Отчаяние придало Мегане сил. Она изогнулась и изо всех сил ударила его коленом здоровой ноги. Он застонал, хватка ослабла. Она вдохнула, хрипло, болезненно, и закричала, пронзительным воплем ужаса, который вырвался из самой глубины ее существа.

И этот крик, похоже, пробился сквозь пелену его безумия. Он убрал руку с ее горла и приподнялся, опираясь на здоровую руку.

И крик услышали другие.

Вход в пещеру осветился трепещущим светом факелов. В брызгах дождя и клубах пара возникли силуэты в красно-черных мундирах.

— Ваша светлость!

Стражники ворвались внутрь. Картина, открывшаяся им, была более чем неприличной: их принц, полуголый, с перевязанной раной, прижимал к полу растрепанную барышню, в порванном платье. В полумраке белели ее обнаженные ноги.

Они замерли у входа.

— Помогите! — выдохнула Мегана, и голос ее был хриплым, сорванным.

Это привело стражников в движение. Двое осторожно, но твердо оттащили Клауда от нее. Он не сопротивлялся, словно вся ярость мгновенно вышла из него. Просто сидел, тяжело дыша, смотря в пустоту мутными глазами.

Третий стражник наклонился к Мегане.

— Барышня, вы в порядке?

Она покачала головой, не в силах говорить, потирая шею. Но потом выдавила:

— Нога болит. Не могу встать. Не смогу идти.

Ей хотелось, чтобы ее оставили в покое, бросили.

И она боялась, что ее бросят, и она погибнет в этой пещере, потому что не сможет добраться до помощи.

Ее взгляд встретился с взглядом Клауда. Он уже приходил в себя, и в его глазах, куда вернулась ясность, она прочла не извинение, не ужас от содеянного, а понимание того, что она видела его слабость. Слышала его бред. И теперь стала не просто неудобной свидетельницей, а угрозой, знающей его самую страшную тайну. Жестокое темное понимание.

Он медленно, с видимым усилием, поднялся на ноги. Стражник накинул на него свой плащ.

— Почему так долго? — глухо поинтересовался Клауд.

— На засаду нарвались! — ответил еще один, видимо, главный — Думали, что и живым вас не найдем... Следов не было, все истоптано, да и ночь, темнота...

— Карета? — спросил Клауд.

— Внизу, у дороги, ваша светлость! Все чисто, нападавших мы отогнали. Барышня Марианна в безопасности.

Клауд кивнул. Потом снова посмотрел на Мегану.

— Поднимите ее! — приказал он — И несите осторожно. Она пострадала.

Стражник без лишних слов подхватил Мегану на руки, как ребенка. Она не сопротивлялась. Силы покинули ее. Она лишь смотрела, как Клауд, опираясь на плечо другого солдата, выходит из пещеры в хлещущий дождь. Его спина в накидке была прямой, непоколебимой. Ничто не выдавало в нем того испуганного, яростного зверя, что был здесь минуту назад.

Но она-то знала. Она видела. И он знал, что она видела.

И когда стражник понес ее следом, в холодную, мокрую ночь, Мегана понимала: у нее появился первый смертельный враг.

Дорога до дворца промелькнула в туманном кошмаре. Она, укутанная в чужой плащ, сидела в карете напротив бледной, всхлипывающей Марианны и ощущала себя куклой с разбитой внутренней пружиной. Каждый толчок колеса отдавался ноющей болью в ушибленной ноге.

Марианна пыталась что-то говорить, спрашивать, но Мегана лишь качала головой, и сестра отстала.

Единственное, что Мегана выхватила из всхлипывающей болтовни Марианны — что Клауда поместили во вторую, свободную карету.

Ее физическая боль была ничтожна по сравнению с тем, что творилось внутри.

Она закрывала глаза, и перед ней вставало лицо Клауда в свете факелов: сначала — искаженное слепой яростью, потом — ледяное, осознавшее. Он помнил — свой бред, и как набросился на нее. И теперь она была опасностью, готовой сорвать все его планы одним словом.

Карета въехала в столицу под утро, когда первые лучи солнца золотили шпили соборов, крыши богатых особняков и широкие светлые проспекты. Город был по-утреннему свеж и прекрасен, словно только что пробудившаяся юная барышня.

Но Мегана знала его другим. Помнила, как эти же улицы будут пылать во время бунта, как эта брусчатка покроется кровью.

И вот он — королевский дворец. Гигантский, выточенный из светлого мрамора и позолоты организм, дышащий интригами и ядом. Его остроконечные башни, его бесконечные аркады, его огромные, зеркальные окна — все это казалось ей оскалом хищного зверя, проглотившего ее однажды и теперь раскрывающего пасть снова.

Мегану несли на плаще, как на импровизированных носилках. Клауда уже не было — сопроводив барышень до дворца, он отбыл в свой замок.

Их провели через боковой вход, мимо бдительной стражи, сначала по садовым аллеям, потом бесконечными коридорами, устланным коврами, заглушавшими шаги. Воздух пах воском и едва уловимым, дорогим ароматом — смесью сандала и амбры. До боли знакомый запах власти… До боли знакомые здания, аллеи и коридоры…

Комнату, куда ее принесли, Мегана тоже узнала. Маленькая, но изящная спальня в башне для фрейлин, с окном, выходящим на внутренний сад. Здесь она жила и в прошлый раз, когда была всего лишь одной из десяти претенденток.

Та же узкая кровать под балдахином из голубого шелка, тот же резной туалетный столик, тот же коврик с вытканными розами у кровати...

К ней явился дворцовый лекарь — сухонький молчаливый старичок с умными глазами. Он осмотрел ее ногу, нащупал ушиб, и произнес:

— Растяжение связок, барышня. Не смертельно, но болезненно. Нужен покой.

И наложил тугую повязку, пропитанную мазью с запахом мяты и камфоры.

— Через неделю будете бегать! Что же касается синяков на шее и на вашем теле, то тоже можете пользоваться той же мазью. Он скоро пройдут.

Откуда на ее горле следы удушения, доктор не спросил. Он умел держать язык за зубами, и не лез туда, куда его не просили.

Когда он ушел, дверь снова приоткрылась, и в комнату влетела, словно вихрь, Марианна. Она была уже в другом, скромном, но изящном, платье, ее глаза сияли от волнения, но в них читалась и тревога.

— Мегана, как ты? Весь дворец только и говорит, что о покушении на принца Клауда и о том, как ты его спасла!

Она присела на край кровати, и понизила голос до шепота:

— Но никто не знает, что все из-за того, что ты сбежала. Принц, прежде чем отправиться за тобой, велел всем молчать. Вот стражники и молчат.

Мегана слушала, не веря своим ушам. Он прикрыл ее? Зачем? Чтобы потом тихо убрать, не привлекая лишнего внимания?

— А как сам Клауд? — спросила она, и голос прозвучал хрипло.

— Говорят, опасность миновала. Выживет! — сообщила Марианна.

В ее тоне слышалось облегчение.

"Выживет! — с горькой иронией подумала Мегана — Какая жалость!"

Марианна рассказала, что остальные компаньонки уже здесь, они живут в соседних комнатах вдоль этого же коридора. Она уже со всеми познакомилась. "Они такие... разные", — произнесла она, и по ее голосу было ясно, что "разные" означало недружелюбные.

Как только Марианна ушла, обещая прислать служанку и завтрак, Мегана позволила себе закрыть глаза. Усталость накрыла ее с головой. Но сон не шел. За стеной слышались голоса — девичьи, звонкие, но с металлическими нотками. Смех, слишком громкий, чтобы быть искренним.

Она вернулась в клетку. И теперь ей предстояло снова играть в игру, правила которой она знала наизусть, но исход которой был непредсказуем.

История уже изменилась. В прошлый раз она явилась во дворец яркой дерзкой птицей, а нынче хромым тихим воробьем... И в тот раз не было покушения на Клауда — по крайней мере, та Мегана ни о чем таком не слышала.

Утром ее навестила принцесса Изабелла.

Она появилась, словно лучик солнца, пробившийся сквозь мрачные своды.

Принцесса казалась очень юной и хрупкой, обладала волосами цвета спелой пшеницы, и большими добрыми карими глазами.

На ней было простое голубое платье, а в руках она несла коробочку.

— Барышня Мегана! — голос Изабеллы звучал тепло и искренне — Я так рада, что вы поправляетесь! И так благодарна вам за брата! Если бы не вы…

Она вздохнула, и смахнула непослушную прядь со лба.

— Я принесла вам леденцов от дворцового кондитера. Они поднимают настроение.

Мегана не удивилась — принцесса и в прошлой жизни была доброй, и они даже дружили. Недолго. Потом ее выдали замуж за старого каринского хана, и больше Мегана о ней не слышала. Видеть ее снова было радостно.

Изабелла посидела с ней, расспрашивая о здоровье, о поместье, и ни словом не обмолвившись о политике или интригах. Когда она ушла, в комнате остался запах лаванды.

…Как только Мегана перестала прихрамывать, ее жизнь превратилась в бесконечный, отточенный до секунд ритуал. Дворец не давал ни дня передышки.

Утро начиналось с тонкого, настойчивого звона колокольчика служанки. Завтрак подавали в Светлой галерее — длинном зале с арками, выходящими в парк. Стол ломился от изысков: воздушные круассаны, янтарный мед в хрустальных сотах, фрукты, доставленные с юга в специальных экиажах-ледниках.

Принцесса Изабелла, сияющая, словно маленькое солнышко, одетая в кружевной утренний пеньюаре, неизменно усаживала Мегану рядом с собой, наперекор негласной иерархии мест.

— Как твоя нога?... А помнишь, ты говорила про ту странную птицу в вашем саду?

Ее звонкий голосок был островком искренности в море натянутых улыбок.

После завтрака начинался маршрут по "учебным комнатам". Это не были классы в привычном понимании, а изысканные будуары, каждый со своей специализацией.

Зал Этикета и Грации — обитый нежно-голубым шелком, с гигантскими зеркалами от пола до потолка. Здесь царила госпожа Кларисса. Ее скрипучий голос, словно ржавая пила, резал воздух: "Плечи назад, подбородок чуть приподнят, но не заносчиво! Шаг должен быть скользящим, будто вы плывете, а не топаете, как деревенская молочница! Барышня Файрис, куда вы смотрите? В пол смотрят служанки, а не фрейлины!"

Ее острый, как шило, взгляд выискивал малейший промах, а еще более острый язык и гибкий прут в руках доводили девушек до слез. Доставалось даже принцессе. Мегана молча сносила придирки, заставляя свое тело двигаться с нарочитой, деревянной правильностью, лишенной всякого изящества.

В прошлом она не терпела, и однажды Клариссу нашли задушенной в ее комнате...

Музыкальный салон — круглая комната с превосходной акустикой, где стоял рояль из черного дерева и несколько арф. Учитель музыки, меланхоличный человек с бакенбардами, терпеливо объяснял основы сольфеджио. Здесь блистала Анетта. Ее пальцы, легкие и уверенные, извлекали из клавиш безупречные пассажи.

Когда очередь доходила до Меганы, она нарочно фальшивила, играя простейшую мелодию с таким видом, будто разгадывала сложнейшую головоломку.

"Не беда, не беда! — вздыхал учитель — Усердие, барышня, все исправит».

Анетта, слушая это, лишь слегка поднимала уголок губ, будто наблюдала за забавным, но жалким зрелищем.

Кабинет Истории и Генеалогии — мрачная комната, заставленная тяжелыми фолиантами в кожаных переплетах. Пахло пылью, старой бумагой и воском. Старый профессор, похожий на сову в парике, монотонно бубнил о династических браках и пограничных войнах столетней давности.

Элоиза, племянница канцлера, с острым, как бритва, языком, любила задавать каверзные вопросы, на которые "забывали" подготовить провинциалок.

"Барышня Файрис, а не просветите нас насчет причин Второй Северной войны? Или в ваших краях изучают только скачки лошадей?" — ее голос звенел сладкой ядовитостью.

Мегана делала круглые глаза и бормотала что-то невнятное про "сложные вопросы" и "недостаток книг в поместье", за что получала снисходительно-жалостливые взгляды от одних и злорадные — от других.

Зал Танцев — просторный, с паркетом, натертым до зеркального блеска, где меланхоличный скрипач выводил ритмичные мелодии. Здесь царила Катрин, дочь герцога Севра. Высокая, статная, с осанкой лебедя, она двигалась с врожденной грацией.

Мегана, помня каждое па, нарочно спотыкалась о собственные ноги, делая вид, что путает шаги.

"Осторожнее, дорогая! — говорила Катрин, ловя ее с фальшивым участием — Кажется, дворцовый паркет более скользкий, чем грунтовые дорожки в ваших краях".

А потом был Парк. Бескрайний, ухоженный: идеальные геометрические клумбы, стриженые живые изгороди, белоснежные мраморные фонтаны, бившие хрустальными струями. Прогулки здесь были обязательным ритуалом. Девушки, разбившись на группки, неспешно бродили по аллеям под присмотром госпожи Клариссы. Коалиция Анетты — она сама, Катрин, Элоиза и еще две знатные девицы — держалась обособленно, их тихий смех и перешептывания были барьером, отгораживающим от остальных. Мегана, Марианна и девушки, не принятые Анеттой, поэтому примкнувшие к барышням Файрис, составляли другой островок.

Именно в парке, у фонтана с тритонами, Изабелла, сбросив на минуту маску принцессы, могла схватить Мегану за руку и, указывая на задремавшего на солнышке садовника, прошептать со смешком: "Смотри, точь-в-точь как месье Дюбуа на философии!" Или, найдя необычный цветок, воскликнуть: "О, смотри, какие странные колокольчики!"

Она тянулась к Мегане с детской, непритворной доверчивостью, находя в ней не соперницу, а старшую подругу. Марианна, сияя от счастья, что сестра и принцесса ладят, крепко держалась за Мегану, как за якорь.

И это внимание, эта явная благосклонность Изабеллы, были для Меганы и благословением, и проклятием. Они делали ее мишенью.

Интриги не заставили себя ждать. Они были мелкими, как уколы булавок, но от этого не менее болезненными.

В Зале Этикета, когда госпожа Кларисса отвлеклась, кто-то «нечаянно» толкнул Марианну, и та, пошатнувшись, опрокинула на свое новое лимонное платье графин с розовой водой. Пятно расползлось огромным, нелепым цветком. Марианна замерла, губы ее задрожали, глаза наполнились слезами унижения. Мегана, увидев это, почувствовала, как по жилам ударил знакомый, ядовитый адреналин. Ее пальцы вцепились в складки собственного платья, чтобы не броситься к сестре и не швырнуть в лицо виновнице (это была одна из прихвостней Анетты) отборнейшее проклятие, усвоенное в прошлой жизни от старого солдата из охраны. Она заставила себя выдохнуть.

«Ничего страшного, сестра! — сказала она громко, но ровно — Вода же. Высохнет».

И сама принялась промокать платком пятно, избегая взглядов.

Затем, на уроке истории профессор неожиданно спросил Мегану о торговом договоре с Республикой Венетия.

Мегана, зная тему вдоль и поперек, уже открыла рот, чтобы дать исчерпывающий ответ, но вдруг вспомнила, что не должна этого знать. Они еще не проходили эту тему.

«Простите, господин учитель, мы еще не дошли до этой главы в нашем учебнике!» — произнесла она. Профессор нахмурился, перевел взгляд на Элоизу, которая сидела с невинным видом.

«Я же предупреждала всех вчера о смене темы, барышня Файрис. Видимо, вы были слишком заняты».

Сдержанный смешок пробежал по рядам. Мегана опустила голову, изображая смущение, внутри пылая от бессильной злости.

Ей специально не сказали о новой теме. И не важно, что неправильный ответ был Мегане только на руку. Сам факт сокрытия от нее информации был унизителен.

За обедом их места неизменно оказывались у самого выхода на террасу, где гулял ледяной сквозняк. Марианна постоянно ежилась, пытаясь прикрыть плечи. Мегана молча сносила неудобство, чувствуя, как ее ненависть к этому месту, к этим людям, к самой этой необходимости притворяться, копится, как грозовая туча.

Однажды, вернувшись с прогулки, Марианна, уже не в силах сдерживаться, разрыдалась у нее на груди.

— За что? За что они так? — всхлипывала она — Мы же никому не делаем зла!

Мегана гладила ее по волосам, глядя в стену пустым, холодным взглядом той королевы, что когда-то приказывала отрезать языки клеветникам. Желание защитить, отомстить, стереть эти надменные улыбки с лиц Анетты и ее клики, было почти физическим. Она едва сдерживалась.

— Они боятся! — прошептала она — Боятся, потому что Изабелла к нам благоволит. Игнорируй их. Они того не стоят.

Но игнорировать не получалось. Каждый день приносил новую мелкую пакость. И с каждым днем маска покорной, глуповатой провинциалки на лице Меганы трескалась все сильнее. Под ней проглядывало иное — усталая, измученная, но не сломленная сила. Сила, которую Анетта, наблюдающая за всем своими ледяными глазами, уже начала замечать. И которая, видимо, начинала ее беспокоить. Потому что глупая девчонка, какой Мегана казалась, давно бы сломалась или нажаловалась. А эта Файрис молчала. И в ее молчании была какая-то опасность.

Однажды Мегана услышала разговор госпожи Клариссы и Анетты.

— Не волнуйся! Эта неуклюжая Мегана Файрис ничего из себя не представляет! — говорила главная придворная дама — Я бы никогда не взяла ее во дворец, если бы не повеление принца Клауда. Я не могла ослушаться.

— Она нравится Отшельнику? — удивилась Анетта.

— Не думаю. Клауд любит... эм... общаться с умными, роскошными женщинами. Скорее, он ее пожалел, и дал шанс. У Его Величества доброе сердце, а старшую барышню Файрис дома угнетали. Так что, тебе не о чем волноваться!

Клауд? Пожалел?

Эта новость пронзила сердце острее, чем кинжал "доброго" Отшельника. И наполнила ее душу пронзительной обидой.

Но поразмыслив, Мегана поняла, что Кларисса ошибается. Не доброта руководила Клаудом,— это чувство ему несвойственно — а желание поиздеваться, посмеяться над глупой провинциалкой, попавшей во дворец.

И что хуже, жалость или насмешка, Мегана не смогла решить.

За все это время они ни разу не виделись, но Клауд уже напоминал о себе.

Однажды, через неделю после их приезда, когда Мегана возвращалась с урока музыки, ее остановила одна из служанок, присматривающих за их крылом.

— Барышня Файрис, вам посылка!

Девочка протянула ей небольшой, изящно упакованный сверток из плотной, кремовой бумаги, перевязанный темно-синей лентой. Ни имени, ни герба.

Сердце Меганы замерло. Она взяла сверток, словно это была змея, и заперлась у себя в комнате.

Развязав ленту дрожащими пальцами, она развернула бумагу. Внутри, аккуратно сложенная, лежала ее льняная сорочка. Та самая. Та, что она сняла в пещере. Она была выстирана, выглажена, и от нее пахло тонким, едва уловимым ароматом роз.

Это было напоминание. Свидетельство. Предупреждение.

Он напоминал ей, что она была с ним в той пещере. Что она видела его раненым, бредящим, слабым. И слышала то, что не должна.

Мегана уронила сорочку на пол, будто обжегшись. Страх вернулся, свежий и острый, как лезвие.

Он не забыл. Он не простил. Он просто ждал. Выздоравливал. И, возможно, строил планы, как избавиться от неудобной свидетельницы тихим и элегантным образом.

Она подняла сорочку, скомкала ее и сунула на самое дно своего сундука, под все платья. Спрятала.

Спрятать можно, но забыть нельзя. Потому, что теперь, помимо страха перед дворцом, перед Анеттой, перед будущим, у нее был страх перед ним. Перед человеком, который прислал ей выстиранное свидетельство их общей, темной ночи. И этот страх был самым острым. Потому, что он был смешан с чем-то еще — с памятью о тепле его кожи под ее пальцами, о его сломанном голосе, зовущем мать в бреду, о его силе, когда он прикрыл ее от стрел.

Она была в клетке. И самый опасный зверь находился рядом, в этих же мраморных стенах.