Будильник не звонил – Фрэнк проснулся от тишины.
Потолок над ним – гладкий, бетонный, дорогой. Дизайнер когда-то убеждал, что это «индустриальный шик». На деле – похоже на бункер.
Он перекатывается на край кровати King Size, простыни холодные, как банковский счет. Матрас – ортопедический, итальянский, бессмысленно удобный. Фрэнк спал в позе эмбриона.
Глаза привыкают к темноте.
Встроенные светильники мертвы – он никогда не включает верхний свет.
На полу – ковер из натуральной шерсти (цена – как у подержанной Toyota). На нём следы грязных ботинок – Фрэнк не разувается дома.
Он встает.
Босые ноги тонут в ворсе, но холод плитки всё равно пробивается сквозь.
Барная стойка из черного мрамора (заказал из Италии, ждал три месяца). На ней пустой бокал для виски (армянский хрусталь, разбилась пара на прошлой пьянке), россыпь мелочи из карманов, пистолет.
Холодильник (встроенный, бесшумный, как и всё в этой квартире) – пуст. В морозилке – лед и пачка денег (на всякий случай).
Фрэнк открывает окно. Вид на город (этот этаж стоил ему двух машин). Воздух горький – не от смога, от одиночества.
Фрэнк закуривает. Пепел падает на пол. Никто не будет ругаться.
Выходные. Они напоминали ему правду. Он – инструмент. Без работы – он ничто. Без Карла – он пустота.
Сигарета догорала в пепельнице (итальянский хрусталь, разбился в ту ночь, когда он последний раз плакал).
Фрэнк закрыл глаза. Завтра снова будет работа. А сегодня…
Сегодня он должен был притвориться человеком. И это было хуже любого задания. Но сегодня что-то сломалось.
Воздух в квартире вдруг стал густым, как дым после выстрела. Кофе остыл, недопитый.
Он вспомнил Джона. Тот дурацкий смех, который раскалывал тишину их редких встреч. Глупые шутки про футбол и женщин – обычный мусор жизни, который теперь казался драгоценным.
Фрэнк сжал кулаки. Боль пришла неожиданно – острая, как нож под ребро.
Он ничего не может сделать. Ничего.
Карл уже принял решение. Джон уже стал решением проблемы. А Фрэнк…
Фрэнк стоял посреди своей дорогой тюрьмы и впервые за десять лет чувствовал страх. Не за себя. За того идиота, который верил когда-то, что они друзья.
Он подошел к окну. Город сверкал внизу – миллионы огней, миллионы жизней.
Где-то там Джон еще дышал. Пока дышал.
Фрэнк включил телефон. Одно незаконченное сообщение: «Беги…»
Палец замер над «отправить».
Секунда. Две.
Он стер текст. Сел на пол (дорогой паркет, холодный, как земля на кладбище).
Сегодня было воскресенье. Завтра Джона не станет. Или послезавтра…
Фрэнк засмеялся. Потом он снова станет машиной. Как и его квартира. Как и его машина. Как и его жизнь.
Красивой. Дорогой. Мертвой.
Фрэнк закрыл глаза – и вдруг перед ним, как на дешевом проекторе, всплыл тот вечер.
Джон ввалился к нему пьяный в дым, воняя дешевым виски и женскими духами. «Она ушла, Фрэнк. Оливия, понимаешь? В жопу всё!»
Фрэнк тогда дал ему в морду – чтоб протрезвел. Потом налил нормального вискаря, и они сидели на этом самом паркете (уже тогда холодном, как лезвие), а Джон рыдал, как ребенок, размазывая сопли по дорогому ковру.
«Ты, ублюдок, вообще плакал когда-нибудь?» – хрипел Джон, тыча в него мокрым пальцем.
Фрэнк не ответил. Он вспомнил, как Джон бился головой об эту стену – буквально. «Она хочет, чтобы я был другим, Фрэнк! А я… я не знаю, как им быть».
Странная штука – эти отношения. Джон не был счастлив. Оливия тоже. Но они цеплялись друг за друга, как утопающие за острый обломок, – больно, но отпускать страшнее.
Она молчала днями. Ледяные взгляды, спальня как поле боя. Он сбегал. В работу. В бар. К Фрэнку.
А теперь… Теперь Джон сбежит куда дальше.
Фрэнк поставил бокал так резко, что хрусталь запел. Они все были дураками. Джон – потому что верил, что его можно переделать. Оливия – потому что пыталась.
А Фрэнк… Фрэнк – самый большой дурак.
Потому что сейчас, когда часы тикали к развязке, он понимал, что эти два идиота – единственные, кто называл его человеком. А не инструментом. Не машиной.
А сейчас – ответ висел в воздухе.
Да. Один раз. Прямо сейчас.
Он открыл глаза – пустая квартира снова сжала его как тиски. Где-то в городе Джон, возможно, снова пил. Но теперь – не из-за Оливии. Из-за него.
Фрэнк поднял пистолет со стола (тяжелый, знакомый), проверил обойму. Полная. Как и его вина.
Пистолет прижался к виску – холодный, как прикосновение Карла. Слеза (единственная, непрошеная) прожгла кожу, оставив след, как от пули. Она упала на кафель с хлопком, который эхом разнесся по пустой квартире.
Тишина. Потом – смех. Его собственный. Хриплый, рвущийся, как провода под напряжением.
Какого чёрта? Он – Фрэнк. Человек, который не чувствует. Инструмент, который не ломается.
А сейчас… Сейчас он стоял в своей золотой клетке, с оружием у головы, и плакал из-за какого-то Джона. Из-за его Оливии. Из-за их сломанной любви, которой он, Фрэнк, никогда не имел.
Палец на спуске дрогнул. Не сейчас. Не так.
Он опустил пистолет. Мысль ударила в висок, как шальная пуля. Фрэнк замер.
Пистолет еще теплый в его руке. Еще пахнет порохом от вчерашнего «дела». Еще помнит, как ложится в правильные руки.
Но сейчас… Сейчас он сжимал его слишком сильно.
План. Нужен план. Предупредить Джона – нельзя. Телефоны под колпаком. Убрать Карла – смешно. Даже мысли об этом пахнут могилой. Исчезнуть вместе с Джоном – куда? У Карла длинные руки.
Фрэнк вдруг осознал, что улыбается. Черт. Такого не было лет десять.
Он подошел к окну (пуленепробиваемому, но бесполезному). Город спал. Где-то там Джон – тоже. Не зная, что рядом…
Нет. Не завтра.
Фрэнк рванул к шкафу, выдрал ложную стенку (там лежало «на черный день» – паспорта, деньги, ключи от старой Toyota).
«Черный день» настал. Фрэнк рванул шкаф нараспашку.
Спортивная сумка (черная, без логотипов, как и всё в его жизни) шлепнулась на кровать. Молниеносные движения: пачка денег (не отмытых, на случай «аварийного выхода»), чистый паспорт (не его фото, но его глаза на снимке), «глушилка» (самодельная, проверенная в деле), второй ствол (маленький, грязный, без регистрации).
Каждый предмет летел в сумку с металлическим стуком. Остановился перед фотографией в рамке (подарок Джона на какое то Рождество: они оба пьяные, гримасничают). Рука дрогнула.
– Ты же не станешь сентиментальным, старина?
Выдрал фото из рамки, смял в кулаке – швырнул в сумку.
Последний взгляд на квартиру: дизайнерский светильник (никогда не включал), дорогая аудиосистема (никогда не слушал), кровать (никогда не спал спокойно).
Хлопнул дверью. Лифт (камеры в углу) не вызвал. Шагнул на лестницу – тьма, запах бетона и собственного пота.
12 этажей вниз. 12 этажей к свободе. На площадке между 3-м и 2-м – замер.
Телефон в кармане вибрировал. Телефонный экран светился в темноте лестничной клетки, как глаз демона.
«Карл. Приезжай. Есть План».
Фрэнк замер.
Ловушка?
Или…
Сумка (тяжелая как грех) напрягла плечо.
Два варианта: бежать – сейчас, немедленно, пока Карл не поднял тревогу или приехать – сыграть в покер с дьяволом в последний раз.
Фрэнк провел рукой по лицу – липкий пот, дрожь в пальцах.
– Ты доверяешь мне, Фрэнк?
Голос Карла в памяти.
– Как себе.
– Вот и правильно.
Фрэнк набрал номер. Один гудок. Два.
– Я в пути.
Он вышел на улицу. Рассвет разрывал небо кровавыми полосами. Машина, обычная, ждала на прежнем месте. Фрэнк поставил сумку в багажник. Машина рванула.
Фрэнк смотрел в окно. Город просыпался.
Темный кабинет Карла. Единственный источник света – тусклая лампа на стальном столе, отбрасывающая острые тени. Стены, обитые звукопоглощающими панелями, делают пространство глухим, как склеп. В воздухе витает запах дорогого виски, сигарного дыма и чего-то металлического – может быть, крови или оружия.
Фрэнк шагнул внутрь. Его кожаные ботинки бесшумно прилипли к черному мраморному полу. За спиной дверь закрылась с мягким шипением петель, отрезая последний путь к отступлению.
Карл стоял у панорамного окна с тонированными стеклами. Его силуэт растворялся в отражении города. В руке – хрустальный бокал, где янтарная жидкость медленно стекала по стенкам, оставляя жирные следы.
Тик-тик-тик.
Звук маятниковых часов на стене резал тишину, отсчитывая последние секунды перед бурей.
– Четыре минуты, – голос Карла был гладким, как лезвие бритвы. – Я начинал волноваться.
Фрэнк почувствовал, как холодный пот скатывается по позвоночнику под тяжелым шелком рубашки.
– Пробки, – бросил он коротко, пальцы непроизвольно сжали ремень сумки, которая осталась в машине.
Карл медленно повернулся. Свет лампы выхватил из темноты его лицо – резкие скулы, шрам через бровь, глаза, в которых не было ничего человеческого.
– Джон отказался, – он сделал глоток виски, горло двигалось медленно, как у удава, заглатывающего добычу, – его губы искривились в подобии улыбки. – Будто мораль имеет значение, когда на кону миллионы?
– Он думает, что может просто уйти, – Карл провел пальцем по стеклу, оставляя жирный след. – Но мы же знаем правду, да, Фрэнк?
Где-то в здании хлопнула дверь, эхом прокатившись по бетонным коридорам.
– Ты знаешь, что ломает людей быстрее всего? – Карл поставил бокал, хрусталь звонко стукнул о сталь, – Не пытки. Не угрозы. Надежда.
Он открыл нижний ящик стола, достал пистолет – старый Glock, потрепанный, но ухоженный.
– Даешь человеку веру в спасение… – он положил оружие на стол с металлическим стуком. – А потом отнимаешь ее, – его пальцы легли на рукоять, лаская. – В этот момент они подписывают что угодно.
Фрэнк почувствовал, как слюна во рту превращается в песок.
– Что ты хочешь, чтобы я сделал? – его голос звучал чужим, как будто кто-то другой говорил его ртом.
Карл улыбнулся во весь рот, обнажив безупречно белые зубы.
– Всё просто. Ты подготовишь его. Он доверяет тебе, – Карл щелкнул пальцами – звук как выстрел в тишине. – А потом мы забираем его последнюю надежду.
– После сделки… – Карл развел руками, – вы исчезаете. Оба. А я… – он притворно вздохнул, – умру. По крайней мере, так подумают все.
Где-то внизу заревела сигнализация, на секунду окрасив стены в красный, потом смолкла.
Фрэнк сглотнул. В ушах стучала кровь.
– Что именно нужно сделать?
Карл наклонился вперед. Его тень накрыла Фрэнка, как саван.
– Доставишь ему посылку, тайно… – он сделал театральную паузу, – с его восковой головой.
Часы пробили полдень. Где-то в городе завыла сирена.
Фрэнк посмотрел на пистолет на столе. Свой старый Glock. Тот самый, который он «потерял» три года назад.
– Когда?
– Сегодня в полночь, – Карл откинулся в кресле, которое заскрипело, как виселица. – Я подготовлю всё. Ваши документы в сейфе. Ключи от машины. Новые паспорта, – он улыбнулся. – Даже немного романтично, не находишь? Последнее дело перед исчезновением.
Фрэнк медленно кивнул. Шея будто налилась свинцом.
– Я понял.
Он развернулся к выходу. Ноги были ватными.
– Фрэнк.
Он остановился, не оборачиваясь.
– Не подведи меня, – голос Карла тек за спиной, как медленный яд. – Мы же друзья, да?
Фрэнк распахнул дверь, обнажая темный коридор. Он шагнул в темноту.
За спиной раздался мягкий щелчок – предохранитель, снятый с пистолета. Он не обернулся.
Выйдя из здания, холодный режущий воздух ударил ему в лицо хлыста. Городские огни мельтешили перед глазами, расплываясь в кровавые пятна. Он шагнул к машине. Его пальцы дрожали так, что ключ трижды промахнулся мимо замка.
Наконец дверь открылась. Фрэнк рухнул на сиденье. Кожаный салон вонял порохом и потом. Он схватился за руль, сжимая его так, будто хотел вырвать с мясом.
Фрэнк вжался в сиденье, и вдруг перед глазами поплыл тот проклятый мексиканский ангар.
Жара стояла такая, что воздух дрожал, как над раскаленным асфальтом. Запах – бензин, порох и сладковатая вонь свежего мяса.
Он видел их головы. Не просто отрубленные – аккуратно выставленные в ряд на ящиках из-под боеприпасов.
Мартинес – рот всё еще открыт в последнем крике, глаза выцвели до мутно-белого, как у слепой рыбы. Рико – волосы слиплись от крови, зубы сломаны прикладом, золотой клык неестественно блестел в тусклом свете фонарей. Луис – веки аккуратно срезаны, так что мертвые зрачки смотрели в пустоту с вечным укором.
А посередине – Джон. На коленях. Шея обнажена. Над ним мужик в балаклаве занес мачете – лезвие уже заляпанное, но острое.
– Ты пятый, – сказал палач по-английски с жутким акцентом. – Считай это удачей.
Фрэнк тогда не думал. Он стрелял.
Выстрел – и голова палача взорвалась, как перезрелый арбуз. Кости черепа разлетелись ошметками по Джону. Теплые брызги попали ему в лицо.
– Боже! – Джон дернулся, ослепленный кровью.
– Вставай, быстро! – Фрэнк швырнул ему пистолет прямо в грудь.
Они выбрались.
Двое. Из девяти.
Сейчас, в машине, Фрэнк вдруг почувствовал – его руки липкие.
Он посмотрел вниз. Ничего.
Но он знал – та кровь всё еще там. Как и головы. Как и выбор.
Двигатель зарычал. Фрэнк знал – коробка с головой станет для Джона нокаутом.
Тот ангар не просто забрал его людей – он вырезал кусок из самого Джона. И Фрэнк стоял рядом тогда, видел, как свет в его глазах гаснет под слоем чужой крови.
А теперь… Теперь нужно напомнить. Как пахнет смерть. Как она шепчет твоим именем. Как она оставляет тебя на коленях – уже трупом, просто еще не упавшим.
Телефон дрогнул в кармане, и вибрация прошла по ноге – как разряд слабого тока.
СМС. От Карла. «Посылка готова. Можно забирать. Номер телефона скульптора».
Коротко. Деловито. Как приговор.
Он знал, что в коробке. Голова. Не просто отрубленная – подготовленная. Глаза прикрыты, но не зашиты. Рот уложен в полуулыбку.
Джон увидит. Узнает. И сломается.
Фрэнк глубоко вдохнул. Пахло бензином, городом и чем-то металлическим. Как в том ангаре. Как всегда.
Он набрал номер из сообщения.
– Я выезжаю.
Голос не дрогнул.
Темный двор, залитый грязно-желтым светом фонарей. Фрэнк припарковался в двух кварталах от дома Джона – старая привычка, въевшаяся в подкорку: никогда не оставлять машину рядом с местом дела.
Шел пешком.
Моросил дождь – не настоящий, а тот, противный, что не льет, а висит в воздухе жирной пленкой, заставляя кожу покрываться липкой сыростью. Ботинки шлепали по лужам, но звук гасил специально подобранный протектор – мягкий, бесшумный.
Коробка.
Он нес ее перед собой на вытянутых руках, будто причастный к таинству. Упаковка – идеальная, болезненно аккуратная: белоснежный картон (заказной, плотный, не промокающий), глянцевая черная лента (перехлест ровно под 45 градусов, как учил Карл), маленький золотой ярлык (на нём инициалы Джона, вытисненные элегантным шрифтом).
Руки ощущают ее тяжесть и немеют. Фрэнк чувствует покалывание в кончиках пальцев.
Подъезд.
Старая кирпичная кладка, щели, забитые вековой грязью. Фрэнк прижался к стене, слушая, как где-то наверху плакал ребенок; на втором этаже ругалась пьяная пара; скрип лифтовых тросов.
Дверь Джона.
Щель под ней – теплый желтый свет. Значит, дома.
Фрэнк опустился на одно колено. Дождь с его кожаного плаща закапал на пол. Он поставил коробку ровно по центру коврика «Добро пожаловать» (ирония, которую оценил бы Карл).
В этот момент телефон в кармане дрогнул. Новое сообщение. Карл: «Не забудь снять крышку. Пусть видит лицо сразу».
Фрэнк замер. Пальцы в перчатках сами нашли край ленты. Один рывок – и картон приоткрылся.
Там, в глубине серый цвет кожи (уже не живой, но еще не трупный), полоска лба (знакомые морщины, даже в смерти), прядь волос (Джон всегда гордился этим серебристым локоном).
Из-за двери – шаги. Фрэнк отпрянул в тень, нажав клавишу звонка разрезающего мертвую тишину подъезда. Сердце билось так, что слышал его в висках.
Дверь открылась. Джон стоял на пороге. Его взгляд упал на коробку.
Пауза. Мир замер.
Потом Джон опустился на корточки. Пальцы дрогнули над лентой. Фрэнк заметил, что они помнят этот жест – столько подарков они вскрывали вместе.
Губы шевельнулись (беззвучное «нет»).
Фрэнк уже бежал по лестнице вниз. Он не увидит, когда крышка отлетит, когда глаза Джона встретятся с мертвыми, когда первый крик разорвет ночь.
Но знал – услышит.
И услышал.
Этот звук преследовал его до машины, сквозь рев мотора, вой сирен где-то вдалеке. В зеркале заднего вида – вспыхнувший свет в окне Джона. Телефон снова вибрировал.
Карл: «Завтра в 9. Ты знаешь где».
Фрэнк швырнул телефон на пассажирское сиденье.
Дождь усилился. Стеклоочистители метались в такт его дыханию – часто, неровно.
Он вел машину, но видел перед собой только, как Джон в тот раз в Мексике обернулся на звук выстрела, как кровь палача брызнула ему в лицо, как его глаза впервые за день вспыхнули надеждой.
Теперь этой надежды не было. Остался только Фрэнк. И окровавленные руки. И дорога в никуда.