек, рубашек, пуловеров, брюк, спортивных вещей – все было его собственное, за исключением пары частей, да и те казались ему знакомыми. Ясно, его вкус. Он сам их купил, или Джоди, Тами ему их подарили. Джульетта? Никаких воспоминаний, но он ведь не мог и вспомнить, как упаковывал в чемодан эти вещи. По крайней мере, отпуск состоялся. Лютер нашел доказательства морской рыбалки, туров слежки за китами, поездок на каяке, пачку ресторанных счетов: ресторан «Шхуна», «Бар устриц», «Волк в тумане»… Должно быть, он там был.

Он проверил ленты, наклеенные на ручки его багажа, – канадская авиакомпания. Его взгляд упал на куртку, брошенную на кресло, которая была не его и тем не менее его, – не была ли она на нем, когда он вернулся? Проверил карманы и достал посадочный талон, согласно которому его самолет прибыл вчера вечером в десять часов пять минут в Сакраменто. Время ожидания у багажного конвейера, дорога к парковке – если все сложить, он не мог оказаться в Даунивиле раньше половины первого.

Но если то был не ты, то кто же?

Он оглядел комнату с новым неуютным чувством. Кто-то здесь был. Чтобы доставить багаж? Кто был вместо него на острове Ванкувер? Ему требовались дополнительные подтверждения. Он схватился за мобильник, набрал номер Тами, но ответил незнакомый мужской голос.

– Мне нужно поговорить с Тами.

– Я не знаю никакой Тами.

– Тами Опоку. Я думал, это ее номер.

– К сожалению, нет. Не ее.

Разумеется, не ее. Она живет в Сакраменто, у нее другой провайдер. Это его укололо. Она должна быть для него в досягаемости всегда и всюду, но этот мир следовал своей собственной логике. Не драматизировать. Найти ее новый номер не составляло труда. Он по памяти набрал домашний номер телефона Дарлин и почувствовал облегчение, когда ему ответил Натан.

– Твоя мать заболталась у Уайтов. Только что ушла. Пристрастилась к коктейлю «голубой раззматазз», вот уж странно. Я понимаю – дети, подростки, да, но ты видел когда-нибудь, чтобы Дарлин пила «голубой раззматазз»? Холодный напиток из ледяной крошки и сладкой жижи, который считается экологическим продуктом из голубой малины. Тами его тоже любит.

– А у вас разве нет своего аппарата для коктейлей? – спросил Лютер.

– Сломался. А ты не знал? Я же тебе рассказывал, что он сломался. Или нет? Я тебе не рассказывал?

Рассказывал, Лютер вспомнил. В прошлом месяце эта прохладительная машина в «Вэлли-кафе Дарлин» испустила дух.

– Девочки ее сломали, – сказал Натан чуть ли не с удовольствием. – Мой недосмотр. Там циркуляционный насос, он больше не крутится, но, если ты меня спросишь, девочки с ним играли. И что-то, видать, сделали. Я-то вовсе не считаю, что надо пить такое. Но детвора его обожает. Так что мы, пожалуй, отдадим его в починку. Теперь, с наступлением лета. Поганая запчасть.

– А в остальном у вас все в порядке?

– Как всегда. Наступит хорошая погода – пойду на рыбалку. А она тебе срочно нужна? Позвони Уайтам. Если она уже не на пути домой. Такое тоже может быть. Никогда ведь не знаешь, когда они там настоятся и наговорятся. А я пока тут, в кафе, пока она не вернется. Может, она тебе перезвонит?

– Нет, я просто хотел узнать, все ли у вас в порядке.

– Очень хорошо.

– А Тами вам звонила?

– О, довольно давно. Уж не в феврале ли? А может, и в марте. Но довольно давно. А не ты ли говорил, что она приедет на выходные?

– Да. – Он это говорил? Явно. – Точно.

– Ну ясно. Это значит, скоро. Дарлин чего-то от тебя хотела. Раз уж ты на проводе. Что-то из-за баскетбольного турнира на следующей неделе. Лиза ее спросила…

– Лиза Вагнер?

– Да. Чего же она хотела? И хочет ли еще… Где-то у меня…

– Я могу тебе подсказать. Она хочет новых поступлений для школьной библиотеки.

– Нет, она хочет тебя в школьную библиотеку. – Натан засмеялся, почесываясь, как собака. – Среди романов о любви. О боже! В этом можешь не сомневаться.

– Я не пойду с ней обедать.

Натан все еще смеялся, когда Лютер уже закончил разговор. Из которого было понятно, что Тами больше не живет в Лойолтоне, а все остальное там по-старому. Что теперь? Снова прочесывать дом? Он стал прохаживаться.

Рут уже приступила к патрулированию. Они договорились, что все останется в тайне, в середине дня он появится в отделении и приступит к своим обязанностям заместителя Карла. Несмотря на ее неуверенность, не могло быть и речи о том, что она будет всерьез рассматривать возможность альтернативных миров. У Лютера будут более серьезные заботы, чем потерянный телефонный номер. Если повезет, его предсказания развеют ее сомнения. Все теперь зависело от того, насколько сильно пересекаются действительности. Поскольку случая Пилар Гузман не существовало, работа была сравнительно расслабленная, что давало ему время подумать над своей стратегией.

– Еще раз поехать на ферму, – это было предложение Рут. – Ведь именно там теперь корни всего несчастья.

– Сферу они нам вряд ли покажут.

– А почему нет?

– А с чего они должны? Даже если, кто хотел бы судить, что это за штука и на что она способна? У нас нет оснований. И ни за что на свете Карл не выдаст на основании фактов ордер на обыск. Я должен радоваться, если «Нордвиск» не подаст жалобу, кроме того, я не хочу еще раз оказаться в дураках.

– Итак, что же делать?

– Брать змею за голову. Хьюго ван Дэйк, Эльмар Нордвиск.

– Ты хочешь в Пало-Альто?

– Если я там не найду ответов, то больше нигде не найду.

– Почему они должны с тобой разговаривать? Родригес ведь уже рассказал им свою версию.

– Из этого и исходить.

– Ты в ней имеешь не лучший образ.

– Родригес имеет какое-то отношение к процессам, о которых его начальство, возможно, ничего не знает. А мой образ склонит голову и скажет, мол, сожалею обо всем происшедшем, и теперь у меня есть несколько вопросов. И знаешь что? На спор, они заинтересованы в этом разговоре не меньше, чем я. Потому что они не знают, что именно происходит в их комнате ужасов. Информация в обмен на информацию.

И важнейшую фигуру в этой игре зовут Пилар Гузман.

Найти ее надо в первую очередь. Однако Лютер снова терпел фиаско с ее автоответчиком, и, когда он звонил в «Нордвиск» в Пало-Альто и называл свое имя и должность, ему всегда коротко отвечали, что Пилар не появлялась.

– Может быть, она на ферме? В Сьерре?

– Минутку… Нет. Никаких сообщений о ее местонахождении. Могу я еще быть вам чем-то полезной?

– Да, если соедините меня с Хьюго ван Дэйком.

– Ох, опять неудача. Хьюго ожидается только во второй половине дня.

– Тогда с Эльмаром Нордвиском.

– Я попытаюсь. Минутку, сэр.

Неприятно знакомый голос, который он слышит затем, гасит его ожидания еще раз.

Он переходит в наступление:

– Можете быть уверены, он захочет со мной говорить.

– Может быть. Если он узнает, о чем пойдет речь.

– Это секретное дело.

На Кэти Риман, как и следовало ожидать, это не произвело впечатления.

– Вы звоните с обычного мобильного номера. Если вашему офису есть о чем говорить с Эльмаром, это должно идти официальным путем.

– Но это и есть официальный путь.

– Как я могу быть уверена, что вы…

– Если вы позвоните на централь и пробьетесь ко мне. Тогда мы снова окажемся там, где мы сейчас, но дело не в этом. Я знаю, что люди прибегают к самым прожженным идеям, подлые типы выдают себя за шерифов, чтобы пробиться к вам в святая святых, давайте оставим это позади. После этого я хотел бы поговорить с вашим боссом. В моем округе у «Нордвиска» есть исследовательский комплекс – это я вам говорю только для того, чтобы вам не пришлось мне указывать на границы моей служебной компетенции.

Кэти Риман немного помолчала, занимаясь новым направлением. Его позабавило то, что он знал эту манеру поведения. «Ты никогда со мной не говорила, – подумал он. – А я с тобой говорил».

– Вы знакомы с Эльмаром лично? – ледяным тоном спросила она.

– Это лежит в области возможного.

– Да или нет?

– Зависит от того, как быстро досье Cole & Rosenfield окажется на его письменном столе.

– Помшерифа, – вздохнула она, – вы сильно облегчили бы мою работу, если бы перестали вещать как дельфийский оракул.

– Хорошо. Облегчите и вы мне мою.

– Я смотрю, что можно сделать.

Он нервно выжидал минуты на трубке, затем ее голос вновь охладил его слуховой проход.

– Вас устроит пообедать с Эльмаром завтра?

Он едва не онемел. Это было больше, чем он ожидал. Вместе с тем он почувствовал мрачную удовлетворенность. Если Эльмар Нордвиск хочет встретиться с ним за ланчем, то он, должно быть, очень заинтересован.

– Завтра мне подходит. Где?

– В Пало-Альто. Будьте без четверти двенадцать у главного входа.

Телефон обжигал ему руку, его щеки горели, сердце билось, как у потерпевшего кораблекрушение и увидевшего вдали землю. Преждевременная эйфория, но он чувствовал себя так, будто изрядно приблизился к объяснению своей ситуации уже одной только перспективой разговора. Каким будет мир после их встречи? Какие новые бездны ему откроются? Внезапно он осознал, как однобоко до сих пор спрашивал, а именно: какой аномалии он был обязан своим присутствием здесь. Но может быть, направление вопроса было неверным. Может быть, ему следовало бы спросить, что попало в этот мир вместе с ним? Не он ли был аномалией?

В голове у него все путалось. Он глянул на часы. В переводе на здешнее время – одиннадцать. Лучше поехать в отделение. На письменном столе Карла скопилась уже стопка бумаг, а он должен был подготовиться к завтрашнему, и ему неотложно требовалась корректировка. Флуктуации между уровнями реальности могли касаться и «Нордвиска». Он позвонил на централь.

– Кимми, я буду через четверть часа. Свяжись с Фиббсом, пусть составит досье, да быстро. Все о фирме «Нордвиск» в Пало-Альто.

– «Норд-ви-ви…» – записывала Кимми вслух. – «…викс»?

– «…Виск». Основной упор на следующие персоны: Эльмар Нордвиск, Хьюго ван Дэйк, Пилар Гузман, пишется через «з», Элинор Бендер и шеф службы безопасности Джейрон Родригес.

– Какое совпадение.

– Совпадение?

– Да, потому что так звали человека, который был здесь у нас. Именно так.

– Какой еще человек, кто здесь был, Кимми?

– Который с тобой… прошлой ночью…

– А, да. Тот самый, да.

Момент тишины.

– Я, кстати, уже так и думала. Хорошо, я сварю кофе и позвоню Фиббсу.

– Наоборот, пожалуйста.

– Когда Фиббс должен прийти?

– Не должен вообще. Я съезжу к нему. Скажи ему, я встречусь с ним между двумя и тремя на том поле марихуаны за Юрекой, которое на прошлой неделе открыл Такер. Пока.

Он отключился, машинально схватился за чужую куртку, остановился. Отбросил ее назад на спинку кресла и прикусил нижнюю губу. Что-то в ней звякнуло. Тихо и знакомо. Это звяканье внушило страх еще до того, как он осознал почему. Он сунул руку в левый, потом в правый карман. Нащупал ключ на брелоке. Достал, взял свой собственный ключ и сравнил их. Они были одинаковые.

* * *

К полудню небо очистилось от последних перистых облаков, стало чисто-синим, слегка бледнея к зениту. Руки Рут лежали на руле рядом, ее темные очки погружали местность в коричневый свет. На тыльных сторонах ладоней вились вены. Она пыталась не присматриваться, но присматривалась тем пристальнее. Они всегда так выступали? Чем дольше она на них смотрела, тем больше они казались ей червями, насосавшимися крови и зажатыми среди косточек и жил, и только тугая пленка кожи не давали им двинуться и уползти. Поверхность костяшек морщилась, как старые яблоки. Противно. А это все – веснушки, а не старческие пятна? Как узнать? Может, по тому, что еще недавно их там не было. Новые крохотные родинки тоже устроили рандеву, целый строй их она недавно обнаружила сбоку на шее и спросила себя, какой цели могут служить эти новички, кроме как гадить тебе своим видом. «Должно быть, от жары, – подумала она. – От нее разбухает кровь. Хотя какая уж там жара здесь, в Сьерре. Они тут понятия не имеют о настоящей-то жаре».

«Ты приехала сюда пять лет назад из Монро, после скандала, в котором не была виновата».

Монро, Теннесси. Вот где было жарко! Спасибо Лютеру, выручил ее оттуда.

Однако это воспоминание помогло ей понять его. Есть разница – зубами и когтями защищать свое хрупкое самосознание или смотреть, как оно рушится, и предстать голым и беззащитным произволу судьбы. Когда всякая дистанция растаяла и все границы перейдены, воздуха больше не хватает для дыхания, бессилие и ярость наложены на все, как фильтр, вот тогда – чужой всему миру – ты понимаешь, что такое одиночество, и Лютер, должно быть, чувствует себя теперь ужасно одиноким. Изолированный острый разум, который настаивает на его праве на неприкосновенность, тогда как извне на него обрушивается что-то чудовищное, овладевает им и начинает изменять его против его воли.

«Если посмотреть в ускоренной промотке, как мы стареем, – думает она, – иначе и быть не может. Нам приходится с воплями сходить с ума. С каждой минутой мы изменяемся, не в силах воспрепятствовать этому. Ежесекундно что-то у нас отнимается, а дается нам только то, что мы себе сами заберем. Может, Уиллард Бендьекер в своем тупом провинциальном черепе чувствовал нечто похожее. Может, он убил Алисию, потому что боялся смерти, как и многие мужчины на юге, юношеская непобедимость которых загоняет их в веру, что мир в любой момент с готовностью поддастся им, а потом ущербная действительность перерастает их на голову. Воспитанные „настоящими парнями“, они видят себя исчезающими в офисах, в креслах перед телевизором, в спальнях и детских комнатах. Может, Уиллард думал, что должен взять себе то, что ему недодали, иначе его жизнь потеряет всякий смысл, тем более что он был бесплодным.

Но это не так, и доказательство он нашел в ванной. Пустая, но несомненная, сохраняющая форму упакованного предмета оболочка, которую Алисия легкомысленно бросила в мусорное ведро сверху. Последовавшая ссора развязала руки, как и следовало ожидать, самым жалким демонам Уилларда, но осталась бы в стенах дома, если бы душная августовская ночь не повлекла за собой другие душные ночи, в которые Рут и Алисия И когда Уиллард утомился бить, а его жена уже неспособна была отбиваться, она нанесла ему последний свинг как раз устно: „Глупый беспомощный Уиллард“.

Глупая болтливая Алисия…

* * *

Монро, этот душный инкубатор. Слишком много вызовов, опустошающих отделение шерифа. Каждый всегда начеку. Рут, которая, вообще-то, должна была нести патрульную службу, сидела на приеме в этом отстойнике, куда стекается все местное дерьмо. Раздражение висело в воздухе, трение друг о друга электризовало поля, начиналось безумие. Земля простерлась как поверженная. Хоть бы какая-нибудь темная полоска на горизонте. Любая капля выгорает на небе, так и не успев коснуться земли, но что-то же должно разрядиться – и разряжается.

Рут выходит на веранду. Жара облепляет ее, как каша.

Он идет ей навстречу по пыльной душной улице и кажется при этом таким бессильным и лишенным всякой энергии, будто его занесло на ту грань допустимой нагрузки, когда он способен тащить за собой лишь собственную тень. Высоко над ним маленькое белое солнце глядит с оловянного неба как все выжигающее око.

– Привет, Уиллард.

– Привет. У нас там есть хоть что-нибудь холодненькое?

– Холодный чай. Вода. Кола. Возьми сам, мне надо на пост.

Что внутри, что снаружи, нет никаких температурных зон в это лето.

Он тащится за ней. Смотрит на холодильник, тогда как Рут уходит на пульт, в помещение с экранами и звонками тревоги, делает там пометки. Когда она поднимает голову, он стоит в дверном проеме. Невскрытая кола у него в руке, по стенке бутылки сползает тонкая пластинка льда.

– Я все знаю, – сказал он.

– Что ты знаешь?

– Про тебя и Алисию. Я знаю,

Поскольку на это нет ответа, она просто спрашивает его:

– Откуда ты знаешь?

– Алисия мне рассказала.

– Рассказала. Зачем?

– Все нормально, Рут. – Он подошел ближе. – Я не сержусь. Правда нет. Это же хорошо – иметь такое, это хорошо, если мы… – Он остановился вплотную перед ней. – Я имею в виду, почему бы нет? – Язвительная улыбочка искривила его черты.

– Уиллард, я не могу тебе сказать, что сожалею об этом. Разбирайся с Алисией. Мое дело сторона.

– Мы разобрались.

– Ах, да?

– Это – как раз другая модель.

Теперь она могла чувствовать его дыхание, в нем алкоголь и какая-то гнилая примесь, исходящая из желудка, как будто ему там что-то не пошло. В следующий момент она почувствовала его губы на своих. Это было так неожиданно, что ее руки на мгновение зависли в воздухе с растопыренными пальцами.

– Поаккуратнее, Уиллард. Что такое?

– Все нормально. – Он отбросил бутылку на пол. Его правая рука впилась в ее зад и прижала ее таз к своему. Он снова попытался поцеловать ее.

– Уиллард…

– Все нормально. – Он вогнал левую руку ей между ног. – Никто не узнает. Только мы трое.

– Эй! – Рут уперлась кулаками ему в плечи, отталкивая его. – Ты совсем, что ли? «Мы трое»?

– Но…

Она оттолкнула его.

– «Мы трое», придурок ты больной?

Он казался таким обиженным и беспомощным – как ребенок, которому объяснили, что его присутствие в кругу других детей нежелательно.

– Я думал, тебе это надо, – устало сказал он. –  – ну и ладно, я согласен. Но почему не со мной?

Она растерянно пыталась нащупать край стола. Просто не могла поверить. Разумеется, она размышляла о том, как среагировал бы Уиллард, если бы узнал, но на такое она уж никак не рассчитывала.

– Мне тебя не хочется, – сказала она.

– – Он огляделся, потер указательным пальцем под носом, как делают, чтобы не чихнуть. – Значит, я в дураках. Ты трахаешься по соседям, а я для тебя слишком плох?

– Я не трахаюсь по соседям!

– Тебе, видать, нравится. – Его язык искал что-то между щекой и зубами, потом он расплылся в улыбке: – Но ты же не знаешь, каков я в этом деле.

Рут отпрянула. Ее правая рука потянулась к бедру, но она не носила при себе оружие, когда сидела на телефоне.

– Уиллард, давай поговорим об этом спокойно.

– А мы что делаем?

– Ты должен привести в порядок свой брак.

– А я что делаю? Я приведу в порядок все. – Он сделал к ней быстрый шаг. – Тебе понравится.

Столкнулся с ней. Уиллард. Ее многолетний коллега. Шумный, горячий, мачо, с которым приходилось мириться, чтобы дружить с Алисией, но он правда был надежным, готовым прийти на помощь, никогда не ворчал, если менялся график дежурств, и всегда был на месте, если требовался. Все это показалось Рут настолько непонятным, что она все еще считала недоразумением, вопреки предостережениям Алисии, что ее муж якобы не держит себя в руках, и она упустила решающий шанс покончить со всем этим. Лоб Уилларда метнулся вперед и сломал ей переносицу. Но она еще не успела поднять руки для защиты, как он нанес ей удар в солнечное сплетение, от которого она скорчилась, захрипела, закашлялась, и у нее было такое чувство, что она выкашливает свои внутренности. Увидела, что на пол капает ее кровь. Потом и сама лежала на полу, закрыв голову локтями от барабанного огня его ударов. Он расстегнул ее ремень, сорвал с нее брюки. Рут воспользовалась моментом и нанесла удар ему в висок, от которого он зашатался, но получила за это несколько ударов в желудок и выплюнула желчь. В полубеспамятстве пыталась уползти. Он кричал и ярился над ней, сорвал с нее одежду, разорвал трусы, грузно лег на нее, и Рут знала: если она сейчас это допустит, то уже никогда не отмоется от него, не отделается за весь остаток своей жизни, вышедшей из колеи.

Она растопырила указательный и средний пальцы и ткнула его в глаза.

Уиллард взвыл и скатился с нее.

Рут добавила, она била его правым кулаком по лицу, слышала его рев и увидела его поднятый кулак. Занесенный высоко над ней, он сосредоточил в себе всю грубость и силу, на какую Уиллард был способен, и, медленно вращаясь, приходил в позицию. Дело было не в том, что натворит этот удар. Дело было не в том, что ей нечего было ему противопоставить. Она была сильная, мускулистая, никто бы добровольно не сразился с Рут Ундервуд, но сейчас она была полунагая, совершенно обессиленная женщина, почти без сознания.

Последним усилием воли она высвободила свою левую руку. Ее пальцы нащупали рукоять его оружия. Она выдернула его из кобуры, и пистолет, как подельник, прильнул к ладони Рут, палец лег на курок.

Она выстрелила.

В глазах Уилларда появилось выражение испуга, и потом они остекленели. Он как-то неохотно откинулся набок и тяжело задышал. Одежда у него под мышкой намокла от смеси пота и крови. Рут, часто дыша, осталась лежать, повернув голову так, чтобы видеть его. Было очевидно, что от Уилларда Бендьекера больше не исходило никакой угрозы. Она со стоном поднялась, привела свою растрепанную одежду в относительный порядок, увидела валявшуюся на полу бутылку колы под опрокинутым стулом.

Немного подумала, не ударить ли ею ему по голове.

Мысленно сделала это.

И потом вызвала скорую помощь.

* * *

Может, ей надо было бы остаться и дать всему произойти.

Уилларда починили и для начала отстранили от должности. Наверное, она проворчала ему что-то язвительное насчет наказания, но как раз Алисия со слезами уговаривала Рут отказаться от обвинения, тогда и Уиллард от него откажется. Каждый биотоп улаживает дела по своему разумению. Из департамента шерифа дошло, что судебный порядок перед ними открыт, если они смогут ответить перед Богом и налогоплательщиками, принеся дурную славу органам. Рут смотрела на это еще и по-другому. Судебный процесс мог бы нанести вред ее репутации. злоупотребившая доверием коллеги и  в то время, когда он с самопожертвованием исполнял свой долг, – это сулило прогон сквозь строй со шпицрутенами! То из ее достоинства, что не испарилось в зное того августовского дня, она потеряла бы в зале суда без перспективы реабилитации. Память народа – это сточная яма. Ей было бы обеспечено вялое сочувствие, но и непримиримая ненависть.

После того как никто ей напрямую не посоветовал заявить себя в качестве потерпевшей, решающее слово осталось за ее внутренним голосом. Огонь мщения в ней отгорел, что бы ей дало совсем доконать Уилларда? Мысленно она его и без того уже погубила. После этого случая он превратился в такое ничтожество, что даже не стоило усилий раздавить его под каблуком. Сохранит ли он работу? На это ей было плевать. Для Алисии важнее всего было, чтобы дело не дошло до пересудов, кроме того, она не  и никогда ею не была. Сообщая эту удивительную позицию Рут, она смотрела на носки своих туфель, но и это тоже больше не играло роли. Пусть теперь сама разбирается со своим кретином.

Правда, то, что они замели под ковер, вспучивалось под ним. Чем меньше было документальных подтверждений, тем пышнее расцветали слухи. Они бежали впереди Рут, словно группа радостных герольдов-вестников. Несколько раз ее кандидатура была отвергнута, пока помшерифа Сьерры не убедил своего начальника, что кандидатура правильная. Когда она однажды набралась мужества рассказать Лютеру эту историю во всех отвратительных подробностях, он ей внезапно рассказал свою, и корни обеих историй переплелись.

С тех пор не было такого случая, чтобы он был не за нее. И не будет такого случая, клялась она себе, в котором она была бы не за него, что бы он ни сказал или ни сделал. Даже если он станет утверждать, что прилетел с Марса.

* * *

В Сьерра-сити она припарковалась рядом с окружным маркетом. Длинная деревянная скамья с облупившейся краской на веранде была населена туристами, которые сложили свои рюкзаки перед примыкающей к маркету почтой и пили пиво. В их заросших бородами лицах было что-то сектантское, а единственная среди них женщина носила майку без рукавов с дизайном звездного флага, над ней безрадостно болтался соответствующий флаг. Рут поздоровалась с парой знакомых, купила себе пакет чипсов и бутылку виноградного сока и расположилась с этим на радиаторе своей патрульной машины.

Одно за другим предсказания Лютера сбывались. Как ни тревожно это было, но она испытывала и колоссальное облегчение: значит, он не страдает психозом, тем более что и не производит такого впечатления. Как ни причудлива была его история, но его поведение таким не казалось. Рут знавала таких психов, которых было видно за версту, но Лютер не выказывал никаких симптомов глубоких изменений личности. В своей непривычной растерянности он казался таким рассудительным, каким только может быть человек, который лишился всех несущих опор своей самоуверенности. Рассудок Рут все еще протестовал против путешествий во времени и тем более против наплевательского отношения к прошлому, но то, что ее босс может предсказывать события, уже нельзя было оспорить. Что-то с ним сделали такое, что он стал способен к этому, и оставалось выяснить, кто это сделал, как и с какой целью. Как она могла ему помочь?

Ее мысли вернулись к минувшей ночи. Она проезжала мимо его дома. И что она увидела? Свет. Была ли в окне тень какого-то человека? Нет. Она присмотрелась, что еще бросилось ей в глаза? Было темно, уличное освещение скупое, но тем не менее что-то там было. Когда из года в год ездишь по одним и тем же улицам, встречаешь одних и тех же людей, знаешь их палисадники и их предпочтения, их собак и их машины, тогда самые маленькие изменения застревают в уголке восприятия. И что-то отклонялось в эту ночь. Что-то, чего она там прежде не видела, большое и грузное…

«Мерседес». Напротив дома Лютера. Определенно «мерседес», черный или антрацитовый, ухоженный, выглядевший дорого, с порожками и буфером. Очень красивое чудовище. Никому из здешних эта машина не могла принадлежать. А в девять часов она ехала по этой же Пирл-стрит в другую сторону, и тогда никакой «мерседес» здесь не стоял. И разве Лютер не рассказывал, что эта мексиканка, которая работает на «Нордвиск», разъезжает на «мерседесе» G 65 AMG? И это G 65 AMG перед его домом? Мег Дэнс знала бы.

«Я могла бы описать ей машину, – думает Рут, – не без задней мысли, но лучше было бы фото», – что навело ее на одну идею. Заправочная станция «Бассеттс Газолин» в нескольких милях к востоку. В прошлом году на эту уединенную заправку было совершено нападение, случаи воровства бензина то и дело повторялись. Арендатор бензоколонки после этого установил дополнительные видеокамеры, одна сразу на въезде, где дорога S 620 выходит на автостраду «Золотая цепь». Если «мерседес» приехал со стороны гор, они его найдут. Номерной знак, время проезда. Может, даже видно будет, кто сидит в машине.

Она доставала чипсы из пакета, слушала их хруст у себя во рту и продолжала плетение мысли. Между «Бассеттом» и Сьерра-Вэлли нет ни одного селения – более-менее это доказательство того, что машина, должно быть, спустилась прямо из фермы. Признак, который подтверждает историю Лютера, иначе с чего бы «мерседесу» «Нордвиска» парковаться ночью перед его домом?

Сидел ли кто-нибудь в машине? Она еще раз мысленно пробежала всю сцену. Нет, там не было никого. Ни водителя – кстати, а где был водитель? Еще раз: в доме горел свет. Кто был в доме? Действительно ли Лютер? Или водитель «мерседеса»?

Кимми по рации:

– Кто-нибудь может быстро поехать на Оак-Ранч-роуд, семь? Срочно. Старая мисс Грубер звонила. То есть я не знаю, сама ли она, но звонок был с ее телефона, и там было такое странное дыхание, а потом связь оборвалась, а на обратные звонки она не реагирует. Кто там ближе всех?

– Я все еще в Сэттли, – доложил Трой. – Шансов нет.

– Перевал Крик, – проскрипел голос Пита. – Есть кто-нибудь ближе меня?

– Сьерра-сити, – сказала по рации Рут. – Могу немедленно выехать.

– Нет, я выеду. – Лютер. – Буду там через несколько минут. – Помедлил и, как по догадке Рут, добавил: – Я, кстати, не думаю, что со старой Мерл что-то случилось. На спор, это внук играет с ее беспроводным телефоном.

«Это, – думает она, – принесет тебе на всю жизнь обожествление через Кимми. И ты был прав. Этот день ты, должно быть, уже пережил однажды». Она закинула бутылку и пакет из-под чипсов в машину, села, развернулась и покатила к заправочной станции «Бассеттс Газолин».

* * *

Переход…

Эльмар сидел на муншот-заседании и пытался следить за презентацией, однако последняя ночь все никак не отпускала его. Что произошло в Сьерре? Они не жаловались на нехватку данных: A.R.E.S. протоколировал время и координаты отправителя в ПВ (параллельную вселенную), но почему это вообще произошло? С чьей стороны ошибка, тут этот шериф – нет, помшерифа – явно брел вслепую? Или дело запороли здесь, у них? Или в ПВ? По крайней мере, мужик не имеет ни малейшего представления, что с ним случилось. Или он врет? Делает финт… Но для чего?

То, что нечто в таком роде могло произойти и произошло бы однажды, было понятно им всем. Два сценария они предусмотрели: официальное посещение, предположительно дружественное, или нападение. Но вариант три оказался загадкой.

Ошибка, должно быть, крылась в ПВ. Что-то в ней вышло из управления.

– …подошли к тому, чтобы развитие привезенных животных вести хронологически, разделив на стадии, – как раз говорил Джейден де Хаан. Джейден – кибернетик и работает с Элинор Бендер на проекте с красивым рабочим названием Buddy Bug. – Наша наука находится в настоящее время в четвертой стадии, а в ПВ-453 – в седьмой. Соответственно, они продвинулись дальше, что касается как ноу-хау в целом, так и относительно железа, то есть устройств секвенирования, инкубаторов и так далее. Хотя A.R.E.S. и работает исправно, адаптируя все это для нас, но мы должны ясно понимать, что технологии ПВ нельзя доваривать, как блюда карри. Нас отделяют от этого лет тридцать развития.

– Это известно, – сказал Хьюго.

– Но все равно иногда следует подчеркнуть, – вставила Элинор. – Знать волшебный фокус еще не значит владеть им.

Эльмар сосредоточился. «Сконцентрируйся, – напомнил он себе. – Это слишком важно».

– Да, конечно, – дружелюбно сказал Хьюго.

Джейден кивнул в сторону Хьюго:

– Я хотел лишь прояснить, почему в последних разработках бывают ошибки. Еще раз прошу заметить: вопрос возможностей применения начинается с того, как полеты сказываются на животных. Это оказывает решающее воздействие на управляемость, то есть на программы, которые мы пишем. Воздух в принципе есть сильно разреженная вода. Чем меньше насекомое, тем более вязкой ему кажется среда. Определенные маневры, таким образом, нельзя проводить с крохотными. Если во время пробежки вы угодите в стаю мошкары миллиметрового размера, которую потом надо выкашливать и выгребать из волос, вы сможете наблюдать, что эти существа скорее дрейфуют, чем летят. Они нечто вроде планктона в воздухе. Обособить их снаружи невозможно, управление можно вести только через модифицированную наследственность. Для маневренности и быстроты полета необходимо, чтобы все они были заметно больше. Крупные насекомые ощущают воздух как менее вязкий. В воде они были бы дельфинами, акулами или барракудами. Их крылья созданы прозрачными и аэродинамическими, задняя пара крыльев то служит стабилизатором, то отвечает за движущую силу, как подвесной мотор у лодки. Затем, есть еще такие, у которых передняя пара образует затвердевшую парусную поверхность, как у майских жуков, но абсолютный разрыв – это обе пары крыльев, предназначенные для полета. Они чемпионы.

Собрание проходило в конференц-зале главного корпуса «Нордвиска», предназначенного для важных собраний. Раз в неделю здесь собиралось начальство и руководители подразделений, чтобы быть в курсе актуального состояния больших проектов или представить что-то новое. Джейден через свой планшет управлял экраном на стене. Во весь экран появилась стрекоза. Огромная, в трех проекциях, она начала вращаться.

– Королевский класс, – сказал Джейден. – Стрекозы в совершенстве владеют всеми формами полета. Парить, планировать, молниеносно менять направление, лететь задом наперед. Они могут достигать скорости пятьдесят километров в час, располагают высокоэффективной системой управления и неподвижно застывают в воздухе даже при сильном ветре. Их стабильное положение объясняется соотношением экстремально большой площади крыльев и минимального веса этих крыльев. Человеческие конструкторы бьются над этим, но до сих пор не смогли создать нечто подобное. Обе пары крыльев могут двигаться независимо одна от другой. То, что вы здесь видите, экземпляр рода «пантала». Стрекоза-странница. Ее можно нагрузить весом, в два с половиной раза превышающим ее собственный, и она без усилий взлетит и будет маневрировать. Идеальный носитель миниатюрной камеры, микрофона, измерителя излучения, чипа связи и, разумеется, батарей.

На стрекозе появились разные устройства и дополнения.

– Она уже три года как в наших программах, – дополнила Элинор. – Полиция и войска используют ее для разведки.

– А разве Пентагон не трудится над собственными разработками? – спросил Эльмар.

– Хороший вопрос. – Хьюго потер подбородок. – Они еще со Второй мировой войны изучают телеуправляемых насекомых.

– Это DARPA, – сказала Элинор. – Они создали ее в 2008 году. Имплантируют чипы моли в состоянии личинки. Управляют тараканами и внедряют камеры в шмелей. Джейден?

– Но они нам не конкуренты.

– Полегче с выводами, – сказал Хьюго. – Они изобрели GPS и технологию шапки-невидимки.

– И прототип интернета, – сказала Элинор. – Но неважно, мы все равно лучше, чем DARPA. Они слишком много времени тратят на дроны-роботы. Настоящие насекомые побивают любые конструкции, а в контроле стаи мы их опережаем на мили. Скоро мы сможем предложить коллективы для наблюдения за дорожным движением, в качестве GPS и летающего интернет-провайдера в отдаленных местностях.

– Хорошо. Очень хорошо.

– Вот это здесь тоже хорошо. – Джейден добавил к стрекозе причудливое ползучее насекомое, спина которого была усеяна солнечными элементами и сенсорикой. – Наш розовый жук из Уганды. Бегун, спринтер. Любимец нашей службы катастроф. Мы управляем поведением их полета и бега, они забираются в самые узкие щели и поставляют нам превосходные картинки. В прошлогодних землетрясениях в Италии и в Индонезии удалось спасти людей из-под завалов, когда их обнаружили жуки. По этой части мы какое-то время были менее успешны, но теперь можем заявить о прорыве. – С видимым удовольствием он спроецировал на экран саранчу, перестроенную в киборга. – У нее легендарное обоняние, поэтому мы подумали: зачем жертвовать собаками или даже людьми в поиске мин, взрывчатки или бомб, если мы можем управлять мозговой активностью этих существ и передать им эту работу. Управление осуществляется через слой наношелка на крылышках, этот материал одновременно действует как коллектор летучих органических соединений. Саранча – прямо-таки безумие. У нее сотни тысяч специализированных сенсоров запаха, этих насекомых можно натаскивать на поиск наркотиков, как собак.

– Тем не менее есть одна проблема, – признала Элинор. – Внешние носители энергии истощаются. Мы можем пронизать эти существа насквозь имплантированными транспондерами и управлять ими, но, как только батарея вся вышла, конец смены. Поэтому мы, исходя из теперешнего состояния техники и с привлечением ПВ-технологий, разработали вот это.

На спине стрекозы помещался поблескивающий колпак. Его корпус был прозрачный, внутри переплеталось множество щупалец, волосяных проводков.

– Элемент биогорючего. Батарея питается от обмена веществ насекомого. Сахар крови и кинетическая энергия. Пока насекомое ест и летает, батарея постоянно подзаряжается. Тем самым проблема энергии была бы решена, но это устройство охватывает еще кое-что.

Часть колпачка начала светиться.

– Как видите, мы в состоянии сохранять данные на магнитах, каждый из которых состоит из одного-единственного атома. Емкость запоминающего устройства на один атом составляет один бит. Это значит, жесткий диск, на котором можно разместить все когда-либо написанные книги или оцифрованную музыку, будет размером не больше кредитной карточки. Если бы можно было использовать квантовые эффекты, все поместилось бы и на кончике иглы. ПВ-453, по крайней мере, удается разместить все данные в объеме рисового зернышка – той части, которая сейчас светится.

Симулированная стая стрекоз проделала маневр, увеличивая и уменьшая свою площадь в пространстве, мгновенно меняя формацию, образуя линии, шары, наконечники копья и веер. Появился символ центрального компьютера.

– Здесь наш ИИ, посредством которого мы управляем коллективом. Новые управляющие устройства поместятся в любой рюкзак, переданные импульсы идут туда и сюда внутри стаи и между стаей и компьютером. Что именно при этом происходит? В принципе, ничего, кроме уже известного из обучающих процессов с обратной связью. Все живые существа связаны между собой и с ИИ. Всякая информация, которую получает отдельное существо, в режиме реального времени передается другим существам и откладывается в их индивидуальном запоминающем устройстве. ИИ оценивает непрерывный поток информации, производит из единичных данных комплексную картину состояния и переводит познания, полученные из этого, в указания. То есть это самообучающаяся система, состояние опыта которой стремительно растет. И управляющий ИИ опять же перемещает его в облако.

– Это значит, каждый коллектив может оперировать со знанием всех коллективов, – Эльмар задумался над этим. – Но ведь это еще не все, что вы хотели нам показать?

Элинор шагнула к Джейдену.

– Не надо себя обманывать, технология наталкивается на свою нижнюю границу. И пока это так, мы находимся, и в этом Хьюго совершенно прав, в соревновании с DARPA и другими. Мы не можем безгранично уменьшать запоминающее устройство, которое носит на себе живое существо. Атом остается атомом, и для использования квантовых эффектов жизненный мир насекомого слишком нестабилен, кроме того, само существо не обучается ничему. Как только запоминающее устройство отделяется или выходит из строя, стрекоза снова всего лишь простая стрекоза. Имплантировать составные части еще на стадии личинки – это тоже не решение. Не все живые существа переносят перестроение, и, даже если это сработает, мы получим, может быть, одно-единственное умное насекомое, потомство которого опять же будет обыкновенными стрекозами. И тут ПВ-453 действительно показывает нам совершенно новый путь.

Насекомых сменили картинки из наномира: макромолекулы, секвенции гена, крошечные машины.

– Что представляет собой живая клетка? Компьютер, в который природа вписала программу. Эта программа наделяет клетки способностью примыкать к мозгу, рукам, ногам, глазам, легким, сердцу, почкам и так далее. С генной инженерией EditNature нам удастся формировать этот процесс. Так, в «Нордвиске» мы создали такие растения, которые самостоятельно могут бороться с паразитами и приспосабливаться к изменению климата; микроорганизмы, производящие органические горючие вещества и разлагающие вредные вещества. Мы научили бактерии защищаться от вирусов, уничтожать наследственные болезни. Мы теперь оперируем не только в категориях величин геномических букв, но и на атомарном уровне. Это значит, мы можем такие технологические элементы, как накопители данных, транспондеры, камеры и микрофоны, раскладывать до мельчайших величин и снова выстраивать их так, чтобы они стали частью генетической информации. Искусственная ДНК. Мы конструируем живые клетки таким же образом, как мы программируем компьютер, с невероятно точными результатами!

На экране снова возникла большая стрекоза. Грациозно посверкивающая, без видимых имплантов.

– Технология ПВ-453, стадия пять. Ею можно управлять, ее организм располагает шестнадцатью гигабайтами рабочей памяти и через все органы чувств связан с ИИ: через слух, зрение, вкус, обоняние, осязание. Но ты ничего не видишь. Все микроэлектронные составляющие стали частью ДНК. Они кодируют строение всех функций, которые мы до сих пор должны были специально пристраивать и искусственно связывать с организмом.

По залу прошел ропот.

– А потомство? Такое же управляемое? – спросила Фу Шенми, руководительница отдела виртуальной и расширенной реальности.

– Да. Над одним мы еще ломаем голову – как различить их в ПВ. При обычном обеспечении зондами каждый имплант имеет свой идентификационный номер, чтобы ИИ опознал живой организм и мог управлять им индивидуально. Как продолжится кодирование в саморепродукции, мы пока не знаем.

– И ты можешь создать такую стрекозу? – спросил Эльмар.

– Мы работаем над тем, чтобы декодировать технологию.

– Сам по себе A.R.E.S. больше не продвигает нас дальше, это не чисто вычислительная проблема. – Джейден откашлялся. – Как уже говорилось, ПВ-технологию…

– Нельзя доварить, как карри, ясно. – Хьюго подался вперед. – Вы говорили о семи стадиях.

– Верно. – Элинор сделала так, что у стрекозы отросли трахееобразные трубки. Ее спина расширилась до своеобразной платформы. – В стадии шесть эти существа морфологически изменяются. Например, вот эта может носить бо́льшие грузы. Дополнительные органы дыхания помогают ей дольше выживать в загрязненном окружении. – Что-то вроде кусочка сахара появилось на расширенной спине. – ПВ-технология. Сжатие гашения. Как только она освобождается от своего груза, начинается процесс. Несколько сотен существ за минуту погасят квартирный пожар, коллектив из миллионов справится и с большим пожаром. Возможности применения безграничны. Практически все может быть сжато: пища, одежда, лекарство, – и модифицированные существа доставят это куда угодно. Даже если они при этом погибнут, как при тушении, информация, которую они несут, не пропадет. Ее можно вызвать из облака. Не только система при этом становится все умнее, но и отдельное насекомое.

– Не поймите меня неправильно, – сказал Джейден. – Мы не создаем здесь шестиногого Эйнштейна. Мы вооружаем насекомое рабочим компьютером. Насекомое остается насекомым. При этом можно запрограммировать дополнительные чувства: радар, увеличение, инфракрасное и ультрафиолетовое видение. Коллективы в шестой стадии могут самостоятельно действовать в областях, которые находятся за пределами досягаемости ИИ. Их коллективного разума хватит, чтобы самостоятельно справиться со сложной миссией.

– А стадия семь? – спросила Фу Шенми.

– Серая зона, – сказала Элинор. – Специализированные киборги почти во всех областях жизни.

– Насекомые? – слово взял Мартин Зах, руководитель Q-VISK, «дочки» «Нордвиска», которая занималась квантовыми исследованиями. Это был невысокий темнокожий мужчина в огромных очках. – Можно мне задать совершенно глупый вопрос: а как быть с фактором отвращения?

Элинор улыбнулась. Разноцветные элегантные существа парили в воздухе. Некоторые казались стеклянными, другие несли на голове раскраску, напоминающую смайлики.

– Ты находишь их противными?

– Моя персидская кошка мне милее.

– Ах ты, господи, ненавижу персидских кошек, – скривилась Фу Шенми. – Противные надутые твари. О, а этот очень красивый!

– Жук Пикассо, – сказала Элинор. – Его очень любят в качестве домашнего животного.

– Серьезно? – ахнул Мартин. – Домашнее животное?

– Конечно. Ты будешь удивлен, как много на свете детей, у которых домашние любимцы – насекомые.

– О боже мой! Для чего?

– В качестве товарищей для игр, – сказал Джейден. – Времена меняются. Когда я был маленький, у меня была крыса.

Насекомые экзотически отражались в стеклах очков Мартина. Это выглядело так, будто он смотрел на фауну другой планеты.

– Они жалят?

– А твоя кошка царапается? – спросила Фу Шенми.

– Только тебя поцарапает.

– Конечно, они не жалятся. – Джейден помотал головой. – Большинство насекомых-киборгов, кроме того, и не увидишь. Они делаются невидимками.

– Хитрожукие, – пошутила Джо Макумба. Пышнотелая черная, у которой был отдел прогностики. То был первый раз за все собрание, что она взяла слово.

Джейден проигнорировал ее.

– Как уже было сказано, есть и теневые стороны. Пилар могла бы рассказать нам об этом больше. Она была к этому ближе всех.

– Для этого ей стоило бы лишь объявиться.

Элинор нахмурила брови и посмотрела на Эльмара:

– А про нее так ничего и не слышно?

– А что такое с Пилар? – спросила Фу Шенми.

– Исчезла. – Хьюго пожал плечами. – По телефону недоступна.

– И никаких признаков жизни?

– Может, кто-нибудь мог бы к ней заехать? – предложил Джейден.

– Один уже заезжал, – сказал Эльмар. – Ее нет дома, трубку не берет, на сообщения не отвечает. Более углубленно не будем здесь это обсуждать.

Арест Джейрона, его непонятное обвинение, что Пилар хотела похитить данные фирмы. Только Эльмар, Хьюго и еще пара человек на ферме знали об этом, и, пока дело не прояснится, так и будет оставаться.

– Это может иметь банальные причины, – сказала Фу Шенми. – Проспала.

Джо засмеялась, как будто хотела подтвердить правоту этих слов.

– Подождем, – сказала Элинор. – Итак, к теневой стороне. Насколько нам известно, седьмая стадия идет в ногу с бойкой нелегальной торговлей, что касается набора для эксперимента и единиц налога, частные лица выводят, что им вздумается, это не соответствует законным установкам. Хакеры пытаются завладеть всей стаей для преступных и террористических целей, вооружить государства биокибернетическим оружием…

– Все это прекрасно останется в ПВ, – сказал Эльмар с нажимом. – Ни на чем из этого нас здесь не поймаешь. Это ясно? Мы сотрудничаем с законными в нашей стране военными и тайными службами, но никогда технологии нападения не покинут территорию «Нордвиска».

Хьюго протер стекла своих очков:

– Мне-то это не надо объяснять.

– Извини, но это надувательство. – Брендан Мерфи, руководитель комитета по контролю за экспортом химического и биологического оружия, подотдела технологий надежности. Брендан дружил с Джейроном, но о последних событиях он не знал. – Наш вклад в обороноспособность страны с красивой регулярностью впадает в военные наступления. Уже одно то, что мы предоставили в распоряжение полиции как инструментарий просвещения, стоило жизни целому ряду людей.

– Преступники.

– Бесспорно, Хьюго. Тем не менее они мертвы.

– Это подпадает под статью обороны.

– А как обстоит дело с актуализированной позицией? Твоей и Эльмара? Как мне надоели эти журналисты, блогеры и возмущенные граждане, я бы…

– Тебе? – удивилась Джо. – А для чего тогда у нас отдел по связям с общественностью?

– А ты разве не получаешь почту?

– Только то, что направляет PR…

– А что, ты думаешь, они делают, если они у нас больше ничего не знают? Публичное предостережение Эльмара о глобальной гонке вооружений с умными военными роботами было последний раз шесть лет назад. Он тогда сидел с Обамой за обедом и держал крутую речь. Год спустя мы продали киберкоманде США наши киллерские программы…

– Стоп! Это они их так назвали, – сказал Хьюго. – А мы называем их стрелками.

– Но это не играет роли. Если мы разработали ИИ, которое прорубает социальные СМИ по указанию на плановые удары, и, как следствие, в дверь ломятся зондеркоманды видных борцов за мир и нобелиатов, только потому что они в рамках антивоенных кампаний критически высказались о НАТО, это все оборачивается прежде всего против нас. Мы должны радоваться, что они не пристрелили этих типов на месте.

– A.R.E.S. сегодня бы такое уже не пропустил.

– Кому вообще пришла в голову дурацкая идея назвать эту штуку A.R.E.S.ом?

– Мне, – сказал Эльмар. – И ты знаешь мою позицию, Брендан. Если я вижу, что кто-то бегает с агрессивной ПВ-технологией, я задам ему жару. Не меняет ничего в готовности Китая, России и других, явно сумасшедших, в Северной Корее, в случае войны отдать машинам решение о жизни и смерти. Вашингтон тогда дал понять, что опасности вражеских военных роботов будет противопоставлена разработка собственных военных роботов.

– Ты выражаешься прямо как официальное заявление Пентагона.

– Нет, я нахожу это дурацким. Но я могу это изменить? Я могу запретить генералам разрабатывать военные машины? Не могу. Но я могу написать алгоритмы, которые воспрепятствуют тому, чтобы роботы вслепую стреляли во все, что выглядит как исламист. Конечно же, A.R.E.S. сделал ошибку. И что? Я должен перечислить тебе, сколько всего должно свалиться с неба, чтобы ты сегодня мог сесть в самолет? Между тем A.R.E.S. извлекает из сетевого анализа более точные выводы, чем мог бы сделать человек. И аккаунты пацифистов больше не попадают в перекрестие нитей.

– И тем не менее. Мне нужно больше сдержанности.

– Господа, – вздохнул Хьюго, – все-таки мы установили ясные этические ориентиры. Они считались и считаются, и пожалуйста, больше не провоцируйте эту дискуссию.

– Я получаю больше всех тумаков, значит, это я провоцирую, – сказал Брендан. – Это сводится к тому, что мы поставляем биокибернетические системы в помощь военным и полиции. Генетически модифицированных насекомых. Я их построил, я их поставляю. Вот к чему это сводится.

– Поэтому мы должны это обсуждать, – кивнула Элинор. – Снова и снова.

– Никаких технологий агрессии, – подтвердил Хьюго.

– Заключение, – потребовал Брендан.

– Ты требуешь заключения? – Брендан сегодня сильно действовал Эльмару на нервы. – «Нордвиск» обязуется производить мир во всем мире и глобальную справедливость. Преодоление нашего разбойничьего наследия. Так им и скажи.

– Сам скажи им.

– Это стоит на нашем сайте.

– А где вообще Джейрон? Разве он не должен был здесь присутствовать?

– Он в Сьерре и не может выбраться. – Да так оно и было. – Окей, что у нас еще?

– Последний пункт, – сказала Джо. – ПВ-88. Если мы выдадим это в качестве прогноза, мы подвергнемся опасности действовать контрпродуктивно. Климатические скептики подстерегают на каждом углу. Президент верит только тому, что кажется ему убедительным, а убедительным ему кажется то, что ему нравится. Изменение климата ему не нравится. Уже достаточно трудно навязать ему тему потепления, а с ПВ-88 мы так ударим ему по каске, что нас будут обвинять в алармизме, и мы ничего не сможем доказать.

– Как высока вероятность того, что дело дойдет до этого?

– A.R.E.S. оценивает ее в шестьдесят семь процентов.

– Класс. – Фу Шенми скривилась. – Так мы можем уже сразу начать рыть норы и забиваться в них.

– Это ведь не так, будто все это давно уже не писалось в газетах, – сказала Джо. – Но прогнозы «Нордвиска» пользуются славой серьезных. У нас высокая степень сбываемости. И тут мы выйдем с гибелью мира. Многие люди либо начнут нервничать, либо отвернутся от нас, потому что будут думать, что мы перегнули палку. Я не знаю, как нам с этим поступить.

– Опубликовать, – сказал Эльмар, – в качестве сценария.

– В Вашингтоне его прочитают первыми, – предупредил Хьюго.

– Чтобы потом исключить его. Но ясно, есть правительство. Только это не должно звучать как прогноз. Сценарий.

Джо встала.

– Договорились?

– Договорились, – сказал Хьюго.

Муншот-заседание затянулось на всю первую половину дня. Первый этап они завершали в самой большой аудитории обедом и развлечениями, на которые был традиционно приглашен весь двухтысячный штат «Нордвиска». Все – от стажера до руководителя предприятия – могли совершить свой личный «полет на Луну» – пять минут свободного падения, озаренного безраздельным вниманием Эльмара, Хьюго и других руководителей. Старые зайцы пытались преодолеть силу тяготения формального успеха и разрывались от постулатов, установленных ими самими, поскольку разрывность есть все, жертвоприношение системы на алтарь полного обновления. Молодые программисты с благоговением к отцам-основателям выходили на сцену с перспективой на уорхолловские пять минут и пожизненную славу. Их акцент, если они были из Азии, Африки или Евросоюза, создавал шарм, связующий народы, робкие взгляды и тихие голоса позволяли ожидать гениальное, тогда как другие, с самым большим акцентом своей деревенской родины, источали мелкие камешки мудрости. Считалось хорошим тоном видеть Землю в крайней нужде и от трех до пяти раз обронить слово «человечество». Они с воодушевлением пополняли мозаику спасения мира, каждый новый ход, каждый новый алгоритм привносил блестящий акцент, и Эльмар поймал себя на том, что все больше сомневается в своей интуиции. К чему они все клонят? Это он строит башню познания. А они роют ямы, чтобы погубить в них модель предприятия. Почти все звучало хорошо, и это должно было насторожить человека, но, может быть, он просто уже постарел для того, чтобы опознать пятый элемент, неведомую стихию, которую тебе поднесли уже под нос. Его воодушевление технологией не знало границ, но разве ему когда-нибудь приходила в голову мысль, что прогресс может оказаться… утомительным? Это же видение, серфинговая доска, мотоцикл. Неужели это действительно у него давно позади?

Столько храбрых борцов за лучший мир. Были представлены контактные линзы, которые распознают, где начинаются помутнение и отслоение сетчатки. Сканер мозга для полицейских допросов, который искрением ареала разоблачает ложь. Аппарат расшифровки дошумерской клинописи, что пока не удавалось ни одному криптографу. ИИ для брокеров, который самостоятельно действует на финансовом рынке. Представлялись предложения по устранению глобальной банковской системы, поскольку A.R.E.S. умел приспособить финансовые продукты к индивидуальным потребностям, чего не могли сделать неповоротливые институции денег. Программа, опознающая из фрагментов информации их источник, как можно прогнать в обратную сторону фильм о падающем на пол стакане. Другая выделяет из блогов и чатов данные о побочных воздействиях медикаментов, упущенных производителем. Умный инструмент, отыскивающий в сети видео радикальных исламистов в момент их просмотра, генерирует из данных зрителя его профайл и вклинивается с персональным предупредительным сообщением. Алгоритм, заключающий из поискового поведения юзера о его болезни Альцгеймера, когда он сам еще не знает об этом, – и надо ли ему об этом сказать? Этически трудное решение. Нано голограммы для мобильников, сенсация рынка! Умное дорожное покрытие. Красивый значок для посетителя Диснейленда, предоставляющий доступ ко всем аттракционам и отмечающий маршрут движения носителя. ИИ, разгадавший загадку неразрушимости червя, который при повреждениях и ампутациях полностью регенерирует, – и снова то, на чем потерпели неудачу целые поколения экспертов: умеючи можно отращивать и человеческие утраченные части. ИИ для симулирования пригодных для жизни миров в космосе. ИИ для разумной энергосети. И такой, что интерпретирует язык животных. ИИ для того и для этого. Столько, сколько можно было сделать.

После этого собрание сократилось до небольшой группы тех, кто разбирался в ПВ и знал о тайне фермы. Таких не набралось и сотни, а в верхушке была ровно дюжина.

Помещение с мостиком знали лишь немногие. Ворота для перехода.

Выходя из конференц-зала, Эльмар отвел Хьюго в сторонку.

– Наверное, нам надо поставить Элинор в известность, как ты думаешь? Она ведь лучшая подруга Пилар.

Хьюго посмотрел на него:

– Давай подождем.

– А ты говорил с Джейроном?

– Да, сейчас, перед его уходом. Он говорит, что застукал Пилар на объекте. Нелегально.

– Пилар может приходить и уходить, когда захочет.

– Она не залогинилась. Ты должен признать, что это странно.

– Я заблокировал ее допуск. – Эльмар покачал головой. – И все-таки не понимаю. Как Джейрону пришло в голову, что она что-то украла?

– А как ей пришло в голову тайком пробраться на объект и наброситься на Джейрона, когда он с ней заговорил? Эльмар, ты знаешь, как высоко я ценю Пилар! Но она врывается, нападает на начальника службы безопасности, убегает, пропадает…

– Ее выручил этот Опоку. – Эльмар привалился к стене. – Он-то как очутился на ферме?

– Через ворота.

– Точно?

– Все зарегистрировано.

– А мы уже были хоть раз в ПВ?

– Нет, мы ее совсем не знаем. У нас есть только координаты, потому что это был прямой переход.

– Не добровольный, как видно.

– Это еще надо выяснить. Надо бы поговорить с этим человеком.

– Поговорим, – мрачно сказал Эльмар. – Уже потому, что он сам захотел поговорить с нами. Если он действительно не знает, как попал сюда, а Джейрон дал ему уйти…

– Что было единственно правильным.

– …то уже сегодня Опоку будет у нас на поводке. Можешь быть уверен.

Он пошел в ту часть здания, где было его рабочее место. Ни он, ни Хьюго не позволяли себе отдельный кабинет. По мнению Эльмара, кабинет начальника – пустое расточительство полезной площади, элитарное и таинственное, а для секретных обсуждений есть переговорные комнаты или места, где можно проветриться на свежем воздухе на территории кампуса «Нордвиска» или в лесистых прибрежных горах. Строго говоря, у него и секретарши не было. Кэти Риман – просто организатор и доверенное лицо, скандинавская блондинка, источающая ледяной туман фантазии Ингмара Бергмана. Она ограждала его от всего и всякого, кто мог помешать его работе, и многие вопросы она решала автономно. Ему нравилась ее непринужденная, не выставленная напоказ женственность, ее мстительность пока что излечила его от всех попыток ее уложить, кроме того, он видел себя в моногамной фазе, даже если Лиза Мартини заметно действовала ему на нервы. Их отношения достигли точки растерянности, из которой часто появляются дети. Высокое священство Силиконовой долины: Ларри Пейдж, Сергей Брин, Марк Цукерберг, Эрик Шмитт, Сатья Наделла, Билл Гейтс, Рэй Курцвейл – у всех у них были дети. Он что-то пропустил? Даже Илон Маск имел детей – пятерых! Родить с Лизой детей могло бы прийти в голову Тиму Бертону, но ведь они теперь пара. В четвертый раз, кстати, после трех расставаний. Бильдервиц писал в «Лос-Анджелес-Тайм»: «О, Эльмар снова с Лизой вместе? С чего бы это?» – «Илон в городе. Были все супермодели».

Он заглянул к Кэти. Нет на месте. Написал ей записку, что помшерифа Лютера Опоку из округа Сьерра соединять с ним без промедления, и отправился в столовую, где его ждала Элинор.

– Все в порядке? – спросила она, пристально глядя на него.

– А что может быть не в порядке, черт возьми?

– Именно это я и имею в виду. Ты выглядишь раздраженным, Чарли Браун.

– Я плохо спал, Люси[8].

– А что же такого было вчера вечером? Ты отсутствовал?

В простых вопросах крылось так много из сериала «Морская полиция: Гавайи», что он прислушался. Не могла ли Элинор знать о случившемся на ферме?

– Я был дома.

Она задумчиво унесла свой поднос с грязной посудой.

* * *

Явно все не так, как было задумано, и даже еще хуже.

Он мчался сквозь выцветший мир полудня, как и двадцать часов тому назад, подпрыгивая на тех же выбоинах, пропахивая те же лужи, проносясь по своему прошлому как персонаж фильма, которому забыли сообщить, что драматургия изменилась, – и как будто этого было недостаточно, уже как раз складывался куда более грозный сценарий: что это не было для него вторым шансом. Ничего, в чем можно было бы почувствовать себя как дома. Неведомая страна требовала оставить позади конструкцию старого себя. Но что, если обнаружишь, что ты уже давно там, уже населил его собой, взял во владение?

Идентичная связка ключей… Это тяжело давило на грудь Лютера, бросало совершенно новый свет на события. Уместны сомнения, состоялся ли сброс в исходную позицию и что это его альтернативное прошлое. Скорее, кажется, что этот мир – и разве он не боялся этого подспудно? – предпочел бы обойтись без него, потому что уже давно укомплектован.

«Аномалия здесь – я. Вторженец. Паразит».

Во время часов, проведенных в отделении, где он делал вид, что прорабатывает задачи Карла, он пытался найти объяснение парадоксу, что было почти так же осмысленно, как объяснить назначение запчастей космического корабля, не понимая лежащий в основе его работы принцип, однако последовательность была подавляюще простой.

Вот есть здесь Лютер Опоку. Это все, и это объясняет все остальное.

Ему, вброшенному сюда, не было дано никакого альтернативного прошлого. Скорее, он внедрился в жизнь своего альтер эго. Свет, который Рут видела в его доме в то время, когда он сидел с Родригесом в его камере, – то был он-другой. Прибыл домой из отпуска, поздно, не чувствовал никакого желания разбирать вещи, сразу в постель. Так могло бы быть, по крайней мере, но в кровать никто не ложился, ничто не указывает на это. Багаж еще и сегодня утром стоял нетронутым, куртка на кресле, в ней связка ключей, как будто что-то внезапно перебило ритуал возвращения домой.

Что произошло прошлой ночью? Где тот он-другой, если он действительно есть?

Странно, но в этот момент Лютеру прямо-таки хотелось сюда своего альтер эго. К тому же его существование, как ему стало разом понятно, что-то в себе таило. Как будто оно подводило фундамент под его историю. Если здесь есть хозяин дома с его именем, сам он должен быть хозяином дома где-то в другом месте – с привязанной к нему надеждой, что кто-нибудь найдет способ послать его назад. Назад, в мир без Джоди…

Он припарковал патрульную машину в углублении, прошел, как и в предыдущий раз, путь наверх к Мерл Грубер, увидел перед гаражом грязный, покрытой прелой листвой «шевроле» и услышал предостерегающий крик ореховки. Под его подошвами хрустела галька, трещали мелкие веточки. Акант и сирень мешались в пыльном воздухе. Когда он поднимался по шаткому крыльцу, оно приветствовало его знакомым скрипом. Без особой спешки он пошел по веранде, увидел храпящую Мерл Грубер с книжкой на животе и с очками на носу, тогда как навозная муха проделывала в полупустом стакане чая свои последние содрогания. Она плавает здесь со вчерашнего дня. Лютер давился судорогой смеха. Муха, которая не хотела умирать. Он очутился в сказочном лесу. Мерл «Белоснежка» Грубер упорно ждет своего принца. В дверях террасы его разглядывает мальчик – телефон в руках – с пустым удивлением. Лютер берет у него из рук этот предмет, говорит пару вразумляющих слов, которые бессмысленно разлетаются по сторонам, и кладет телефон подальше от ребенка.

* * *

– Лазерная вспышка. – Хью Джеффри, арендатор заправочной станции «Бассеттс Газолин», ставит перед Рут кружку кофе. – Если через дорогу побежит лиса, сможешь пересчитать ее шерстинки.

– Конечно. – Рут подливает в кофе молока. – И всех ее блох.

– Освещение регулируется плавно, не ступенчато. Ты глазам своим не поверишь.

– В карман-то к вам глубоко залезли?

– Все лучше, чем кто-то залезет к нам в кассу. Но если кто залезет, он станет кинозвездой. Посмотри-ка сюда.

Камера охватывала подходящее с востока шоссе и умещала его вместе с въездом в объектив «рыбий глаз». Несмотря на непроглядный туман прошлой ночи, система давала на удивление резкие и контрастные картинки. Издали приближался «вольво». Хью сделал снимок и увеличил водительскую кабину. Довольно отчетливо были видны двое мужчин среднего возраста, сидящие в ней.

– Не всегда получается так четко, зато номер как напечатанный. Какой промежуток времени тебя интересует?

– С половины девятого.

– Окей. Вот быстрая промотка. Вперед и назад. Стоп. Старт. Увеличение. Все очень просто. Если тебе что понадобится, я в кассовом зальчике.

– Спасибо, Хью.

Она отодвинула стул назад и наткнулась на стопку коробок с газированным напитком «Санкист». Тесная задняя комнатка служила складом и конторой, крошечный письменный стол был втиснут между устаревшей машиной для хот-догов и полкой со сладостями и напитками. Рут включила учетверенную скорость перемотки. Потом ей подумалось, что таким образом она проведет здесь больше часа – на это у нее не было ни времени, ни желания, но при более высокой скорости она могла проглядеть машину.

– Давай, девочка, – пробормотала она. – Кто не решается, тому не выиграть.

Она стартовала на половине двенадцатого. Если машина не появится, она еще успеет просмотреть весь материал. Поначалу не происходило почти ничего. Припозднившийся мотоциклист прорывался сквозь дождь, потом дорога лежала пустынной. Без четверти двенадцать в объектив попала патрульная машина. Рут остановила видео, разглядела за рулем Пита, а на пассажирском сиденье – темный силуэт Лютера.

Они везут Родригеса вниз.

– Привет, Лютер, – тихо сказала она и снова запустила видео. – Посмотрим теперь, не едет ли кто за тобой.

«Мерседес» миновал камеру в четыре минуты после полуночи. Рут проглотила остаток кофе и увеличила водительскую кабину. Какая-то тень. Кажется, такая же черная, как Лютер, но тонкая, очень тонкая.

– Хью?

Он вошел, вытирая руки тряпкой.

– А еще светлее нельзя сделать?

– Можно. Символ солнца.

Она двинула курсор в сторону символа и пару раз кликнула. Мелькание пикселей участилось, но персона в кабине так и осталась безликой.

– Ну-ну. «Пересчитать шерстинки»… – сухо сказала Рут.

– Это черная, – объявил Хью. – Чего ты хотела?

Она присмотрелась.

– И правда!

– Явно.

– Я думаю, это женщина: для мужчины слишком тонкая.

И точно! Хью был прав. Лютера навестила темнокожая женщина. Между полуночью и двадцатью пятью минутами первого она могла добраться до Пирл-стрит. Гостья с фермы…

– Мне нужна распечатка. – Она отбуксировала стул мимо коробок с напитком и встала. – Спасибо за кофе.

– У меня наверняка есть и твои фотографии, – ухмыльнулся Хью.

– Вот и хорошо. Повесь себе в шкафчик.

* * *

По дороге к Фиббсу Лютер раздумывал, не позвонить ли Рут. Но вместо этого включил радио. Будет лучше, если он даст теории двойников еще немного созреть. Чтобы развеять свою тревогу за Мерл Грубер, он поставил Кимми в известность о взаимодействии внука с техникой радиосвязи, и тут же ему стало стыдно, когда она чуть не потеряла сознание из-за его отчета. Из ее писка он расслышал, что Билли Боб Коули сознался в убийстве кота. «Вот тебе и на, – подумал он. – Кимми теперь понесет радостную весть о том, что он ясновидящий, как крест Иисусов перед собой, и воздвигнет тебе алтарь из своей стряпни. Она вызовет в Даунивиль съемочную группу паранормальных копов. Все будет ужасно».

– …кроме того, поступил запрос из Келпайна насчет спецпатрулирования, кто-то там бесчинствует, и в Сьерравиле пропал один мужчина…

«Дементный, моторизированный, на озере Стемпид бросил в воду свои ботинки, да знаю я все это». Однако Лютер держал язык за зубами. Ниже Сэдлбека до него донеслась народная песня с электробитом, если верить ведущему, уже третий раз занимающая первое место в актуальном альбоме. Ни эту песню, ни Лизу Мартини он никогда не слышал – или слышал? Это имя на что-то его навело. Вот! Он его читал. Совсем недавно. Каких-то пару дней тому.

Лиза Мартини – неудачливая подруга Эльмара Нордвиска. Но, значит, не такая уж и неудачливая.

Патрульная машина громыхала по желтой щебеночной равнине, мимо указателя Юреки, под деревьями вдаль. Лютер припарковался рядом с «доджем» Фиббса, последовал за иссякающим ручейком запруженной реки и вышел на плантацию каннабиса. Почти половина третьего, то же время, что и в момент его вчерашнего прибытия сюда. Фиббс освободился от разговора с федеральными агентами и шагнул ему навстречу.

– Привет, Лютер. Извини, что я тебя вытащил сюда…

– Ничего. – Он отодвинул его в сторонку. – Агент Форрестер, верно? Спасибо, что вы приехали.

Старший снимает зеркальные очки. Они пожимают друг другу руки. Коллегу Форрестера представили как агента Брауна. Браун сегодня снова выглядит глупцом, но дружелюбие Форрестеру идет.

– Спасибо, что позволил нам пошпионить. Карл Мара сказал, что нам не помешает задержаться.

– Абсолютно.

– М-да. – Форрестер оглянулся. – Опять все та же неприятность.

– Кругом отравленная наживка, – сказал Лютер и добавил, бросив взгляд на Брауна: – Так что осторожнее.

Браун тоскливо усмехнулся и придержал свой комментарий при себе.

– А скажите, Опоку, – Форрестер внимательно изучил именной шильдик Лютера, – вы сами никогда не бывали в нашем объединении?

– Я возглавлял отдел наркотиков в Сакраменто.

– А! Я же знал. Вы часто имели дело с нами.

– Часто – не то слово.

– И что же принесло вас в Даунивиль?

– Моя мать живет в Лойолтоне. Я хотел быть ближе к ней, кроме того, мой брак был поставлен на кон из-за всей этой наркоты. – Он пожал плечами. – И все равно разошлись.

– Мой брак тоже, – буркнул Браун. – Но из этого не выберешься.

– Да. – Лютер окинул взглядом весь мусор, оставленный нелегалами. – Не выйти. Можно я уведу у вас ненадолго Фиббса?

Форрестер улыбнулся:

– Вот ваш Фиббс.

* * *

– Окей, – сказал детектив, когда они отошли на расстояние слышимости. – «Нордвиск». Я эту сеть доил, немножко позванивал им. – Он сунул Лютеру ручку и бумажку. – Вот номер некой Кэти Риман, личной цепной собаки Эльмара Нордвиска и Хьюго ван Дэйка. Это боссы. Программисты. Фрики. Компания «Нордвиск Инк.». Занимается разработкой программ, робототехникой и биотехнологией. Наряду с «Гуглом» они Кинг-Конг в обезьяньем цирке Big Data, Smart Data, интернета и красивого ослепительного завтрашнего мира. Некоторые говорят, что они даже опережают «Гугл».

– Тогда почему они не так известны?

– Потому что они не занимаются социальными платформами. А исключительно научными проектами, в том числе программами с открытым исходным кодом. Их любимое дитя – суперкомпьютер по имени A.R.E.S., при помощи которого можно даже разузнать, на чьей совести Диана в тоннеле. Элинор Бендер там у них генетик и акционер. Горячая штучка. Может программировать живые клетки как роботов и так умело ковыряется в их ДНК, что может отрастить тебе по желанию второй пенис. Пилар Гузман возникла как руководительница проекта ИИ и виртуальной реальности, но ты нигде не узнаешь, что именно она возглавляет, а выглядит так, что хочется надкусить. Джейрон Родригес из бывших элитных войск и физик, награжден орденом «Пурпурное сердце» – и что там еще они вешают на грудь, если ты подставляешь свою задницу под пули за Бога и Отечество. Начальник службы безопасности. Есть какие-то темные дела, над которыми он работал в специальном отделе Пентагона, разработка оружия, но еще интереснее, где он сейчас работает.

– Наверху, в Вэлли. Я его там вчера арестовал.

Лицо Фиббса вытянулось от разочарования:

– Ну вот, а ведь я должен был выпрыгнуть из торта с этой информацией.

– Обойдешься. Как дела с птицами из УБН?

– Они в порядке. Браун насмотрелся фильмов, где появляются люди из ФБР и говорят: «Мы берем это на себя». Форрестер уже старый заяц, скоро на пенсию.

– Все это разрастается в картельное дело, верно?

Фиббс кивнул:

– Картель «тамплиеров». Ну что, мне вести дальше расследование дела «Нордвиска»?

– Да. И выведай, занимаются ли они путешествиями во времени.

– Путешествия во времени! – Фиббс поднял брови. – Ну фиг тебе! А такое бывает? Я всегда думал, что это только в сериале Star Trek.

– Я тоже так раньше думал.

– А было бы круто. Эй, я бы отправился в Монтре, в 1967 год, Summer of Love. Джимми Хендрикс, Дженис Джоплин, «Баттерфилд блюз-бэнд», группа «Джефферсон Эрплейн», Grateful Dead… – Фиббс принялся терзать воображаемую гитару. – А ты бы что выбрал? Куда бы ты хотел переместиться?

Лютер смотрел, как Браун и Форрестер собирают мусор.

– Домой, – пробормотал он.

* * *

То, что его дежавю продержится до второй половины дня, было ему кстати. Вчера он удалялся на Сэдлбек и теперь тоже был не прочь получить немного покоя и высокогорного воздуха. Когда он проехал мимо указателя на Юреку, зазвонил его телефон. Не взглянув на дисплей, он ответил.

– Привет, я не помешала?

Весь его организм вошел в ступор. Туда, где только что была грудина, вонзилось раскаленное добела кайло. Он машинально съехал на обочину шоссе и заглушил мотор. Тишина. Он одиноко стоял посреди кварцево-желтой равнины с ее осыпями и ржавыми прудами под небом, охватывающим целые годы.

– Ты меня слышишь, Лютер? У тебя есть прием?

Осторожно! Ответить – это означало бы подставиться, сделать себя ранимым. Разговаривать с мертвой. Это значило бы добровольно лишиться рассудка, правда, он ведь как-никак Лютер, который съехал на обочину, и он говорит, медленно. Чтобы потерять рассудок, надо им сначала обладать, то есть использовать его. Разве ты не дошел до признания, что всему этому есть объяснение? Джоди не умерла! Если и стоит во что-то верить, то она жива, и для этого не требуется веры того рода, какую проходят на уроке Библии. Нужна вера в ясность своей мысли, то есть просто поверь, черт возьми, и скажи:

– Да.

Голос кого-то другого. Откуда-то из другого места:

– Все в порядке?

– Все в порядке, Джоди. Фиббс только что снова набил меня информацией по самую горловину. – Так, будто их общение никогда не прекращалось. – Своеобразный случай у нас тут. Выходит за пределы нашего маленького уютненького округа, и завтра утром мне надо будет ехать в Пало-Альто.

– О. Тогда у нас вообще получится с Тами?

– Думаю, да.

Думаешь, да? Что ты вообще знаешь?

– Я имею в виду, что в шесть часов она будет стоять у тебя под дверью. Ты к тому времени уже вернешься?

Он наугад сказал:

– Если не успею, у нее же есть ключ.

– Тоже верно. – Джоди сделала паузу. Лютер обнаружил, что его волнует не только ее голос, а еще и обыденность, с какой они ведут эту беседу. – Когда ты будешь в Пало-Альто?

– Мне назначено на половину двенадцатого.

– Ты самолетом?

– Не стоит того. До Сакраменто все равно придется ехать на машине, а от Сан-Франциско на такси до Пало-Альто, так что времени я на этом не сэкономлю. Просто выеду пораньше.

– Послушай, можно сделать удобнее! Приезжай в Сакраменто еще сегодня вечером, я нам что-нибудь приготовлю на ужин.

Кайло у него в груди раскалилось еще жарче.

Ничего не испорти теперь!

Его трясло. Слезы скопились в глазах, но он не дал своим чувствам волю, иначе он сделался бы дураком. Это чувства кого-то другого, из другой жизни; здесь не было никакой основы для их существования. Он посмотрел вдаль на равнину. Все светилось в чистом сейчас. Мир не оглядывался назад. Если чему-то и следует научиться у гремучих змей вокруг, так это выползать из старой кожи. Безвозвратно, потому что в ней больше нет проку. Оставляешь ее позади и больше не оглядываешься на нее.

– Хорошая мысль, – сказал он. – Надо будет засечь, когда я отсюда выеду.

– Но только чтобы не было стресса для тебя.

– Нет, я был бы рад. Правда.

– Тогда до встречи.

Когда она отключилась, он почувствовал себя разбитым, как после боксерского матча. Правда, после такого, в котором он выиграл. Снова завел мотор.

По встречной полосе подъезжала машина. Она появилась неожиданно между деревьями, где лес редкий и дорога с рудника Юреки вливается в равнину с геометрической точностью. В отличие от большинства второстепенных горных дорог, этот участок заасфальтирован, а не засыпан щебенкой, кроме того, машина почти не производила шума. Она беззвучно катилась, словно ехала по инерции под горку. На лобовом стекле поблескивало полуденное солнце, разлагаясь на радугу в матово-черной краске. За зеркальными стеклами ничего не было видно.

Лютер, не трогаясь с места, смотрел на подъезжавшую машину. Знакомая модель. Слишком даже знакомая. Она объединяла в себе агрессивность и элегантность, как это умеет только «мерседес».

Марка G65 AMG.

Он распахнул дверцу и вышел. «Мерседес» остановился в нескольких метрах от радиатора патрульной машины. На такой короткой дистанции урчание мотора все-таки стало слышно. Оно походило на урчание очень большой кошки. Из машины выпрыгнула женщина, темная, как красное дерево, стройность на грани анорексии, черты лица эфиопской царицы, ироничная улыбка на губах. Как и вчера, она была одета в униформу охраны «Нордвиска», и в карих глазах над скулами превосходной симметрии стояло такое же манящее обещание.

– Рада вас снова видеть, помшерифа Опоку. – Ее голос, низкий и мягкий, хорошо вписывался в урчание мотора. – Ведь мы уже виделись, не так ли?

– Вы что, меня ищете?

– Нет. Я же вас нашла. Ведь верно? Вы узнаете меня?

Женщина, с которой он рад был бы поговорить.

И вдруг ему стало ясно, что она – так же как и он – принадлежит к старой действительности. Он не единственный, кто попал сюда оттуда! Какое бы обстоятельство ни благодарить за ее присутствие здесь, она может подтвердить верность каждого его слова. Она – его связь!

– Кто вы? – спросил он. – Что вы здесь делаете?

Ее улыбка стала шире.

– Это по работе.

– И чего вы хотите от меня?

– Ясности.

Тут стало смешно ему.

– Это вы хотите ясности?

Снова зазвонил его телефон. Рут, как он увидел по дисплею. По частному делу, иначе она связалась бы с ним по рации. В настоящее время она единственная, кому он доверяет. Все, что Рут ему сообщит, важно.

– Слушай, ты непременно должен знать одну вещь! – Судя по звукам, она говорила из едущей машины. – Вчера ночью тебя навещали. Черная. Она была в твоем доме. Понятия не имею, что ее туда привело, но я уверена, что это не предвещает ничего хорошего. Женщина ездит на «мерседесе», такая модель, про которую ты мне рассказывал. Может, она приезжала прямо из Вэлли. С фермы.

– Ты сейчас где?

– Скоро буду в Даунивиле. А ты уже был у Фиббса?

Молниеносно сплелись размышления и выводы. Он видит стоящую перед ним женщину цвета красного дерева, ее поблескивающую, словно полированное дерево, кожу и гибкую элегантность, видит горячечную энергию за фасадом безразличия, ее жестокость, голод позади ее улыбки. Эта женщина здесь не для того, чтобы решить его проблемы. Она явилась, чтобы добавить их ему.

– Это прекрасно, радость моя, – сказал он в трубку. – Передай маме привет. Скажи ей, что я хочу ее увидеть как можно скорее. Она же знает, где меня найти.

Несколько секунд он слышит только внутренние шумы в салоне ее машины.

– Я тебя запеленговала. Сейчас буду.

Славная Рут. Чудесная Рут. Она поняла, что он понял. Может быть, он ошибается, они оба ошибаются, но либо он не переживет следующие несколько минут, либо женщина цвета красного дерева выдаст ему то, что он так горячо надеется узнать. Почему все это происходит. Но для этого он должен ее пересилить. Использовать неуверенность, которую она испытывает по отношению к его идентичности, иначе по какой еще причине она стала бы задавать ему такие странные вопросы.

Почему? Очень просто. Она не знает, кто ты из двоих тебя!

– А с чего вы взяли, что мы с вами уже виделись?

Она склонила голову набок и стала походить на любопытную инопланетянку.

– А мы не виделись?

– Нам есть о чем поговорить?

– Да говорить особо не о чем. Я только хотела знать.

– Что знать?

– Не обозналась ли…

Он выхватил пистолет быстро, как только мог, и направил его на стоящую перед ним – кругом, лечь, руки на спину, – но не успел даже начать эту затверженную формулу. Синхронно с его выброшенной вперед рукой женщина красного дерева оторвалась от земли. Ее левая нога очутилась на уровне его оружия и выбила его из руки. Ее тело еще разворачивалось в воздухе, а правая нога уже достала его на уровне груди и толчком отшвырнула на радиатор патрульной машины. Приземляясь, она выхватила свое скрытое оружие и направила дулом ему в лоб. Лютер оттолкнулся и всей тяжестью ринулся на нее. Она упала навытяжку в пыль, ее пистолет отлетел, но бороться с ней было все равно что с питоном. Она быстро ударила его дважды ребром ладони в шею. У Лютера потемнело в глазах. Он махал кулаками, но его попытка достать ее, решив проблему одним ударом, кончилась ничем. Голова, руки, ноги его противницы метались быстрее, чем он мог к ним примериться. Он прижал ее к земле, не в силах ее скрутить. Она извивалась под ним, как сплошной гибкий мускул, и сумела ткнуть его локтем в почку. Его накрыло волной боли. Он застонал, увидел, как женщина тянется к пистолету, схватил за ногу, ощутил ее ботинок на лице и вкус крови. Его-то пистолет где? Те секунды, что он озирался в поиске, обошлись ему дорого. Опершись на одну руку, она пнула его с обеих сторон в виски – и вот уже голенями сжимает ему шею, передавливая артерии.

Сознание его мерцает, окутывает его как облако, кокон, электрическое поле. В астральной перспективе он видит себя и женщину красного дерева как причудливое переплетение в ритуальном спаривании; гигантскую самку богомола, которая после совершенного акта любви откусит партнеру голову; спаявшихся стрекоз. Самые причудливые картины наводняют его подкорку. Как будто кто-то к нему обращается, до его слуха доносится через пропасть десятилетий голос. Дарлин, которая благодарит Создателя – за что уж там. Раздуваются цветные круги, становятся темными, манящими глазами. Теперь он узнает в них обещание. Почти блаженное смирение охватывает его, тяжелые бархатные шторы раздвигаются, тенистые уходящие в глубину недра приглашают, освобождая его от всех тягот существования. Сдавайся, говорят глаза. Ты будешь вознагражден за столькие несчастливые годы, иди дорогой забвения, к чему бороться? Ничего эта борьба не дала, и никогда ты не получишь то, о чем тосковал. Сдавайся. Беспрестанный, вечный мир. В Лойолтоне стоит пустое кафе, поехали в Лойолтон. Тами весит два кило четыреста. Не маловато ли? Меня здесь не будет. Ты хочешь распаковать чемодан? Меня здесь не будет! Джоди на краешке моей кровати, в моих сновидениях. По ту сторону. Все может быть так просто. Тами. Но Тами реальная. Ничего потустороннего. Надувательство. Обман, нет никакого мира. Еще несколько секунд. Обещание – это смерть. Обман! Обман! Постоянный сигнал тревоги, аварийный резерв ясного сознания. Выпутывайся, пока нехватка кислорода у тебя в мозгу не оказала непоправимое действие, не уплывай сейчас! Метр девяносто, должно же что-то оставаться, способное к мобилизации, схвати ее лодыжки, стисни их пальцами, сожми, сожми…

Она сопротивляется. У нее мифические силы, она гидра. Но мускулы Лютера напрягаются, напоенные волей и адреналином, он разводит ее ноги в стороны, одним рывком оказывается вне ее досягаемости. Ее ступни касаются земли. Всего какая-то доля секунды касания земли – этого достаточно, чтобы по ее телу прокатился мощный импульс. Она, как пружина, вскочила в стойку на руках, кувырок, с грациозной легкостью гимнастки. Еще пока он, с пляшущими пятнами света в глазах, озирается в поисках своего оружия, она уже подхватила свое с земли, так спокойно и мимоходом, как будто у нее в распоряжении было все время вселенной. Но нет ни одного способа снова напасть прямо. Одним прыжком он оказывается за своей патрульной машиной, слышит поступь ее подошв по щебенке, когда она бежит, потом вдруг тишина – внезапная, абсурдная, как будто некая высшая инстанция выдернула ее из происходящего.

Лютер ждет. Вслушивается в стук своего сердца, в шорох кустов на ветру. В тишину врывается хриплый, падающий крик краснохвостого канюка. Клич охотника…

Удар, как будто из пушки выстрелили в гонг. Женщина красного дерева приземлилась на крышу его машины. Укрытие? Смешно! Его укрытие не стоило грязи, в которой он сидит, сверху-то он на виду. Беззащитный, как в тот день в адском пламени, когда ему уже однажды выбивали из рук оружие. Как можно было допустить такое второй раз? Но это так – там, между щебенкой и кустами, лежит его «глок», в недосягаемой близи. Не успеет он и коснуться пистолета, как она его уже вырубит. Нет времени даже на то, чтобы юркнуть в машину, где между сиденьями закреплен автомат, дулом вверх…

Неправда. Ты не беззащитен. У тебя же нож Боуи.

Подумать и выдернуть его – это одно. Когда она появляется над ним, его согнутая рука тут же вырывается вперед. Клинок отделяется от пальцев и со звоном летит к ней, а он тем временем рвет на себя дверцу машины, бросается внутрь. Хватает автомат и выдергивает его из держателя, снимает с предохранителя и стреляет в крышу. Тут же второй выстрел. И еще один. У него нет иллюзий на тот счет, что нож попал в нее, у нее для этого слишком много быстроты и самообладания, но вот выстрелы могут ей кое-что доставить. Вытянувшись поперек сиденья, стиснув оружие, он ждет реакции – услышать падение ее тела наверху или увидеть ее прыжок сверху, но не происходит ни того, ни другого.

И снова все так, будто эта женщина растворилась в воздухе.

«Может, она перемещается во времени, – думает он. – А она это может? Просто так, телепортацией? Могла она такое? Мы ведь попали сюда непонятно каким образом. Время, как оказалось, не улица с односторонним движением. Если путь ведет туда, то он ведет и оттуда, иначе для чего она здесь? Чтобы помешать мне вернуться? Но почему? Потому что это стало для меня возможно! И как раз это кому-то там доставляет большие неприятности».

Кому? Как раз тебе это, кажется, и должно доставить большие неприятности! У тебя есть боевое оружие, ограниченный боезапас и ни малейшего понятия, что творится снаружи.

«У меня есть рация».

Он, не дыша, отправил круговой обзвон, изобразил свое положение, указал место.

«Десять минут! Я постараюсь», – Рут, которая и так уже давно была в пути. Двадцать минут – оценивал Джейми, выезжая из Аллегани. Все остальные: шанса своевременно прибыть нет. Своевременно? Своевременно – это сейчас!

С ружьем на изготовку он высунулся наверх, готовый в случае чего немедленно втянуть голову.

На равнине не было ни движения. Желтая, серая, зеленая, она простиралась во все стороны, пронизанная светом до последней кроличьей норы. Солнце находилось слишком высоко, чтобы отбросить мало-мальски значимую тень; одиночные сосны стояли, словно зачарованные зрители, разбросанные среди луж, кустов и осыпей. Эта новая тишина готовила ему еще больший неуют, чем прежняя, она просто звенела. Надо было посмотреть, как отсюда выбираться. Пассажирская дверца все еще стояла открытой. Чтобы закрыть ее, нужно вытянуть руку – уже одно это звучало как никуда не годная идея. Сама машина надежная. Если ее закрыть, внутрь уже не попадешь. Дверцы заперты на цифровой замок, бронированное стекло выдерживает легкие пули. Однако, чтобы завести мотор и управлять машиной, нужно было отложить автомат…

Что-то просвистело и зашипело. Внезапно вопрос разрешился. Машина дернулась и просела, хотя не было слышно ни одного выстрела, но он знал: она только что вспорола ему шины. Он остался неподвижно лежать, не сводя глаз с открытой дверцы – единственной стороны, откуда она могла быть для него опасной.

И он ей. Пат. Но надолго ли?

Длилась затяжная минута, за ней другая. Еще оглушенного после удушения, его мучила вдобавок головная боль, как будто кто-то водил раскаленным лезвием ножа позади его глазных яблок.

Из задней части машины проник звонкий, острый щелчок, за ним другой. И потом разверзлась геенна огненная. Пули прочесывали кузов, воздух был наполнен пением и свистом. Его врагиня, должно быть, вернулась к «мерседесу» и запаслась там более высокой пробивной силой. Чем-то очень эффективным. Пули прорывались на водительскую сторону; теперь он знал, с какой стороны она стреляет, но это мало помогало. Бронированному стеклу не выдержать. Он видел, как в клочья рвется пластик обшивки, рикошеты зигзагом метались по салону, вокруг летали обломки пластика. Выхода не было, он метнулся из пассажирской дверцы, прижимая автомат к груди, и укрылся за лопнувшей передней шиной. Ее оружие смолкло. Он вскочил и принялся беспорядочно палить в пространство, туда, где она, по его предположению, окопалась за кедром.

«Передай маме привет. Она же знает, где меня найти».

Конечно, она это поняла, не вопрос. Ей ясно, что времени мало. Оно убегает, и он должен выбить его у нее.

– Эй! – крикнул он, скорчившись за шиной. – Чего тебе надо? Почему ты хочешь меня убить?

Ответа нет.

– Ты хотела ясности? И что? Теперь тебе все ясно?

– Думаю, да. – Ее голос донесло до него, словно порыв теплого темного ветра, с тревожно близкого расстояния.

Он перепроверил боезапас, проклял себя за отсутствие запасного магазина; с другой стороны, может, он и не понадобится.

– И что тебе стало ясно?

Опять без ответа. Лютер распластался плашмя, выглянул из-под машины и увидел, как она бежит по равнине, открыл огонь ей по ногам, но не попал. В следующий момент он потерял ее из поля зрения, а затем ливень выстрелов заставил патрульную машину содрогаться и греметь. Запах вытекающего бензина ударил ему в нос. Он направил дуло автомата в ту сторону, откуда несся последний град огня.

– Еще раз: что тебе стало ясно?

Вплотную позади себя он услышал:

– Что ты слишком много болтаешь.

Горячий металл дула уткнулся ему в затылок. Значит, все. Никакой реакции не хватило бы, чтобы помешать ей нажать на курок.

– Бросай. Да подальше, подальше.

Он отшвырнул свой автомат. Тот угодил на мягкое ложе из придорожных кустов и диких цветов, где и остался лежать, лишенный своей функции, как артефакт человеческого самоугасания.

– Теперь повернись.

Лютер повернул голову и посмотрел на нее. Ее гармоничные черты отражали довольство сфинкса перед тем, как он разорвет свою жертву на куски. Над высокими скулами ее глаза сияли так интенсивно, как будто испускали некую форму излучения. Солнце заставило красное дерево ее кожи пылать, «беретта» срослась с ее рукой.

– Так скажи все-таки. Не виделись ли мы с тобой вчера вечером на ферме? Это был ты или нет?

Он засмеялся:

– Что, боишься пристрелить не того, да?

– Я просто хочу знать.

– И что потом?

Потом? Никакого «потом». Принесло ветром запах тления, аромат листьев, подгнивших в лужах, оставленных ночным дождем. Как вдруг обострились его чувства. Он мог чувствовать цветочную пыльцу на задних лапках ползущего шмеля, соль и феромоны собственного свежего пота.

Она улыбнулась:

– А ведь то был ты.

И продолжала улыбаться, когда рубашка на ее груди лопнула. Внезапно там появилось отверстие размером с монету в полдоллара. Ударом пули ее отбросило назад, «беретта» выскользнула из ее руки. Ища опоры, она упала на капот патрульной машины. Лютер вскочил на ноги, обыскивая взглядом местность. Увидел Рут, она стояла метрах в трехстах, чуть выше перекрестка дороги на рудник Юреки, и уже снова прицелилась из автомата. В несколько шагов он очутился у своего «глока», увидел убийцу: она ползла на четвереньках по щебенке, потом поднялась и побежала к «мерседесу». Неубиваемая, а разве могло быть иначе. Не успел он приготовить «глок», как она скрылась в машине. Щебень брызнул веером ему навстречу и посыпался на землю позади него – она развернула «мерседес» на месте и умчалась по дороге.

* * *

Рут видела, как та подъезжает. Она свою машину оставила за поворотом, проехав последний отрезок пути с выключенным мотором и сыграв на эффекте неожиданности. С желанным успехом. Рослая черная оставила Лютера в покое и пустилась в бегство. Рут видела в оптический прицел, что попала, но, судя по всему, на женщине был пуленепробиваемый жилет.

– Да тебя так просто не возьмешь, – пробормотала она.

Большинство людей даже в защитной броне падают и остаются лежать. Шок и удар дают о себе знать. А эта уже сидит за рулем. Рут встала на асфальте потверже, расставив ноги, и прицелилась в подъезжающий внедорожник. Целилась с твердой рукой и спокойным пульсом. Мгновенно пропали основания наносить этой женщине серьезные телесные повреждения, но, пожалуй, стоило ее арестовать. Она прицелилась в правое переднее колесо и нажала на спуск.

Никакого действия.

Выстрелила снова. «Мерседес» заболтало, он пропахал придорожную зелень, швыряя из-под колес камни и комья земли, и поехал прямиком на Рут. Чем ближе, тем меньше оставалось возможностей.

– Ну хорошо, раз ты так хочешь.

Переместила фокус на шофершу. Нацелила перекрестье на ее плечо. Выстрел. Пуля отскочила. Опустила автомат. Уже и ста метров нет. Вот и пятьдесят, а машина с каждой секундой разгоняется все быстрее. Побежала к своей машине, прыгнула за руль, бросила оружие на пассажирское место, стартовала. «Легко ты меня не возьмешь», – думала она, когда колосс проносился мимо нее, и вдруг увидела, к своему удивлению, что тот тормозит.

Что это может значить?

В облаке пыли «мерседес» попятился, снова миновал ее и остановился на расстоянии в два корпуса автомобиля перед радиатором ее патрульной машины. Над капотом, блестевшим на солнце, колебалось марево горячего воздуха, шоферша за бронированным стеклом подняла лицо к Рут.

Они смотрели друг на друга поверх рулей. «Маска», – подумала Рут. Африканская ритуальная маска, гладкая, безупречная, лишенная всякой эмпатии. Почти безучастная, глаза в ней не пылали от ярости и жажды мщения.

На повороте дороги показался Лютер.

Женщина обнажила белоснежный ряд зубов, оскал, не сулящий ничего хорошего. И потом она утопила педаль газа. Рут вскинула руки, чтобы защититься. Не снижая скорости, «мерседес» ударил в водительскую половину патрульной машины, отшвырнул Рут, как куклу, на среднюю консоль и снова подал назад. Лютер стрелял издали, но с таким же успехом он мог стрелять и холостыми. Поднявшись, Рут видела приближение следующей атаки. Образ разозленного тираннозавра Рекса так и стоял у нее перед глазами – в «Парке юрского периода» тот таранил джип Сэма Нила и Джеффа Гольдблюма, но те, по крайней мере, ехали! Она же слышала, как заглох мотор ее «форда», и снова все задрожало и загремело, когда черная продолжила свое дело разрушения. Второй удар оказался еще катастрофичнее. Металл скрежетал, лопнувшие боковые стекла посыпались на Рут. Она попыталась снова запустить мотор дрожащими пальцами. «Мерседес» въехал ей в зад и загнал ее в кювет, потом, наконец, развернулся и умчался прочь.

Лютер распахнул пассажирскую дверцу:

– Ты в порядке?

– Проклятье. – Рут ощупывала свои ребра. – Что это была за сумасшедшая? Ну и знакомые у тебя!

Он смотрел вверх по шоссе в сторону рудника Юреки, над дорогой плясали пылинки.

– Мне очень жаль, – сказал он. – Она нездешняя.

* * *

Два часа спустя в «Резиденции св. Чарльза» появился Робби и вразвалочку прошел в заднюю часть.

Традиционно задняя часть салуна служила для интимных встреч, по крайней мере, создавала такую видимость: кожаные кресла вместо барных табуретов, множество пожелтевших фотографий, трофеев и памятных предметов, связанных с «Бригадой дьявола», все это было погружено в приглушенный свет. За стеклом красовалась знатная коллекция исторических ружей и ручного огнестрела. Старинные рекламные плакаты Budweiser, Alaskan Amber и Doc Otis украшали кирпичные стены между парой лыж эпохи грюндерства и искусно расписанными санками, создатель которых давно служил питательной почвой для кедров; одна табличка предостерегала от игроков в покер и от легких девушек. Эта часть салуна выгодно отличалась от передней, не менее богато декорированной части отсутствием бара и бильярдного стола, поэтому завсегдатаи предпочитали главное помещение, а в задней половине можно было посидеть без помех.

Лютер с Рут устроились у камина, где компанию им составляла только бронзовая литая фигура золотоискателя, сердито роющегося в речном иле.

– …должен прибыть непосредственно за мной, – как раз говорил Лютер и замолк.

Робби выглядел смущенным.

– Извините, я хотел только…

– Садись.

Помшерифа подтянул кресло.

– Итак, я думаю, вам это не понравится. Женщина, которую вы описали, окей, такая есть, но…

– Еще как есть, – прорычал Лютер, ощупывая свою опухшую губу.

– Я имею в виду, в службе охраны «Нордвиска». – Робби выложил на стол фотоснимок: – Эта?

– Вне всяких сомнений.

– Ее зовут Грейс Хендрикс. А что касается номерного знака, то вполне ли вы уверены?

– Ты же получил распечатки, – сказала Рут. – Уж куда четче, все видно.

– Да, но та ли это машина?

– Если уж я что и запоминаю, так это номерные знаки, – сказал Лютер. – У меня было достаточно времени их разглядеть, пока я там сидел в грязи.

– Ну… – Лицо Робби смущенно вытянулось. – Тогда у нас сразу две проблемы. Указанный «мерседес» за последние сутки не сдвигался с места.

– Чепуха.

– Это можно доказать. Он стоит наверху, на ферме, чисто вымытый и без малейших царапин. Определенно это не он таранил твою машину, Рут. А женщины вовсе здесь не было.

Лютер смотрел на него непонимающе:

– Что значит – не было здесь?

– Она была в Пало-Альто. Весь день.

Рут выдула воздух за щеки.

– Какая чушь. Я же ее видела!

– Как долго?

– Может, с минуту. Неполную. Несколько секунд, но… – Она гневно сверкнула на Робби глазами: – На что ты вообще намекаешь? Что я сочиняю?

– Я не хочу ни на что намекать. В указанный промежуток времени Грейс Хендрикс проводила занятие в Пало-Альто. Тому есть дюжины свидетелей, равно как и данные подключения к интернету в кампусе «Нордвиска», а также скан глаз и отпечатки пальцев. Они же не просто так говорят! Господи, что же мне делать? Она просто не могла здесь быть.

– Даже если мы ошибаемся, – сказала Рут, – камера видеонаблюдения не ошибается. На ней видно машину. Говорите, сутки стоит без движения? Как бы не так!

– Номерные знаки можно подменить, – напомнил Робби.

С противоположной стены им улыбалась окутанная дымом Мона Лиза. Обломки гранита, сложенные горкой, украшали стоящий под ней комод, изъеденный червями. На горке куница стеклянными глазами оценивала на съедобность куклу и керамическую утку, сидящих у подножия. Ансамбль, в котором ничто ни с чем не сочеталось. Как и в его голове.

– Я оставлю вам все снимки, – сказал Робби и поднялся.

– Розыск продолжается, – сказал Лютер. – Ищем помятый «мерседес» класса G и женщину.

– Понятно. Но я могу объявить в розыск только женщину, похожую на Грейс Хендрикс.

– Ну вот и ищи.

Робби ушел. Большой Стив, владелец салуна «Резиденция св. Чарльза», вошел в заднюю комнату и поставил перед Лютером гамбургер со всем, что полагалось. Они ждали, когда останутся одни.

– И как он только полезет в тебя, – поморщилась Рут.

Он посмотрел на нее поверх сочившейся жиром конструкции.

– А как, ты думаешь, мы работали в Сакраменто?

– Да знаю, как вы работали.

– То-то и оно. Я находился в смертельной опасности чаще, чем Грязный Гарри из песенки Gorillaz. – Он принялся жевать и глотать. – Моя жизнь больше не моя, какой-то фантом пытается меня укокошить, кто-то похозяйничал у меня в мозгу, и, может, где-то сейчас бегает мой двойник, и ты всерьез думаешь, что меня устрашит четверть фунта рубленого мяса? Я со вчерашнего обеда ничего не ел! Если не считать утренних даров Кимми.

Рут смотрела, как он управляется с башней из хлеба, говядины, бекона, сыра и томатов.

– Послушай, – вздохнула она. – Да, я готова поверить, что тобой кто-то манипулирует. В этом деле что-то сильно нечисто. Но в нечто такое, как вторая действительность, я просто не могу поверить. Они забили тебе голову фальшивыми воспоминаниями.

– А чем ты тогда объяснишь мои предсказания?

– Может, какой-то побочный эффект. Может, немножко можешь заглянуть и в будущее.

– Ах, значит, такое бывает?

Она молчала. Лютер видел по ней, что больше ей нечего было сказать. «Вот нас уже и двое», – подумал он.

– Поверь мне, Рут, то была она, Грейс Хендрикс, то была ее машина. Итак, как же это возможно?

– Я отучила себя задавать вопросы в твоем присутствии.

– Она последовала за мной. Из моей действительности.

– Это она тебе сказала?

– Не явно. Она хотела знать, тот ли я, кого она встречала на ферме. А в новой действительности мы не встречались, то есть моя история верна. Она хотела удостовериться, прежде чем со мной покончить.

– Настоящий ли ты Лютер?

– Тот ли я, который побывал там. – Он набивал себя картошкой фри. Боже, как он проголодался. – Если бы мы только смогли найти второго, ты бы мне наконец поверила.

– Окей. – Рут закрыла глаза, снова их открыла. – И почему мы его не находим? Почему он не дает о себе знать? По крайней мере, он, по твоему мнению, правомерный житель этой действительности и твоего дома – почему же он не появляется у нас в отделении или где-то еще? Да потому что его нет!

– Рут…

– Его нет! Осторожно, ты себя закапаешь.

– А две связки ключей…

– Они могли быть частью инсценировки. – Она закатила глаза. – Боже, ты вернул свою жену. Может, то были ее ключи.

– Они идентичные, Рут.

Она обескураженно опустила голову.

– И что ты теперь собираешься делать?

– Написать рапорт. Я поеду в Сакраменто.

– Один?

– Да.

– Это не очень хорошая идея. Она снова попытается.

Он молчал. Подтер соус остатками своей булочки.

– Позволь мне поехать с тобой. Я не помешаю.

– Даже не думай, Рут. Я не могу откомандировать половину отделения для моей охраны.

– Я не половина отделения.

– Ты моя заместительница здесь. Я что, должен оставить Сьерру под защитой Кимми и пятерых помощников одного ранга? Мы потеряли две машины, а Карл практически сошел с дистанции.

– Сейчас он сидит за своим письменным столом.

Вот такие последствия имела, по крайней мере, перестрелка в Кварцевой долине. Карл приковылял, не вполне в форме. Естественно, он рад, что никто не ранен, но, к несчастью, новая ложь показала, что надо ускорить поиски убийцы. Итак, Лютер утверждал, что видел Грейс Хендрикс прошлой ночью на ферме, и это даже подтверждалось, только не в контексте той версии, которую он выдал старику утром.

– Ты что-то от меня утаиваешь, парень.

– Честно, Карл. Я не знаю, почему эта женщина напала на меня.

– Может быть. Повреждения значительные. Две кучи металлолома, а еще раньше патрульная машина. Подумай еще. Тебе случайно не приходит в голову, что на самом деле произошло на ферме?

– Я же тебе все рассказал.

– Да, моя мать тоже рассказывала мне одни и те же сказки.

Но что еще мог сделать Карл, кроме как освободить отделение? Он болен, хотя и не настолько, чтобы не взять на себя досадную возню с бумагами.

– Карл будет функционировать, – сказала Рут. – Если ты его убедишь, что я должна тебя сопровождать, потому что эта женщина тебе угрожает, тогда он возьмет вожжи в руки и не наделает ошибок.

Лютер постучал пальцами себе по вискам:

– Вожжи-то уже порвались.

– Не преувеличивай.

– Карл умный пес. Но он уже не контролирует свою голову. И ты это знаешь.

– Всего один день, Лютер! Черт возьми!

* * *

Он поехал без нее.

Несомненно, от Грейс Хендрикс исходила постоянная опасность, каковы бы ни были у нее причины посягать на его жизнь. Если это вообще были ее причины. Она из команды Родригеса. Родригеса из вчерашнего вечера, если быть точным, которому пришлось бегать по залу сервера, чтобы заманить Лютера в сферу. Почти походя Лютеру пришло в голову то, что в следующий момент решительно просияло. Разумеется! В этом и была причина. Отстранить его от дела. Шеф безопасности «Нордвиска», внезапно разоблаченный, должен был найти способ дезавуировать Лютера, пока тот не разнес полученные сведения. Обыкновенный пластырь на шее все разоблачил. У Родригеса в запасе были лишь секунды. Молниеносно возникший план. Ударить, бежать. И Лютер – как собака на запах крови – на это повелся, подключив соответственно мало нейронов, вместо того чтобы просто объявить человека в розыск. То, что свидетельство ван Дэйка стало разоблачением, Родригес мог рассматривать как проблему, которую необходимо было решить. В конце концов, он следовал интересам «Нордвиска», а не закона. И закон был послан куда подальше.

«Так вот почему я здесь – в прошлом, которое пробило себе альтернативные пути, на которых Родригес не был подготовлен к тому, чему дал ход его двойник в моем мире, однако двойника вдруг одолели сомнения. Действительно ли была такая уж хорошая идея – отправить помшерифа просто в ссылку? А что, если он найдет оттуда выход? И вот он посылает вдогонку команду по зачистке. Грейс Хендрикс».

Лютер пытается не думать про нее. Его душа нуждается в покое, если он хочет предстать перед Джоди в более-менее стабильном состоянии. Он сосредотачивается на дороге, поворот за поворотом, река Юба должна всегда оставаться слева. Как попутчики, они стремятся в долину. В местах, где гранит в мягкой обивке из мха разводит в стороны прибрежные заросли, поблескивает бирюзой река, и перистые деревца стоят, подавшись вперед вдоль линии воды, не решаясь окунуться. Перед ними нарисованы тушью тела могучих стволов, которые со своей стороны расписали почву тенями. Кроны акаций лучатся на солнце раннего вечера, пестрея зеленью листьев, последнее райское пиршество красок, все начинает светиться и излучать свет. Фейерверки дроков ликуют поверх дроково-желтой маркировки дорог, даже дорожные знаки дроково-желтые и как будто сами растут на обочине дороги; каждое крохотное насекомое, каждый комочек земли, каждый папоротник и березовая кора приобретают значительность, отбрасывая свою тень.

За четверть часа до Грасс-Вэлли горные хребты развели дорогу в разные стороны. Одна из ветвей крутым поворотом пересекла южный приток, который здесь подпитывается многочисленными притоками, и Лютер увидел зеленое кипение в скалистом русле. По ту сторону границы округа его власть прекращается. Отныне он гражданский. Он пересек Оберн. Леса поредели, уступив место лугам и открывая взгляду широкие просторы. Тут преобладала другая растительность, тяжелый хвойный лес остался позади. По густонаселенным предместьям он приблизился к Западному Сакраменто, поехал по хайвею Линкольна и свернул на парковку недорогого отеля Rodeway Inn в стиле гасиенды. Вокруг располагались другие мотели и боулинг-центр. Местность, куда заезжают только те, кому надо. Лютер зарегистрировался, занес в комнату свой багаж, сел на кровать, застеленную оранжевым покрывалом, у стены, выкрашенной в такой же цвет, и спросил себя, какие скидки могли побудить хозяина к выбору такой краски.

Что касается Джоди, то Рут – его навигационная система. Единственная, на кого он может положиться. Его карта устарела, ее – полна белых пятен. Хотя важнейшие пункты и отмечены, но между ними – неисследованная земля, пропасти, простертые над годами, и ложные ходы.

– Единственное, что я знаю: Джоди после вашего окончательного расставания хотела вернуться в прокуратуру, но там не оказалось вакансий. Дело в Лос-Анджелесе тоже не сложилось. Какое-то время она работала в магазине Vinyl & Vintage в деловом районе Сакраменто, а потом в качестве свободного юрисконсульта, в том числе для одного типа из строительной отрасли. Незадолго до моего прибытия в Сьерру она пришла к дурацкой идее выйти за него замуж. Все смылось в унитаз. С прошлого года она и с ним в разводе. В прокуратуре они ей недавно что-то обещали, но работает она по-прежнему в бытовых услугах. Тами близка к тому, чтобы закончить школу с блестящими оценками, и хочет изучать политику. Ты и Джоди? Вы все чаще бываете вместе. Только не спрашивай меня про интим! Согласно моему ничего не весящему мнению, вы на это не решаетесь. По крайней мере, мне ты об этом ничего не рассказывал. Ты обычно останавливаешься в отеле Rodeway Inn, когда ездишь к ней, она живет там неподалеку.

Десять минут на машине. Собственно, он мог поехать прямо сейчас.

Он поставил мобильник в авиарежим: ничто не должно помешать этой встрече. Вставил ключ зажигания и покинул оранжевое пространство, не содержавшее ничего, что могло бы его удержать.

* * *

В «Резиденции св. Чарльза» сидят обычные «подозреваемые». Пара более молодых типов из лесного ведомства со светлыми бородами и в кепках, надетых козырьком назад; два животновода из Келпайна; шахтер на пенсии, у которого от золота, намытого по заданию бурильного общества из гор Сьерры, остались только артрит и уверенность, что он живет как белка в колесе; издатель Mountain Messenger, разум которого, подобно штыку, вонзается в аморальность республиканских протекционистов, населяющих Белый дом, вот только его перо не было настолько острым, чтобы создать большую американскую краткую историю, о написании которой он объявил еще несколько лет назад. В качестве своих собственных мифов они сидели у великолепной барной стойки из красного дерева с резными капителями происхождением еще из времен сухого закона, когда в бар вошла Рут. Она привычно окинула взглядом всех, кого не знала, но тут сидели только двое мужчин между пианолой и чучелами гусей, говорили они предположительно по-немецки и время от времени поглядывали в сторону бара. Их лица выражали вопрос, можно ли вступить в разговор с этими живописными фигурами у стойки.

«Если бы вы знали, какое у них любопытство к вам», – подумала она.

Бросив общее приветствие всему помещению, она направилась к стойке. Любезности сжались до полуфраз, мужчины комментировали баскетбольный матч, который беззвучно мерцал на светодиодном экране под потолком. Она подвинула к себе кожаный барный стул, села рядом с Дональдом Скоттом, которого все называли только инициалами Д.С., и заказала себе «Корону». Волосы она подколола высоко, униформу сменила на джинсы, ковбойские сапоги и зеленую блузу с узором. Постепенно у нее разыгрался аппетит, после того как дело с Лютером и безумием под Юрекой временно ударили ее по желудку. Она попросила сэндвич с тушеной свининой, поднесла к губам бутылку и попыталась прийти к соглашению с самой собой, до какой степени она готова верить Лютеру.

Проблема была в том, что она почти не знала, до какой степени верить себе самой. Машина, которая трижды ее таранила, стоит без единой царапины на своем месте. Она в любое время опознала бы ту шофершу. И «Нордвиск» уже прислал ей фото Грейс Хендрикс. Это была та самая женщина, но она была в тот момент не здесь. То есть полный ее двойник? Так же как раздвоилась связка ключей Лютера? Как, кажется, раздвоился и «мерседес»? Может быть, они и промыли мозг Лютера, но этим нельзя было объяснить предсказания и удвоения. Что, она тоже начала видеть призраков?

Вопросы создавали новые вопросы. Возможно ли, чтобы на все это был лишь один ответ? Такой, чтобы укладывался в одну фразу, в одну формулу? Такой, чтобы бил прямо в лоб, – лого! Разве ученые не ищут нечто в таком же роде? Большую единую теорию. В момент Большого взрыва вселенная была просто горячим соусом. Бэнг! Наверняка увлекательно, но, если честно, последующая вселенная с ее галактиками, солнцами, кометами и планетами, по которым разгуливают миллионы видов, несравнимо сложнее. И что же лежит в основе всего этого многообразия? Бэнг! Как приблизиться к этому бэнгу? Может, в доме Лютера?.. Грейс Хендрикс была там прошлой ночью, ее машина стояла перед дверью. Она могла оставить следы, это могло оставить следы! Этот феномен. Это страшное, что попало в Сьерру.

Большой Стив пришел с сэндвичем из кухни. От одного запаха у Рут потекли слюнки. Наконец-то поесть. Кто-то подкормил Эммилу Харрис четвертинкой доллара, и она под рыдания слайд-гитары спела песню про одну брошенку. Дальнобойщик с внешностью индейца, который часто ночевал в Даунивиле, потанцевал с не очень трезвой женщиной, мечтательно погруженный в свою юность. Мясной сок капал из сэндвича. В туристический сезон «Резиденция св. Чарльза» – шумное, разбитное место, а в такие вечера, как этот, оно напоено той труднопостижимой меланхолией, которую поймет лишь тот, кто в живом провидит мертвого. Три больших зеркала позади бара возвращают всякое твердое намерение, выходящее за пределы следующего заказа, его инициатору. Тупо глядишь на себя самого, на данный момент удовлетворенно. Крепкое пиво вымывает горький привкус растраченных впустую лет, бессобытийность вечера согревает, как искусственный огонь камина. В центре всех вопросов красуется батарея кранов, могучий инструмент, полный рычагов включения, чтобы унести тебя куда-нибудь далеко.

Рут окунает пальцы в жир. Сэндвич с тушеной свининой просто божественный! Она вытирает рот, чистит перепачканные пальцы салфеткой.

– Не хочешь сыграть партию? – Д.С. кивает подбородком на бильярдный стол. Борода у него густая и белая, волосы заплетены в косичку, грудь широкая, как пианино.

– Почему бы нет?

Он выуживает монету. Полное его имя Дональд Скотт Макмиллан. Его брат преподает литературу в Принстоне, но Д.С. ничего не читает. От него исходит покой, который регулярно дает Рут такое чувство, будто она в знойный палящий полдень сидит в тени монолита, спиной откинувшись на прохладный камень и зная, что этот камень стоял там задолго до ее рождения и еще будет стоять, когда она сама станет лишь воспоминанием. Такие люди, как Д.С., – хранители абсолютного опыта, перед которым создания вроде Уилларда Бендьекера просто растираются в порошок.

Они сыграли партию, которую Д.С. легко выиграл.

– Ты что-то не при делах, Рут.

– Стол стоит косо.

И это правда, только в этом нет ничего нового и не помогает ни одной стороне, потому этим просто пренебрегают. Д.С. улыбается. Морщины прорезают его лицо, большинство их погребает под собой улыбку.

– Будь это проблемой, я бы вряд ли смог выиграть, так?

– Пф. Это и принесло тебе победу.

– А почему тогда не тебе? – Он держит кий, как Моисей держал свой посох. Такой Моисей в старых армейских брюках, пуховой жилетке поверх майки и в военно-морской фуражке. – Ну что, реванш?

– Я думаю, не сегодня.

Никогда бы Д.С. не спросил, что творится у нее в голове. Она отставила кий. Старик принес ей еще одну «Корону», а себе «Анхор Портер» и поставил обе бутылки на один из стоячих столиков. Рут присела к нему. Какое-то время они смотрели на немцев, которые заняли бильярдный стол и повели респектабельную игру. Д.С. ухмыльнулся:

– Их старший только что сказал, что стол стоит косо.

– А ты понимаешь по-немецки?

– Немного. Всегда пригодится. И немного по-французски. И по-испански.

– А по-итальянски?

– Solamente per ordinare qualcosa da mangiare e da bere[9].

– А по-китайски?

– Ганбей. – Он довольно зарычал.

Его юмор не помогал ему сделать бледными картинки напалмовых чаш, которые расцветали под ним, но спокойствие помогало с этим жить. Три года назад Д.С. второй раз был во Вьетнаме, частным образом. Четыре недели. Чтобы, наконец, увидеть и красоту той страны, которую он знал лишь как поле боя, «как ад, в который мы ее превратили. И чтобы повиниться».

Рут повертела в руке свою бутылку.

– У меня один случай, который я не могу распутать.

– И в чем проблема?

– Бильярдные шары. Они раскатываются в разные стороны. Слишком много шаров в слишком разных направлениях. Я не знаю, за каким мне гнаться.

Д.С. посмотрел вверх, на экран телевизора, там показывали новости. И без звука было видно обычное для этих передач воодушевление по поводу всего, что говорит или делает президент. Запланированная стена для Мексики тянулась уже через все головы. Д.С. вытер пену с усов.

– Неужели он не понимает? Кто возводит стены, тот строит лишь собственную тюрьму. Впрочем, и никто не понимает.

– Никто?

– Ты спрашиваешь, за каким шаром тебе гнаться. Ни за каким.

– А как быть?

– Хватай того, кто обрушил шары на поле.

Бэнг! Рут подумала, достала мобильник и отправила Лютеру СМС: «Ничего, если я осмотрюсь в твоем доме?»

Уже много лет у нее был свой ключ, на всякий случай. Как и у него был ключ от ее квартиры. Без взаимного доступа в дом ритуал их союза не был бы полным, и как раз в их работе это могло решить вопрос жизни и смерти. Но, может, это служило еще и тому, чтобы не чувствовать себя слишком одинокими.

Она не получила ответа. Хорошо. Нет ответа – значит, нет возражений.

* * *

Джоди живет на углу Эндрю-стрит и Бердслей-драйв, Западный Сакраменто. Простой домик в зеленом районе, первый этаж, гараж, сарай. Улицы прямые, нарезанные под прямым углом, ряды таких же низких строений позади цветущих кустов и газонов. У подъездов стоят машины среднего класса. Акации, кипарисы и ряды серых мусорных баков окружают тротуары. На участке Джоди метров на пятнадцать в небо возносится одинокая вашингтонская пальма, заметная издалека, словно маяк. Такой дом не пропустишь, да и с чего бы ему пропускать его? Джоди ждет мужчину, которому здесь все знакомо. Он же как раз представил себе, каково потерять память после несчастного случая или шока. Лишиться всех координат. Забыть, где твой дом. Оказаться чужим в собственной жизни.

Он припарковал машину на обочине улицы. К дому пошел пешком. Мимо белой «хендай примус». Остановился у двери. Это строение не выдерживало никакого сравнения с голубым двухэтажным флигелем в Сьерре, где они собирались вместе стареть, и он подумал: «Уж наверняка ты представляла себе это не так». Не этот вот дом.

Между тем уже стало темнеть, немногие дома уже озарились светом изнутри. Он напрягся. Позвонил, сердце колотилось в горле. Услышал ее шаги…

* * *

Она открыла, и вот ты видишь все ту же женщину. Но все же другую, и от этого легче. Твои воспоминания не создали икону. Ваша последняя встреча. Ваша тайная, темная ночь надежды. Полоса лунного света, разлитого на полу. Мерцание ее прядей, падающих на плечи, словно мазки кисти. Ее макияж, и что на ней было надето или уже не надето. Никогда не выветрится из головы ее аромат. Ты помнишь его как место тоски в постоянной видимости и вне всякой досягаемости. Еще больше твоей тоски – страх найти ее в точности такой, однако женщина в дверях – с короткими волосами, которые блестят как мед еловых пчел, а в уголках ее глаз, вокруг ее улыбки и у начала шеи несомненно угнездились минувшие семь лет. Руки, которыми она обвила тебя, загорелые и атлетичные как никогда, однако мускулы контурированы более четко, чем отметил бы мягкорисующий объектив.

– Ну наконец-то ты.

Наконец-то.

Ты почти вынужденно смеешься. Это не лишено известного комизма. Она целует тебя в щеку, но скорее ближе к уху, чисто платонически, и ты знаешь: вашим губам еще далеко до соприкосновения. Вы целуетесь не по существу, но ваше объятие теплое. Ты знаешь Джоди. Она хоть и стала старше, но осталась Джоди. В эти несколько секунд ты узнаешь так много того, что не надо говорить, но это отнюдь не значит, что ты не попадешь впросак. Итак, ты следуешь за ней, занятой объяснениями, где тут что находится, и это не оставляет тебе времени наделать глупостей – заикаться, растерянно улыбаться. Это не встреча с мертвой. Это свидание. Воскресение. Ничем не объяснимое, но впервые ты не испытываешь потребности найти объяснение, потому что ты все равно объяснил бы неправильно. То, о чем не договаривались, происходит само собой. Тебе даже притворяться не надо. Ты есть тот, кем хотел притвориться: бывший Джоди. Только с чисто выметенным черепом.

Не хочешь ли ты бокал вина? Разумеется, ты хочешь бокал вина. Она достает бутылку – и это не то вино, какое вы когда-то предпочитали. Новая Джоди, новое вино. Ты уже спрашивал себя, где тут остались следы того строительного предпринимателя. На винной полке? Ну и ладно. Вы стоите в ее кухне, маленькой, тесной и подчиненной чудесному Джоди-порядку, зная тайну которого можно уместить целый дворец в каморку – и еще останется место потанцевать. Она рассказывает про свой день в зиккурате, офисном здании на берегу реки Сакраменто, милях в двух отсюда, там размещается министерство.

– Как раз идеальная дистанция для велосипеда, – говоришь ты, продвигаясь на ощупь.

– Да. Если бы его не украли.

А тебе положено про это знать? Она рассказывает об этом впервые или это уже старая тема?

– Я подарю тебе новый.

Она улыбается в свой бокал.

– Я серьезно. «Фарадей», – короткий взгляд, – последняя модель среди электровелосипедов. С брызговиками из древесины кедра.

– Звучит так, будто они платят тебе комиссионные. – Она усмехается и закатывает глаза: – Из древесины кедра!

– Надо попробовать.

– Посмотри на меня, Лютер. С головы до ног.

Ты смотришь. Ты бы все отдал за то, чтобы притянуть ее к себе и ощутить ее всем телом. Зарыться в нее.

– Ну и? – Ее тон становится вызывающим. – Разве у меня было бы такое тело, если бы я разъезжала на электровелосипеде?

– У тебя было бы немножко больше этого чудесного тела.

– Вдвое больше.

– Скорее втрое больше.

Вы дурачитесь как никогда.

– Я бы стала жирной.

– Вот именно. Чудесно жирной.

– Красота складывается из множества маленьких жертв. Как видишь, это воплощенное отречение.

– Отречение? Ты имеешь в виду ту маленькую паузу от одной покупки до другой.

– Это аскеза, ты, дурень.

– Это оставляет мало надежд на ужин. – Неужели она ничего не слышит? Твое сердцебиение должно греметь у нее в ушах. – Хорошо, я куплю тебе самый старинный велосипед, какой только найду.

– Да, будь добр. Скрипучего монстра.

– Без скоростей.

– С жестким пластмассовым сиденьем.

– Да зачем сиденье. Только штанга.

Она смеется:

– Фу, какой ты вульгарный.

– Благороден только усталый.

– Усталому нечего есть. Возьми-ка нож и нарежь куриную грудку. Да помельче, тонкими ломтиками.

Ты видишь, как она вливает в кастрюлю кокосовое молоко, нагревает и добавляет в него желтую пасту карри. Чеснок и имбирь туда же. Стягивает пленку с пластиковой упаковки. Опускает в горячий соус нарезанную морковь, брокколи и стручки сахарного горошка. Ты равномерно орудуешь ножом на доске, еще никогда ты не нарезал куриную грудку с такой точностью. И эти кусочки отправляются в кипящий карри. Джоди солит, дает тебе попробовать. В любой рекламе вы могли бы изобразить идеальную пару. Вы втискиваетесь за откидной кухонный стол, едите, и это как возвращение на родину. Кого интересует, что вы разведены? Ты здесь. Она здесь. Даже Грейс Хендрикс временно рассыпалась в прах где-то на другой планете. Ты с удивлением обнаруживаешь, что впервые со вчерашнего вечера тебя не разрывает паника, в тебе не поднимается крик. В тесноте этой кухни тобой овладевает покой, расширяется в безграничную пустоту, и в этой пустоте набухает нечто могучее, темно-красное и раскаленное, ощущение чистого счастья, которое, ты думал, навсегда утрачено. Ты отпускаешь старую боль, видишь, как она висит там, как облако, и знаешь, что она всегда была лишь облаком, никогда не была тобой самим, и пусть уплывает, как облако. Ты почти уже уверился, что с шагом в эту реальность страшный сон не начался, а закончился, но что-то тебя предостерегает! Этот лед тонкий. Твой стакан полупустой. Больше тебе не выпить. Наркотизирующая власть момента. Уметь балансировать на любом канате. Ты слишком долго проработал в розыске наркотиков, чтобы не знать, как быстро может наступить срыв. Будь начеку. Контролируй. Ты пропустил семь лет. Ничего не испорти.

Ты рассказываешь о нападении женщины красного дерева. Пока ты рассказываешь, направление задаешь ты. Незнакомая, никогда раньше не видел. И Рут тоже получила свою долю. Что или кто за всем этим стоит? Неизвестно. Нападавшая работает на одну IT-компанию в Силиконовой долине, это все, что тебе известно, поэтому надо ехать в Пало-Альто.

– И она все еще там?

– «Там» – растяжимое понятие. – Сигналом тревоги приходит осознание того, что он скоро снова встретит Грейс Хендрикс. – Я не беспокоюсь. – «И ты не беспокойся».

– Нет. А пуленепробиваемую жилетку ты носишь только как модный аксессуар.

Ты смотришь на самого себя сверху:

– Не слишком ли лестно, а?

– Другим я тебя и не знаю.

И вдруг вы стоите на краю безотрадной равнины. Сданная в бою земля, усеянная отмершими чувствами. Территория поражения. Место, куда не ступаешь, в лучшем случае окинешь взглядом, зная, что мир больше, чем воспоминание. Ее глаза медового цвета, как и ее волосы. Ни малейшего упрека. На ее ресницах оседает теплый желтый кухонный свет.

– Поверь мне, – говоришь ты, – я так устал носить на себе эту дрянь.

Но так ли это на самом деле? Ты любишь свою работу. Нет, ты устал носить броню.

– Она защищает тебя, Лютер.

– У меня всегда было что-нибудь, что меня защищает. А у тебя не было ничего.

– Я носила свой жилет внутри.

– Хорошо же мы экипированы, оба.

Морщинки смеха собираются в уголках ее глаз. Она касается твоей руки:

– Десерт?

– А что прокуратура? – спрашиваешь ты за шоколадным мороженым, демонстрируя свое слабое знание предмета. – Они, наконец, нашли что-нибудь для тебя?

– О, у меня было одно очень хорошее собеседование, когда ты уезжал!

– Ну, круто.

– Может, уже осенью.

– Это было бы супер.

– А как прошел твой отпуск?

На сей раз ты уже подготовлен. Благодаря Рут ты знаешь, куда ты хотел, а благодаря квитанциям и рекламным проспектам у тебя в рюкзаке ты знаешь, где ты был. Джоди слушает с искренней зачарованностью: эти задубевшие спины, что поднимаются из моря, словно острова. Птичьи стаи в темноте, их тени и крики следуют за рыбами и насекомыми. Вечернее небо, мраморированное облаками, которые догоняют багровое солнце. Тихоокеанский туман, беззвучно опускаясь, околдовывает прибрежные леса, пока все в них не начинает казаться тебе знакомым. Ароматы пены, древние дугласии и мясо, поджаренное на кедровых дровах. Соленая прохлада ночи, истории за пивом. Потом тебе в голову приходит одна мысль. Выяснить, что-то надо выяснить.

– Я не забыл никакой договоренности? Что-нибудь важное, что обещал тебе?

– Концерт Тами.

– Черт!

– Нет, дурачок, это на следующей неделе. – Она смеется. – Ты ничего не забыл. Но когда она будет играть, ты должен быть как штык, окей?

Когда она будет играть? Что же она играет?

Джоди встает и убирает посуду в машину. Ты помогаешь, близко к ней. Она поворачивается к тебе. Теперь совсем близко. Вас все еще разделяет страх заново строить то, что может развалиться. Ее грудь поднимается и опускается, ваши пальцы находят друг друга. Теперь кто-то из вас должен бы что-то сказать, чтобы это еще сошло за уборку кухни.

– У тебя правда все в порядке, Лютер?

– А что может быть не в порядке?

– Не знаю. Как-то мне кажется, будто мы… как будто впервые встретились после многих лет.

– Может, мы и впрямь по-настоящему встретились впервые.

– Это немного жутковато.

– Жутковато?

Ее зрачки расширились. Кажется, она что-то ищет в твоем взгляде.

– Ты целый вечер знал, о чем я?

А ты думал, что можешь так запросто прокрасться в ее жизнь?

– А у тебя что, было впечатление, что меня это не интересует?

Это интересовало тебя слишком сильно.

Поскольку у тебя нет на это ответа, ты ее целуешь. Она отвечает на твой поцелуй со всей накопившейся страстью и еще во время поцелуя устанавливает дистанцию:

– Я не знаю, когда вернется Тами.

В замочной скважине поворачивается ключ. Вы принимаетесь смеяться: это и впрямь как в плохом анекдоте. Ты испытываешь растерянность, возбуждение, разочарование, облегчение. Но тут является твоя дочь с гитарным чехлом.

– Папа! – вместо «Лютер». Эта Тами всегда говорила «папа»?

Бурные объятия. Поток слов. Проба с музыкой. Звучит все больше похоже на «Блонди». Дебби Харри, великий образец. Тами в Лойолтоне? Ей больше нравится «Альт-Джи». Музыкальный период? Ошибка, но она ведь и не играет на гитаре. Ты все узнаешь, даже без вопросов. На следующей неделе они выступают в Юба-театре, ты же сам ее на это навел, Тами и троих ее соучеников, кавер-версия, свое. Неужто надо вывешивать плакат? Лучше не спрашивать. Тами уже завтра идет на прослушивание. Ты смотришь на часы. Без четверти десять.

– Мне еще надо работать. Из-за Пало-Альто. Не сердитесь…

– Мы бы и сами тебя выгнали, – говорит Джоди с искусственным зевком. – Мне рано утром надо в зиккурат. Ты опять ночуешь в Rodeway Inn?

– Да.

Они провожают тебя до двери. Тами обнимает тебя почти с сожалением. В глазах Джоди ты прочитываешь растерянность от того, что она чувствует, и как раз само это чувство. В растерянности вы могли бы потягаться друг с другом.

* * *

Небо теперь сапфирово-синее, полное звезд.

Когда Лютер сворачивает на почти пустую парковку, отель Rodeway Inn излучает домашний уют бездомного. Вдоль фасада распределены наружные фонари, словно приветливые маленькие солнца, двери приглашают юркнуть внутрь. Здесь никому не надо заглядывать в глаза. Лежа в своей кровати, можно чувствовать себя в укрытии, никому не досаждающим, кроме как себе.

Как ему в этой комнате совладать со смятением, которое у него внутри? Как укротить мысли? Реально ли все это было? Ощущается именно так. Аккорд встречи взмывает в нем: она в этом мире! Из плоти и крови, его второй шанс, раз уж женщина красного дерева прошляпила его убить, с тем последствием, что теперь по Сьерре бегают два Лютера – он сам и другой, который здешний.

Это холодком пробирается в кости Лютера. «Я – аномалия».

А что, если его двойник в конце концов объявится? Он из вас двоих оригинал, а ты самозваная копия. А если он предъявит претензию на твой дом? На твою работу? На Джоди, Тами?

«Тогда у меня не будет даже дочери. У меня не будет больше ничего».

Это представление так ужаснуло его, что мысль мгновенно сменила направление. А не могла ли Рут быть права? Можно ли так категорично исключать, что его памятью кто-то манипулирует и его якобы реальность на самом деле никогда не существовала? А еще хуже: она существовала, а все подвергаются манипулированию! Нечто монструозное редактировало его историю, в коллективной амнезии каждый клянется и божится, что так оно и было, лишь у некоторых промывка мозгов не срабатывает. Они вспоминают себя, и Грейс Хендрикс является, чтобы погасить последние воспоминания. Тоже не очень ободряюще. Из двух теорий предпочтительней та, в которой нет второго Лютера.

Он припарковал машину и пошел к себе в комнату. Если ему когда и было необходимо выпить, так теперь. У Джоди он удовольствовался половиной бокала. Даже в самые мрачные часы его не тянуло к алкоголю, да и теперь он не испытывал потребности себя глушить. Как раз наоборот. Никогда еще ему не требовалось так сохранять ясность мысли, но требовалось и еще что-то, что бы его угомонило, и уж совершенно точно он не стал бы что-то пить в мертвой целесообразности этой комнаты в отеле.

Он переоделся. Натянул на себя темное худи с капюшоном поверх бронежилета, спрятал «глок», скользнул в тренировочные брюки и покинул Rodeway Inn. В полутора милях восточнее, у береговой линии стоял на якоре Delta King, колесный пароход, в тридцатые годы служивший на линии Сакраменто – Сан-Франциско, а теперь перестроенный в отель. На борту были ресторан, театр и бар. Часы открытия препятствовали бы поздней выпивке, если бы бармен не был ему обязан как тремя годами в Фолсоме из-за нарушения закона о наркотических средствах, так и своей работой, которую ему нашел Лютер, когда тот за хорошее поведение преждевременно вышел на волю. Годы после своего выхода тот в Сакраменто прекрасно держался за счет того, что громоздились новые проблемы.

Пало-Альто должен был принести прорыв.

Он бежал трусцой под деревьями, все время вдоль главной улицы. Машин почти не было. Обстановка не была уютной: архитектурные бюро, перестроенные площади, фирменные парковки. Светофоры посылали друг другу немые сигналы, фонари освещали пустые перекрестки, по правую руку горели мачты заливного света: бейсбольный стадион, пустой в это время суток. Перевалочный пункт, где все стремится куда-то еще, и свет возвещает отсутствие. Светится золотом в ночи мост Тауэр, строптиво, как городские ворота, высится его западная башня. Не прошло и десяти минут с тех пор, как Лютер покинул Rodeway Inn, и он был уже на мосту, под ажурными стальными конструкциями, растущими от двух башен с гордостью провинциального города. На реке Сакраменто Лютер увидел стоящий Delta King, реликт: белоснежная палуба, красное лопастное колесо и черная труба, какой она должна была показаться Гекльберри Финну – как скользящий мимо взбивающий пену символ неустанного зова в дорогу.

Он бежал вдоль оживленного пирса. Установленные на опорах ресторанные веранды были наполнены посетителями, еще делались последние заказы. На барной палубе Delta King нашлось свободное место на краю. Лютер заказал один Pale Ale и стакан Bowen’а, выпил сперва виски и стал смотреть на воду. Две быстрые моторные лодки, полные молодых людей, устроили гонку: грохочущие подвесные моторы, смех, уносимый ветром. Потом гул моторов стих по другую сторону моста, и Лютер приступил к инвентаризации избытка рассуждений в своей голове. Каково это бывает – с двойниками? Такими, из раздельных уровней действительности, идущих в перехлест нитей времени, как все это называется! Ведь не было такого прецедентного случая, но, допустим, положим, две связки ключей не похожи друг на друга, а идентичны, если так же и они оба идентичны, он и другой Лютер, генетически одинаковы – как можно было бы потом доказать, кто из них какой? В лучшем случае их приняли бы за близнецов, один из которых прокрался в жизнь другого. Итак, нужно было бы выяснить, кто из них правомерный носитель звезды, разведенный муж Джоди Крюгер и отец Тами. Пришлось бы их допрашивать в продолжение дней. Перспектива предстать с дырой в памяти продолжительностью в семь лет перед защитником округа – поистине опьяняющая.

Бармен поставил перед ним второе пиво. Они обменялись несколькими словами, моторные лодки уже возвратились, развернулись и снова скрылись из виду. В волнении, которое нагнали подвесные моторы, рассыпались последние ясные мысли Лютера.

* * *

Рут смотрела на знакомый фасад. Окна темные, в то же время ощущается что-то вроде присутствия. Темнота в известной мере смотрела ей навстречу, и ей даже почудилось на миг, будто кто-то издалека окликнул ее по имени – несущий с собой из потустороннего мира волны и завихрения: размерности, в которые его загнали, впуская темноту, пока внутри не просияет правда, даже если эта правда, может быть, едва переносима. «При свете, – говорил дом, – я свою тайну не выдам». Тем не менее Рут, позволив себе войти, повернула выключатель и увидела маленькую прихожую, соответствующую ее ожиданиям. Одно за другим она освещала все помещения в доме, и всякий раз у нее было впечатление, что она что-то спугнула, какой-то дух-указатель, который откроется ей только в темноте. Она поднялась на второй этаж, вошла сперва в комнату Лютера, потом в комнату Тами, наконец, в ванную. Ничто не указывало на кого-то другого, кроме самого Лютера и временами на производящее беспорядок присутствие Тами. Она тщательно обследовала подвал, гостиную и кухню, ища признаки того, что здесь побывала Грейс Хендрикс. Чемодан и рюкзак были как попало вывалены на пол – работа Лютера.

Помещения ничего ей не рассказали. Совсем ничего. Грейс оставалась фантомом.

* * *

Рут выключила свет и села в темноте на софу. Дала простор другому восприятию. Ощупью вернулась ко вчерашней ночи и просканировала волны события. Прошлое наполнило комнату некоторым холодом, и в холоде прозвучали какие-то отзвуки. Она закрыла глаза, прислушалась. Да, без сомнения, здесь что-то состоялось. Как многим опытным сыщикам, ей было дано слышать шепот пространства. Она встала, пошла к машине и достала сильный инфракрасный карманный фонарь из набора судебной медицины, надела защитные очки, снова вошла в темный дом, включила фонарь и почти тут же нашла их. Точки мерцали на дощатом полу, как люминесцирующий лишайник. Рут пустила луч по полу, вверх по лестнице, через гостиную, в кухню, но не обнаружила новые следы. Просветила все вплоть до задней двери – и тут он появился снова, этот слабый лишайник, разной величины и неравномерной последовательности, как будто было накапано, и так оно и оказалось.

Ибо то был никакой не лишайник. То была кровь.

* * *

После того как он выпил половину второго пива, он почувствовал, как алкоголь циркулирует по его кровеносной системе. Лютер встал, подошел к поручням и потерялся в великолепии звездного неба. Ничто не освещало звезды, кроме ночи. На самом деле они показались ему анонимнее, чем когда бы то ни было, – чужой безбрежный океан. Когда он снова опустил взгляд, огни в ресторане уже погасили. В окнах отражался пирс. Перед историческим зданием компании Pacific Rail Road стояли на рельсах отбракованные вагоны, экспонаты из тех дней, когда поездки по железной дороге были еще приключениями. Лютер видел отражение старых локомотивов, надпись «Санта-Фе» на тендере, развевающийся звездный флаг на фоне горизонта…

И увидел ее. Мельком. Ее стройный, рослый силуэт. Она вышла из тени локомотива, чтобы тут же снова скрыться за ним и занять позицию наблюдения. Охотница выжидала момент для нападения.

Полторы мили до отеля. Он мог бы вызвать такси или просто остаться сидеть. Скрыться внутри корабля. На Delta King ему, считай, все двери были открыты. Он мог пересидеть под защитой каюты до рассвета, когда пирс снова наполнится жизнью. Здесь он мог сделать все. Вместо этого он натянул на голову капюшон, спустился по дорожке к пирсу и пошел в сторону моста Тауэр, зная, что она следует за ним – полная решимости убить.

* * *

Рут обыскала сад.

Опустилась ночь, Даунивиль лежал, залитый лунным светом. Участок при доме Лютера был небольшой, но запущенный, что затрудняло поиск следов крови. Земля со слабым наклоном опускалась от дома и без ограждения переходила в более крутой склон. Голые деревца окружали переход, их ветки светились белым, словно выбеленные на солнце кости. Позади них росли ладанные кедры вперемешку с соснами Джеффри, между ними серебрилась тропа, убегающая в темноту. Луч инфракрасного фонаря метался по траве и все гуще растущим кустам, и Рут думала: пустая трата времени. Даже если здесь и оставалась кровь, ее смыло дождем. Однако в тот самый момент, когда она уже хотела выключить фонарь, она наткнулась на следующие остатки под плотным зонтом листвы тиса и увидела, куда ведет след.

Она, замирая, двинулась вверх по склону.

Более крупные пятна остались на одной скале. Через несколько метров сосны сдвигались, окутанные туманом, в котором фосфоресцировал лунный свет. Гранит рассекал хвойный ковер. Паутина поблескивала на кустах, корни изгибались капканами, под ее подошвами потрескивали упавшие веточки и истлевшие еловые шишки, еще издалека оповещая ночных существ, чтобы ушли с дороги. «Тяжело ли была ранена та персона, что пробиралась здесь? Что гнало его или ее вверх по этому склону? Бегство? Или погоня? Была ли то Грейс? Или, может, тот другой Лютер, – думала она, – в которого мой Лютер так упорно верит? Тогда тот больше не мой Лютер. Потому что мой тот, который здесь и против которого другой… То есть теперешний…»

Сыч, ухая, нивелировал ее мысли. Недалеко, в ветвях, лаконичный наблюдатель, который, разумеется, видит ее, как и все здесь ее видят, а она не видит никого. Не воспринимаемый человеком инфракрасный свет падал из ее фонаря. В сгущавшейся темноте этот фонарь символизировал лишь бессмысленность ее поисков. Дорогу ей загородили колючие кусты, верхушки деревьев возмущенно зашумели, как будто лес был недоволен ее присутствием здесь. «Убирайся, – говорил он. – У меня тут вещи, не предназначенные для твоих глаз. Приходи завтра утром».

А вот фиг тебе!

Светящиеся остатки крови повели в обход кустов и неожиданно угодили в еще более густые заросли. Что-то здесь отложилось. Или было отложено. Рут достала из футляра маленькую галогеновую лампу, включила ее, и стала видна размягченная, разрытая земля. Кто-то перерыл здесь изрядный кусок почвы, перегной, веточки и комочки образовали кучку и были притоптаны. Хотя это место было совсем недалеко от дома, метрах в ста, оно идеально подходило для того, чтобы что-то спрятать и уберечь от чужого доступа. Никто не забрел бы сюда без особой надобности. Маленькие темно-коричневые жучки разбегались по черным тропкам, спугнутые светом лампы. Муравьи суетились, сороконожка выползла из рыхлой земли, как из могилы, и пустилась убегать от яркого света. Все разбегались, словно застигнутые на месте преступления. Рут присела на корточки, вдохнула запах грибов и ягод, прелой хвои и смолы, выступившей на свежих сломах веток. Она вставила лампу в развилку куста и принялась рыть.

* * *

Не оглядывайся.

Силуэты деревьев вдоль рельс, листья испятнали небо темными пятнами. Рестораны затемнены. Несколько редких гуляющих пар. Железнодорожная ветка – бескровная артерия. На противоположном берегу зиккурат, здание пирамидальной формы, в котором работает Джоди. Теплый шорох его кроссовок по кедровой древесине.

А стоит ли это риска? Если она выстрелит тебе в голову, ты будешь избавлен от всех забот. В остальном тебя защитит бронежилет. Насколько ты можешь судить о Грейс Хендрикс, здесь она не захочет это делать, а скорее, на той стороне, на пустыре между рекой и отелем. То, что ты осведомлен о ее присутствии, не защитит тебя от гибели в ближайшие секунды, но если кто, кроме Эльмара, и может ответить на твои вопросы, то это Грейс Хендрикс. Ты идешь по сужающемуся деревянному тротуару, мимо крабового ресторана Joe’s Crab Shack с его ярко-красными ставнями, которые в темноте приобретают цвет вытекшей крови. Впереди на перекрестке маячит торговый центр Capitol Mall, дальше мост Тауэр, и то, чего ты ждал от провидения, оно посылает тебе в виде маршрутного автобуса 4, который остановился на светофоре.

План разворачивается.

Ты противостоишь соблазну побежать. Времени должно хватить, хотя его в обрез. До последней секунды ты должен держать Грейс в уверенности, что не заметил ее. Если бы ты побежал, ей осталось бы только выстрелить, и ты стоически держишь свой темп, даже когда видишь, что автобус трогается с места.

Ты успеешь.

Автобус доезжает до середины перекрестка…

Спокойно.

Пройдясь по рельсам, ты достигаешь пешеходного перекрестка…

Еще нет!.. Только на последних метрах.

Въезжает на мост…

Вот теперь!

Лютер бежит. В несколько прыжков догоняет автобус, прыгает на заднюю стойку для велосипедов и вцепляется в ограждение. Представляет себе, как Грейс в ярости бросается бежать. Через секунды она появится из-за угла и окинет взглядом мост. Мимо проносятся контрфорсы. Он спрыгивает, прижимается позади западной башни, слышит ее приближение. Теперь – уже зная, что обнаружена, – она больше не пытается приглушать шаги. Автобус набирает ход и скрывается в темноте – каким бы ни было острым ее зрение, она не могла бы сказать, торчит ли он еще на стойке для велосипедов, но она полагает, что да. Она думает, что он попытается зайцем доехать до своего отеля. Гонка, в которой она вряд ли могла бы выиграть, но не такова Грейс Хендрикс, чтобы это ее остановило.

Она мчалась со всех сил вдогонку за автобусом, приближаясь к западной башне моста. Он ждал, когда она поравняется с ним, и поставил ей подножку.

Результат вышел таков, что лучше не бывает. Она подскочила, как пьяная птица, и кувырком покатилась по асфальту. В мгновение ока Лютер очутился над ней, рванул ее вверх и швырнул о стенку башни, задрал ей блузон. Выдернул пистолет из ее плечевой кобуры и швырнул его в реку. Бегло осмотрелся. Никого, кроме них, на мосту не было. Он прижал дуло своего «глока» к ее бедру. Грейс оглушенно помотала головой, даже для нее все произошло слишком быстро.

– Выстрел раздробит тебе кости, – прошипел он. – Ты знаешь, что это значит. Оттанцевалась. Кресло-каталка.

Она оскалила зубы. Ее взгляд прояснился и дал ему знать, что она с ним сделает, как только ей представится для этого возможность.

– А ты дрейфишь, Лютер.

Он хлестнул ее по лицу тыльной стороной свободной ладони.

– Зачем ты хочешь меня убить?

– Зачем-зачем… – Ее верхняя губа дергалась. – А ты еще не понял этого?

– Меня здесь не должно быть?

– Вот именно. Тебя здесь не должно быть.

– Тогда почему же я здесь, черт возьми?

– Потому что они вогнали тебя в реакцию короткого замыкания. Координаты были заданы еще с последней экспедиции, чистая случайность, что ты приземлился именно здесь.

– Это из-за Родригеса, верно?

– Ты подошел слишком близко.

– К чему?

Она молчала. Он снова ударил, на сей раз сильнее. Ее голова мотнулась в сторону. Когда она снова устремила на него взгляд, ее глаза горели в свете луны.

– Расследование против Джейрона сделало бы все слишком сложным. Оно бы всему навредило.

– Чему навредило? Вашим акциям ночной контрабанды?

– Ах, об этом ты тоже знаешь?

– Что было в тех контейнерах?

Она неожиданно улыбнулась ему. Между зубами у нее скопилась кровь.

– По крайней мере, теперь я могу быть уверена, что это был ты.

Что это был ты… Одна за другой детальки пазла складывались в картинку.

– Вы не хотите, чтобы люди здесь начали видеть своих двойников.

– Умненький мальчик.

– Но и ты здесь тоже второй раз.

– Да, но, прежде чем кто-нибудь это заметит, я снова вернусь в мою параллельную вселенную.

– Мы это уже заметили.

– Кто? Ты и твоя полицейская? И кто вам поверит?

– А кто должен поверить вам? – Лютер охватил ладонью ее шею, прижал к стальной стене и стиснул. – Как вы собираетесь объяснить, что я просто так улизнул с фермы?

Она захрипела.

– А разве кто-нибудь видел, как ты туда зашел?

– Все. Эльмар Нордвиск, Хьюго ван Дэйк…

– Кто-нибудь из твоих людей, слабоумный. Если «Нордвиск» не хочет, чтобы ты был на ферме, значит, ты не был на ферме.

– А здешние? Что знают они?

– A.R.E.S. записывает каждый прямой прыжок. И мы теперь знаем, что ты прошел через Ворота, но не знаем почему.

– Ворота? Что это? Помещение с мостиком?

Ее взгляд метался в поиске выхода.

– Говори! – Он стиснул ее челюсть и повернул ее взгляд к себе. – Ты тоже прошла через Ворота?

– Можно сделать так, что выйдешь неизвестно где, – выдавила она. – Я прошла через наши Ворота, в моей ПВ, но здесь вынырнула не через Ворота. Мое прибытие сюда не зарегистрировано. Это не был прямой прыжок. – Она стала давиться. – Ты не мог бы… не мог бы ты чуть меньше сжимать…

Мысли Лютера смешались.

– Верни меня назад.

Стоп! Ты действительно этого хочешь? Назад, в мир без Джоди?

«Я – аномалия. Для меня здесь нет Джоди».

– Возьми меня с собой! – Он вдавил дуло «глока» ей в бедро. – Это же совпадает с твоим замыслом, разве нет? Тогда здесь снова воцарится порядок, будет только один Лютер и…

– Один Лютер? – Она рассмеялась ему в лицо. – Неужели ты ничего не понял? Боже мой, почему я все время хотела знать, ты ли это? Моя ошибка. Мне надо было бы спросить других, но я была так уверена. Так уверена!

– Ты… была… у меня дома…

Его бдительность обмякла, создав пространство для этой непомерной правды. В продолжение одного удара сердца его хватка ослабла, давление его пистолета на ее бедро уменьшилось – эта едва заметная слабина, которую Грейс с чутьем гадюки направила против него. Она отшвырнула его руку, упала на шпагат, обхватила его лодыжки и рывком свалила его с ног. Лютер дернулся. Извернулся, вытянул руку с пистолетом, вскочил и получил толчок, который выбросил его на проезжую часть. Фары, гудок, скрежет шин. Он едва увернулся от радиатора, увидел, как Грейс присела на корточки и извлекла что-то из области своих щиколоток, он прицелился… Нет! Он хотел, но ему нельзя было убивать эту женщину. Она – его обратный билет! Всей тяжестью тела он бросился под сгиб ее коленей. Грейс подломилась и упала на него, но откатилась и вскочила на ноги. Лютер не дал ей возможности воспользоваться запасным оружием, ударил ее «глоком» в лицо, стал бить ее снова и снова, гоня ее перед собой и пытаясь выбить оружие у нее из рук, ощутил ее левый кулак у себя на зубах, но игнорировал боль. Бросился вдогонку. Загнанная в угол, Грейс нашла спасение в поразительном прыжке, который отбросил ее спиной за перила моста, где она застряла как ночное привидение, и Лютер увидел дуло ее маленького пистолета, направленное ему прямо в грудь.

Он подпрыгнул и дал ей пинка.

Ударом ее снесло с перил. Она рухнула в реку, оставляя за собой язвительный смех.

Нырнуть она не успела, подхваченная быстроходным катером.

Катер вынырнул из-под моста, вонзился своим острым носом в область подбородка Грейс и сорвал ей голову с плеч. Высокой дугой голова отлетела и ударилась о черную воду, тогда как пассажиры катера в ужасе закричали, а моторист заглушил мотор.

Когда подоспел второй катер, голова и тело Грейс уже затонули.

* * *

Рут продолжала рыть.

По причинам, в которых она не отваживалась признаться даже себе самой, она начала рыть с узкой стороны холмика, где – если подумать о невообразимом, – но она не хотела думать – ее черные руки, черные от сырого перегноя… отгребая его в сторону…

Наткнулись на что-то твердое. Темное, все-таки другой природы, чем камень, но слишком гладкое для корней.

Она откопала его, смотрела на него во все глаза.

Сперва в ее сознание постепенно просочилось, что она там увидела. Она выхватила галогеновую лампу из веток и направила фронтально на круг лица, окаймленного почвой, которое смотрело на нее слепыми, залепленными землей глазами. Сердце ее разрывалось. Острая боль ужалила в череп. Она отшатнулась на сосну, тишина ночи гремела, бушевала, ярилась у нее в ушах.

В могиле лежал Лютер Опоку.

* * *

– Черт.

Все надежды на то, что Грейс сможет вернуть его отсюда назад, разбились, теперь ему оставался только Эльмар Нордвиск. Он не мог не явиться на назначенную встречу. Если бы это здесь затянулось на многочасовые допросы, про встречу он мог забыть. Он натянул капюшон на голову, помедлил. На мосту не было ни души, лишь две машины по ту сторону перекрестка. Никто не мог видеть их схватку, но так дело не пойдет. Как-никак ты шериф, ответственный перед законом. Кроме того, они быстро выяснят, что непосредственно перед несчастным случаем ты был в Delta King и что мертвая совпадает с описанием той женщины, которая уже однажды атаковала тебя. Розыски будут по всей стране, ты был здесь, она была здесь, как же так может быть, чтобы ты не имел никакого отношения к ее смерти? И опять же, кто ж тебя арестует? Ты ведь жертва. Помшерифа округа Сьерра, которому эта сумасшедшая уже второй раз угрожала смертью, – именно так он это и видел: то была необходимая оборона. Сделай признание. Никто тебя здесь не удержит от того, чтобы завтра, как и запланировано, ты смог поехать в Пало-Альто.

Он сидел на корточках, откинувшись спиной на перила.

И потом набрал 911.