План спасения Изабеллы требовал действий, но действовать Мегана могла лишь украдкой, через осторожные письма, которые она писала с оглядкой и передавала не через слуг Клауда, а через редких, проверенных гонцов, которых удавалось подкупить или уговорить. Каждое такое письмо было рискованным шагом в пропасть, но мысль о слезах принцессы придавала ей решимости.

Было еще кое-что, что требовало решения. Они так и не поговорили с Клаудом про восстание, и про то, что ей известно об этом, и что она хочет предпринять. Оба избегали этого неприятного разговора, способного разрушить хрупкую идиллию супругов. И оба понимали, что этот разговор необходим, и неизбежен.

А в замке тем временем назревала своя, тихая буря. Лето подходило к концу, небо все чаще заволакивали тяжелые, свинцовые тучи. И с первой же настоящей грозой случилось то, о чем Мегана лишь смутно догадывалась, вспоминая ту ночь в пещере.

Дождь начался еще днем, мелкий и нудный, а к вечеру перерос в настоящую бурю.

Ветер выл в бойницах, как раненый зверь, хлестал дождь в стекла, а раскаты грома сотрясали древние камни замка до самого основания.

Мегана сидела у камина в своей комнате, пытаясь читать, но буквы расплывались перед глазами. Каждый удар грома заставлял ее вздрагивать.

И вот, сквозь шум стихии, она различила другие звуки. Приглушенные, идущие из его покоев. Сначала — тяжелые, быстрые шаги, словно кто-то метался по комнате. Потом — глухой стук, будто что-то упало. Потом — тишина. И затем… крик. Животный, и полный такого немыслимого ужаса, что по спине у Меганы побежали мурашки.

Она встала, прислушалась. В коридоре за ее дверью послышалась суета — быстрые, нервные шаги слуг, приглушенные голоса. Она вышла. В конце коридора, у двери в покои Клауда, столпились Гретта и двое старших слуг. Их лица были бледны, полны страха и беспомощности.

— Что случилось? — спросила Мегана, подходя.

Гретта вздрогнула и обернулась. В ее глазах Мегана прочла не просто испуг, а нечто похожее на суеверный ужас.

— Ничего, госпожа!

Ее голос дрожал.

— Все в порядке. Прошу, вернитесь в свою комнату.

Еще один раскат грома, более сильный, прокатился по небу. И из-за дубовой двери донесся, сдавленный, разбитый плач. Плач взрослого мужчины, который старался заглушить его, но не мог.

Мегана почувствовала, как сжимается ее сердце. Она сделала шаг к двери.

— Нельзя!

Гретта бросилась вперед, заслонив собой дверь.

— Его светлость… в такие ночи… он не в себе. Он может быть опасен. Для себя, и для других. Мы обычно просто запираем дверь снаружи и ждем, пока все не кончится.

"Запирают. Как дикого зверя". От этой мысли Мегане стало физически плохо. Вспомнились его слова в бреду: "Не закрывай… темно…"

— Отомкните дверь! — тихо, но твердо, сказала она.

— Госпожа, вы не понимаете…

— Я понимаю больше, чем вы думаете! — перебила Мегана, и в ее голосе зазвучала та самая, королевская повелительная нота, от которой Гретта невольно отпрянула — Откройте! Сейчас же!

Экономка, бормоча что-то под нос о безрассудстве и проклятиях, все же достала тяжелый ключ и вставила его в замок. Дверь скрипнула.

— Не входите, умоляю! — прошептала Гретта, но Мегана уже толкнула дверь и переступила порог.

Комната была погружена во мрак. Огни в камине и свечи были погашены, видимо, им же в приступе. Единственный свет — сизые вспышки молний за окном, на мгновение выхватывавшие из тьмы хаотичную картину: опрокинутый стул, разбросанные бумаги со стола, разбитый кувшин у камина.

И его.

Он сидел на полу, в самом дальнем углу комнаты, спиной к стене, колени подтянуты к груди, голова опущена на колени. Его могучие плечи тряслись в немом, сдерживаемом рыдании. Он был в одной рубашке, босиком, и в каждой вспышке молнии он казался не грозным принцем или холодным стратегом, а потерянным, испуганным мальчиком.

— Клауд! — тихо позвала она, сделав шаг внутрь.

Он не ответил. Не поднял головы. Только его плечи вздрогнули сильнее.

Она закрыла дверь, отсекая испуганные лица слуг, и медленно, осторожно, как приближаются к раненому волку, двинулась к нему.

Гром грянул прямо над замком, оглушительно. Клауд вскрикнул — коротко, резко, и вжался в стену, словно пытаясь провалиться сквозь нее. Его руки вцепились в собственные волосы.

В этот момент весь ее страх, вся ее осторожность испарились. Осталось лишь острое, режущее до боли сострадание. Она видела перед собой не своего убийцу, не заговорщика, и не мужа. Она видела того самого мальчика из замка-ссылки, который остался один в кромешной тьме после смерти матери. Которого дождь и гром навсегда связали с потерей, с одиночеством, с паникой.

Она опустилась на колени перед ним, не касаясь.

— Клауд! — снова сказала она — Это я, Мегана!

Он медленно, с трудом, поднял голову. В свете очередной молнии она увидела его лицо. Оно было залито слезами, глаза — дикими, невидящими, полными того же животного ужаса, что и в пещере. Но в них не было ярости. Был только чистый, невыносимый страх.

— Уйди! — прохрипел он, и голос его был сорванным, чужим — Уйди, пока не поздно. Я не могу контролировать…

— Я не уйду! — сказала она просто.

Она осторожно протянула руку и коснулась его плеча. Он вздрогнул, как от удара, но не оттолкнул. Его кожа была ледяной и покрыта мурашками.

— Все хорошо! — прошептала она, двигаясь ближе — Ты в безопасности. Ты в своем замке. Я здесь. Я с тобой.

Она не знала, работают ли слова. Она действовала на инстинкте. Медленно, давая ему время отпрянуть, она обняла его. Не как любовница или жена — как мать обняла бы испуганного ребенка. Ее руки обхватили его трясущиеся плечи, ее щека прижалась к его мокрым от пота и слез волосам.

Он замер. Его дыхание, прерывистое и хриплое, било ей в шею. Потом его тело содрогнулось в новой судороге страха от очередного раската грома, и он, наконец, сдался. Он уткнулся лицом в ее плечо, и тихие, сдавленные рыдания вырвались наружу. Его руки, сначала беспомощно висевшие по бокам, медленно обвили ее талию и впились в ткань ее платья, цепко, отчаянно, как тонущий хватается за соломинку.

Они сидели так в темноте, на холодном каменном полу, пока буря бушевала за стенами. Он плакал, а она держала его, тихо напевая обрывок колыбельной, которую когда-то пела ее мать, давным-давно, в той жизни, что казалась теперь сном. Она гладила его по волосам, по спине, чувствуя, как под ее ладонью постепенно, очень медленно, отпускает чудовищное напряжение.

Гром стихал, переходя в отдаленное ворчание. Дождь убавил ярость, превратившись в монотонный стук по крыше. В комнате стало тише. Его рыдания сменились глубокими, прерывистыми вздохами.

Он не отпускал ее. И она не пыталась вырваться. В этой темноте, в этой странной, немыслимой близости, рухнули все стены между ними. Не было принца и его пленницы. Не было заговорщика и свидетеля. Были просто два израненных человека, нашедшие друг в друге точку опоры в бушующем море своих демонов.

Прошло много времени. Он наконец ослабил хватку, но не отпустил полностью. Его голос, когда он заговорил, был хриплым, измотанным.

— Ты не должна была этого видеть.

— Я уже видела! — тихо ответила она — В пещере. Помнишь?

Он кивнул, его дыхание взъерошило ее волосы.

— Это со мной с детства. После того как мама умерла. В такую же грозу. Я остался один. В темноте. А дождь стучал по крыше, как будто хотел войти внутрь. Забрать и меня.

Он говорил отрывисто, с трудом вытаскивая слова, которые, она чувствовала, никогда раньше не произносил вслух.

— И теперь каждый раз. Как будто я снова там. Маленький. Беспомощный.

— Ты не беспомощный! — сказала она — Ты самый сильный человек, которого я знаю.

Он горько усмехнулся.

— Сильный? Смотри на меня.

— Сильный — не значит бесстрашный! — возразила она — Сильный — значит переживший это, и все еще живой. Все еще способный чувствовать.

Он отстранился, чтобы посмотреть на нее. В глазах, еще влажных от слез, не было злости. Была усталость. И какое-то новое, глубокое, незнакомое ей выражение.

— Ты не боишься меня сейчас? — спросил он — После этого?

Она задумалась. Боялась ли она?

— Нет! — честно ответила она — Не боюсь.

Он долго смотрел на нее, словно пытаясь прочитать на ее лице ложь. Не нашел. Потом опустил голову.

— Мне нужно было тебя убить! — прошептал он — После пещеры. Ты знала слишком много. Видела это… мое безумие.

— Но ты не убил.

— Не смог! — признался он — Ты мне нравилась. С самого начала. С того дня в саду, когда ты стояла вся бледная и смотрела на меня, как на привидение. В тебе была сила. Какая-то другая. Не такая, как у всех. И это было интересно.

Он говорил, и каждое слово стирало еще один слой льда между ними.

— А потом, в пещере, ты помогла. Не убежала. А потом солгала, чтобы не выйти за Эдмона и вышла за меня. Самого неподходящего человека на свете. Зачем?

Это был главный вопрос. Тот, на который она не могла ответить.

— Потому, что я не хочу быть женой такого слабого короля! Потому, я тоже не хочу, чтобы Эдмон стал королем! — сказала она, выбирая ту часть правды, которую можно было озвучить.

Он резко поднял на нее глаза.

— Что?

— Он слаб! — повторила она, глядя прямо на него — Добрый, но слабый. И королевство под ним рухнет. Его сожрут советники, соседи, внутренние распри. А с ним погибнет и королева. Но...Восстание… — она сделала паузу, выбирая слова — …не выход. Оно утопит страну в крови. Твоя цель правильная. Не дать ему разрушить все. Просто метод… — она покачала головой.

Он смотрел на нее, и в его глазах бушевал ураган эмоций: недоверие, изумление, надежда.

— Ты понимаешь? — выдохнул он.

— Понимаю больше, чем ты думаешь! — сказала она, и в ее голосе прозвучала вся тяжесть знания, которое она несла — Но есть другие пути. Более тихие. Менее кровавые.

Он молчал, переваривая ее слова. Буря окончательно стихла, за окном остался лишь тихий шелест дождя. В комнате было темно и тихо, но теперь эта тишина была не враждебной, а мирной.

— А еще... Я солгала тогда королеве ро пещеру потому, что хотела быть твоей женой. Только твоей. Я уже тогда любила тебя, Клауд!

— Что? — ошеломленно переспросил он — Ты сейчас равду говоришь?

— Чистую правду! Ты даже не представляешь, как давно, и как сильно я тебя люблю.

Он молчал, продолжая изумленно смотреть на нее.

— Ты удивительная женщина, Мегана Лебран! — наконец произнес он, и в его голосе впервые за все время их знакомства прозвучала неподдельная, теплая нота — И, кажется, я не ошибся, когда выбрал тебя в жены.

— Ты меня выбрал?

Теперь изумилась она.

— Конечно! Я бы все равно женился на тебе, просто ты опередила.

Мегана застыла открыв рот.

Он усмехнулся слабо, но искренне.

— Завтра мы поговорим. Обо всем! — сказал он, поднялся с пола, помог встать и ей.

Его руки были уже твердыми, уверенными, но прикосновение было осторожным, почти бережным.

— А теперь иди спать. И… спасибо.

Он не сказал «за что». Он просто посмотрел на нее, и в этом взгляде было все: благодарность, признание, и зарождающееся, хрупкое, как первый ледок на ручье, доверие.

Мегана вернулась в свою комнату, но сон не шел. Она сидела у остывающего камина, и думала о том, что только что произошло. Она заглянула в самую темную бездну его души. И вместо того чтобы оттолкнуть, протянула руку. И он принял ее.

С его стороны это не было любовью. Еще нет. Но это было начало чего-то гораздо более важного — понимания. И, возможно, союза. Союза двух одиноких, израненных людей, которые могли бы, если постараются, не уничтожить, а спасти друг друга. И, кто знает, может быть, даже спасти королевство от кровавой бойни.

За окном наступало утро. Дождь кончился. И впервые за долгое время Мегана почувствовала не страх перед будущим, а слабый, робкий проблеск надежды.