На камне, что когда-то, в незапамятные времена, возможно, служил основанием дозорной башни, а теперь оканчивал свой длинный век валуном у перекрестка, сидел человек.

Был он грязен и гол, дрожа как осиновый лист мелкой дрожью.

Его вид, жалкий и несчастный, все его худощавое скорченное тело и тихое, едва различимое поскуливание не могли бы вызвать ничего, кроме жалости. Но некому было приголубить, обогреть или просто подбодрить добрым словом несчастного, потому как давно, очень давно никто не ездил этими дорогами. А коль и доводилось кому оказаться на Погостном тракте, то только лишь в сопровождении тяжеловооруженных витязей-наймитов, да и те шли спешно. Уж точно не стали бы терять времени на ничтожного бродягу. Своя жизнь дороже, знаете ли, а учитывая близость Кощунства, грозного обиталища умрунов да ератников… Нет уж, любезные!

Впрочем, коль нашелся бы тот смельчак, что решился бы остановиться перед камнем да приблизиться, коль присел бы перед мелко покачивающимся взад-вперед голым человеком да вслушался бы в невнятный шепот, то, может, и разобрал бы одну-единственную фразу, повторяемую вновь и вновь.

– Я достоин!.. – еле слышно из раза в раз повторял странный бродяга на камне. – Я достоин!

Стекала в черную с проседью бороду липкая слюна. Струились по щекам, оставляя борозды на чумазом лице, слезы, извиваясь в причудливом русле страшного кривого шрама на щеке.

И плескалось в глазах безумие…