Напряжение в крыле фрейлин витало в воздухе, густое, как запах перезревших фруктов. Взгляды, которые бросали на Мегану девушки из коалиции Анетты, были отточены, словно лезвия.

Марианна ходила, опустив голову, ожидая удара.

Даже принцесса Изабелла казалась озадаченной и чуть отстраненной — ее солнечная натура не могла справиться с этой атмосферой скрытой войны.

Мегана чувствовала себя загнанным в угол зверьком. Каждый шаг, каждое слово теперь анализировались, искажались, превращались в оружие против нее. Она продолжала свою политику молчания и невмешательства, но это уже не работало. Ее тишину воспринимали как высокомерие, ее скромность — как скрытую угрозу.

И вот грянул гром.

Это случилось утром, после завтрака. Принцесса Изабелла, обычно сияющая, вошла в общую гостиную, где девушки занимались рукоделием под присмотром госпожи Клариссы. Лицо ее было бледным, глаза — испуганными.

— Мои серьги… — прошептала она, и голос ее дрожал — Мамины серьги. Изумрудные. Они пропали.

В комнате повисла мертвая тишина. Даже иглы замерли в воздухе. Кража драгоценностей принцессы — это не просто шалость. Это государственное преступление. И потенциальная причина для репрессий.

Госпожа Кларисса поднялась, и ее костлявое лицо стало похоже на маску гнева.

— Пропали? — ее скрипучий голос прорезал тишину, как нож — Когда вы видели их в последний раз, ваше высочество?

— Вчера вечером! Я сняла их перед сном и положила в шкатулку на туалетном столике. А утром шкатулка открыта, а сережек нет.

— Значит, вор действовал ночью! — холодно констатировала Кларисса.

Ее взгляд, острый и подозрительный, медленно прополз по лицам девушек.

— Или рано утром, пока ваше высочество были на молитве.

Мегана сидела, не двигаясь, чувствуя, как тяжесть тревоги сжимает сердце. Она знала эту историю. Знала ее финал. Но проживать ее снова, будучи не уверенной в том, что все пойдет по тому же сценарию, было страшно.

— Комнаты будут обысканы! — объявила Кларисса — Каждая! Сию же минуту.

Расстроенная Изабелла ушла к себе, а в крыле ее компаньонок начался кошмар. Служанки и стражники входили в одну комнату за другой, выворачивая сундуки, ощупывая матрасы, заглядывая в каждый угол.

Девушки стояли в коридоре — бледные, перепуганные, некоторые тихо плакали. Анетта держалась спокойно, лишь тонко поджав губы. Ее взгляд, скользнув по Мегане, выразил не тревогу, а ожидание. Ее сторонницы тоже не переживали. Мегана замечала их мимолетные ехидные улыбки, и торжествующие взоры, которыми они обменивались

Мегана старалась казаться спокойной, но в душе...Она надеялась, что все закончится, как и прошлый раз, ее триумфом.

"Улыбайтесь, улыбайтесь! Не долго вам осталось!

И тут она вспомнила, осознала, кто разрешит ситуацию. Кто ее спасет. Клауд…

" А если, в этот раз, он не станет помогать? Из-за произошедшего в пещере?"

Мысли путались. Она не могла вспомнить все детали. Страх парализовал память.

И вот, из ее комнаты вышел стражник. В его руке, зажатые между большим и указательным пальцами, как что-то мерзкое и опасное, блестели два изумруда в золотой оправе. Он молча протянул их Клариссе.

Все взоры устремились на Мегану. В них были отвращение, злорадство. Марианна вскрикнула и схватилась за ее руку.

— Нет! Это неправда! Мегана никогда бы не…

— Молчать! — рявкнула Кларисса.

Ее глаза, горящие торжеством, впились в «воровку».

— Барышня Файрис! Что вы можете сказать в свое оправдание?

Мегана смотрела на серьги, на эти зеленые, насмешливо сверкающие камни. В прошлой жизни она впала в ярость, кричала о подставе, о клевете. Сейчас же в ней не было злости, а лишь глубокая тревога.

— Ничего! — тихо сказала она. — Я не брала их.

— Они найдены под вашим матрасом! — прошипела Кларисса — Вы, девушка низкого происхождения, с дурной репутацией лгуньи, осмелились обокрасть принцессу крови! Это…

— Что здесь происходит?

Голос, низкий, ровный и не терпящий возражений, раздался в конце коридора. Все замерли и обернулись.

Клауд Отшельник, в своем обычном темно-сером камзоле, без каких-либо знаков отличия, стоял в проеме арки, ведущей в их крыло. Казалось, само его присутствие здесь словно заставило воздух сгуститься. Его взгляд скользнул по сцене: по перепуганным девушкам, по торжествующей Клариссе, по серьгам в ее руке, по застывшей Мегане.

— Ваша светлость!

Кларисса сделала реверанс, и в ее позе читалось нетерпение

— Мы поймали воровку! Барышня Файрис украла драгоценности принцессы.

Клауд медленно подошел ближе. Он не смотрел на Мегану. Его внимание было приковано к серьгам.

— Интересно! — произнес он задумчиво — Изумруды. Довольно крупные. Барышня Файрис, вы планировали носить их? Или продать?

Его тон был спокойным, любопытствующим. Мегана молчала.

— В любом случае, — продолжал он — прятать их под матрас не самое разумное решение. Слишком очевидное место для обыска. Будто кто-то хотел, чтобы их нашли именно там.

В его голосе прозвучала легкая, едва уловимая ирония.

Кларисса нахмурилась.

— Ваша светлость, улики…

— Улики говорят лишь о том, что серьги лежали под матрасом! — перебил он ее, и, наконец поднял глаза на старшую даму — Они не говорят, кто их туда положил. Королева поручила мне разобраться в этом деле. Я буду задавать вопросы.

Он не стал устраивать допрос в коридоре. Он приказал всем вернуться в общую гостиную и послал за служанками, которые убирали комнаты утром, и за стражниками, дежурившими на этаже. Допрашивал он их в отдельном кабинете, без свидетелей.

Процесс был быстрым, и невероятно эффективным.

Через час он вернулся в гостиную, и рассказал о ходе расследования.

Кто последним видел серьги на принцессе? (Горничная Изабеллы подтвердила: вечером, когда помогала ей раздеться).

Кто входил в покои принцессы утром? (Только одна служанка с утренним чаем).

Кто имел доступ к комнатам фрейлин во время уборки? (Перечень служанок).

Видел ли кто-нибудь подозрительное?

Одна из младших служанок рассказала:

"Я видела, как барышня Элоиза выходила из крыла фрейлин рано утром, очень рано. Она сказала, что не может спать и пошла в сад подышать. Но она шла не со стороны сада, а из глубины коридора".

В гостиной все взгляды устремились на Элоизу. Та побледнела, как полотно.

— Это ложь! Я просто ошиблась дверью!

— Ошиблась дверью? — повторил Клауд, и в его голосе снова прозвучала усмешка — В комнату принцессы? Или, может, в комнату барышни Файрис?

Элоиза задохнулась. Ее глаза, полные паники, метнулись к Анетте.

Но та смотрела прямо перед собой, и лицо ее казалось каменной маской. Ни поддержки, ни осуждения. Полное отречение.

Клауд не стал давить на Элоизу. Он продолжил свой отчет о расследовании:

"Кто дежурил у входа в это крыло с полуночи до шести утра?" — спросил он ранее у начальника караула.

Стражник назвал имена. Двоих вызвали. Один из них признался:

" Я ненадолго отлучился перед рассветом. Всего на несколько минут. Барышня Анетта попросила меня передать записку ее родственнице в другое крыло. Я сбегал".

"И оставил пост без присмотра!" — констатировал Клауд.

Теперь, в гостиной, его внимание было уже на Анетте.

— Барышня Анетта! Записка была настолько срочной, что ее нельзя было отправить со служанкой?

Анетта подняла на него взгляд. В ее глазах не было страха, лишь холодное, яростное достоинство.

— Я не считала нужным объяснять свои действия стражнику, ваша светлость. Да и не думала, что мое поручение приведет к таким последствиям.

Она не отрицала. Она просто отстранялась. Показывала, что ее действия не имели отношения к краже. Но связь была очевидна для всех.

Клауд медленно обвел взглядом комнату. Его взгляд остановился на двух других девушках из коалиции Анетты, которые сидели, опустив головы, будто стараясь стать невидимками.

— Думаю, картина ясна! — произнес он наконец — Была спланирована провокация с целью опорочить барышню Файрис, и устранить ее как соперницу. Исполнители — барышня Элоиза и, вероятно, ее сообщницы, — его взгляд скользнул по другим двум — воспользовались отсутствием стражи, чтобы подбросить украденное. Барышня Анетта обеспечила это отсутствие. Мотивы, полагаю, очевидны.

В гостиной стояла тишина. Элоиза тихо плакала, уткнувшись лицом в руки. Две другие девушки были белы как смерть. Анетта сидела неподвижно, лишь ее пальцы, сжатые на коленях, дрожали от напряжения. Она не заступилась за своих подруг. Отреклась от них, хотя без ее согласия, пусть и молчаливого — Анетта была умна, и осторожна, даже в мелочах — дело не обошлось.

— Ваша светлость! — голос Клариссы был хриплым от сдерживаемой ярости

Ярости на то, что ее поймали на некомпетентности, и на то, что ее любимица Анетта оказалась замешана.

— Наказание…

— Выговорю я! — холодно отрезал Клауд — Барышни Элоиза, и все, кто знал о заговоре, но не донес, будут немедленно отправлены домой. Их семьи получат официальное уведомление о причине. Что касается барышни Анетты…

Он посмотрел на нее, и в его черных глазах не было гнева, присутствовал лишь беспристрастный расчет.

— Ее роль доказать сложнее. Она остается. Но я буду внимателен.

Он не стал наказывать Аннетту, не желая ссорится с королевой. Все это понимали.

Затем он повернулся к Мегане. Впервые за все это время их взгляды встретились. В его глазах не было ни сочувствия, ни одобрения.

— Барышня Файрис, вы свободны от обвинений! Мои извинения за причиненные неудобства.

Он извинился. Сухо, официально, от имени королевской семьи. Но извинился. И, что важнее, он расследовал. Быстро, хладнокровно, не дав ситуации раздуться в скандал, который мог бы погубить ее даже в случае невиновности.

— Благодарю, ваша светлость! — пробормотала Мегана, отводя глаза.

Клауд кивнул Клариссе, отдал какие-то тихие распоряжения стражникам и вышел из комнаты так же внезапно, как и появился, оставив после себя гулкую тишину и груду разбитых судеб.

Мегана видела, как Анетта поднимается с места — плавно, с достоинством, — и выходит, не глядя ни на кого.

Но, в ней была такая концентрация ненависти, что по спине Меганы пробежали мурашки.

И этой ночью ей опять было не уснуть. И опять она вспоминала прошлое.

...Она влюбилась в Клауда не сразу.

Но замечала и отмечала его всегда. На заседаниях королевского совета, где он стоял у стены, подобно изваянию из темного гранита, не произнося ни слова, если к нему не обращались напрямую. Его взгляд, тяжелый и всевидящий, скользил по присутствующим, и Мегане всегда казалось, что он задерживается на ней чуть дольше, чем на других. Не с восхищением, не с вожделением. С… изучением. Как энтомолог рассматривает редкого, ядовитого жука.

Они почти не общались. Он отвечал на ее вопросы односложно, с ледяной учтивостью. Она же всегда заводила разговор первой, и всегда старалась задеть, уколоть, насмехнуться… Хоть как-то вызвать его на эмоции, сблизиться хотя бы таким способом. Он не велся, но, как ей казалось, злился и смущался.

И все же, она ловила себя на том, что ее взгляд сам ищет в толпе придворных его высокую, прямую фигуру. Что на скучных приемах она следит за ним краем глаза, отмечая, как он отстраняется от шумных групп, как его черные, всегда чуть насупленные брови сходятся, когда кто-то говорил то, что ему не нравилось. Как едва заметно усмехался, когда слышал глупости.

Она ждала этих редких, мимолетных встреч в коридорах, где он, застигнутый врасплох, делал шаг в сторону и кланялся, и на мгновение их взгляды встречались. В его глазах не было ни капли тепла, только глубокая, непроницаемая тьма. И это сводило ее с ума. Потому что все остальные мужчины смотрели на нее с жаром, с желанием, с мольбой. А он — как на проблему.

И однажды, возвращаясь с прогулки в саду, где она в очередной раз увидела его, Мегана с внезапной, ослепляющей ясностью поняла. Она не просто замечает его. Она ждет этих встреч. Ее сердце, холодное и расчетливое, делало странный, непонятный скачок при виде него. Это было не похоже на ту простую, животную страсть, которую она испытывала к Эрику. Это было что-то острее, жарче, и опаснее. Что-то, что смешивалось с нестерпимым любопытством. Она не могла его понять и разгадать, и это волновало до мурашек.

И тогда в ее голове, отточенной годами интриг, созрел план. Безумный, дерзкий, идеальный. Заполучить его. И как союзника — его молчаливая сила, его таинственное влияние, его армия были бы бесценны в ее борьбе за абсолютную власть. И как любовника. Представить, как этот ледяной камень растает под ее прикосновениями, как эти строгие губы разомкнутся для поцелуя… Этот образ, эта картина заставляли ее сердце биться чаще, а тело трепетать.

Когда Клауд оставался во дворце (что случалось редко), он жил в дальних гостевых покоях, в крыле, почти заброшенном и вечно продуваемом сквозняками. Туда королева и отправилась той ночью.

О, как стучало ее сердце в предвкушении! Она стояла перед зеркалом в своих покоях, перебирая наряды. Что надеть? Изысканное платье? Прозрачные шелка?

Замерла на минуту, вспомнив вдруг про Эрика. Она легко бы поменяла его любовь на любовь Клауда, но…Две армии лучше, чем одна. И она решила не отталкивать и генерала.

В конце концов, в порыве дерзости, граничащей с безумием, она выбрала самый простой и самый откровенный вариант. Сняв с себя все, она накинула на голое тело длинный плащ из тяжелого черного бархата, подбитого шелком. Только плащ. И больше ничего.

Она не надела никаких украшений, только распустила волосы, и они черным водопадом спадали на плечи. И Духи — тяжелые, пряные, с ноткой пачули и страсти.

Она кралась по спящим коридорам, как призрак, и плащ шелестел за ней.

Отшельник встретил королеву в маленькой гостиной своих покоев, и был полностью одет. В простых темных штанах и белой рубашке, расстегнутой у горла.

Он стоял у камина, где тлели последние угли. Увидев ее в дверном проеме, он не вздрогнул, не изменился в лице.

— Ваше Величество! — его голос был ровным, без тени удивления — Что привело вас в столь поздний час?

В ответ она улыбнулась — томно и загадочно.

— Неужели нельзя просто навестить одинокого принца? Дворец такой большой, а ночи такие длинные и скучные…

Мегана сделала шаг внутрь, позволив плащу чуть приоткрыться, обнажив стройную ногу. Она начала флиртовать — отчаянно, смело, с наглой самоуверенностью, которая никогда прежде ее не подводила. Она ходила по комнате, и ее движения были плавными, соблазнительными, как у пантеры.

— Вам не должно быть скучно, ваше величество! — ответил он, не двигаясь с места.

Его лицо оставалось непроницаемой маской.

— У вас есть король. И, как я слышал, не только король.

Это был укол. Прозрачный намек на Эрика, и на других ее фаворитов. Мегана пропустила его мимо ушей, приняв за ревность.

— Король спит. А другие… — просто развлечение. Они не интересны. Не так, как вы, принц.

Она подошла к нему вплотную, заглядывая в лицо. Она видела свои отражения в его черных глазах — два маленьких, пылающих огонька безумия и желания. Она чувствовала исходящее от него тепло и тот странный, горьковатый запах, который всегда был с ним — смесь кожи, старого пергамента и холодного железа.

Ей бы тогда понять, что лучше остановиться. Увидеть лед в его взгляде, абсолютное отсутствие ответного огня. Но она была так уверена в себе! Так привыкла, что любой мужчина, который ей нравился, падал к ее ногам. Она была королевой. И она была красива.

Не в силах больше сдерживать нетерпение, она сделала последний, роковой шаг. Легким движением плеч она сбросила плащ. Бархат соскользнул на пол бесшумным черным облаком.

Она стояла перед ним обнаженная, в свете угасающего огня камина, сознавая всю свою ослепительную, дерзкую красоту. Ее кожа мерцала, как перламутр, грудь высоко вздымалась от волнения. Она дала ему секунду — всего одну секунду — чтобы ошеломиться, чтобы в его глазах наконец вспыхнул тот самый огонь, которого она так жаждала.

Но в его глазах не вспыхнуло ничего. Только тьма стала еще гуще, еще холоднее.

Не давая ему опомниться (как она думала), она обвила его шею руками, прижалась всем телом к его груди и поцеловала. Ее губы, опытные и жадные, искали ответа на его неподвижных, холодных устах.

Ответа не последовало.

Вместо этого его руки, сильные и жесткие, как стальные тиски, схватили ее за плечи и грубо, без тени церемоний, оттолкнули.

Мегана, не ожидавшая такого, потеряла равновесие и упала на толстый ковер. Удар был не больной, но унизительный. Она лежала, ошеломленная и голая, смотря на него снизу-вверх.

Клауд стоял над ней, как бог возмездея, и его лицо, наконец, ожило. Но не страстью, а презрением, которое жгло сильнее, чем если бы он дал ей пощечину.

— Где предел вашему бесстыдству? — произнес он тихо, и каждый звук падал, как капля яда — Королева, которую в народе называют похотливой. Вы думаете, я не вижу, как вы играете с моим братом? Как вы позорите его своими похождениями? И не только его! Бедная моя страна!

Он сделал шаг назад, как будто боялся запачкаться от одного ее присутствия.

— Я убил бы вас за то, как вы поступаете с королем и страной. И убью. Когда придет время.

Мегана лежала перед ним, голая, уничтоженная, парализованная стыдом. Ее тело, которое только что пылало от желания, теперь холодело от унижения. Она, королева Мегана, была отброшена, как потаскуха! Он смеялся над ней! Он презирал ее!

Наконец, она вскочила, схватила плащ, накинула его на себя, не глядя на него, и выбежала из комнаты. Она бежала по темным коридорам, и ее трясло — от стыда, от бешенства, от беспомощной ярости.

Вернувшись в свои покои, она заперлась, упала на кровать и застонала — не от боли, а от невыносимого унижения.

Она хотела приказать арестовать его! Казнить! Но как? Как назвать причину? «Он отказал королеве, когда она пришла к нему ночью голая»? Она станет посмешищем всего королевства. Ее и так уже называли развратницей.

Кстати, такое отношение к ней подданных стало откровением. Она думала, ее любят…

Она решила отомстить иначе. Тихо, подло, так, как часто расправлялась с врагами. Подослать к нему убийц. Самых лучших, самых дорогих.

Но Клауд уехал из дворца на рассвете, и больше не возвращался в столицу, пока она была у власти. А убийцы, посланные вдогонку, исчезали бесследно. Или их находили позже с перерезанными глотками в придорожных канавах.

Бессильная ярость кипела в ней, отравляя разум. Но самое ужасное, что любовь к этому человеку не прошла даже после того, что он сделал. Она превратилась в одержимость.

И тогда, в порыве этой черной, неконтролируемой страсти, этой любви-ненависти, она отправила ему подарок. Кинжал. Небольшой, изящный, с позолоченной рукоятью, украшенной ее личной эмблемой — плющом, обвивающим меч. И записку, написанную ее изящным почерком: «Убейте себя сами. Или вас повесят на собственных воротах. Выбор за вами».

Он не просто проигнорировал угрозу. Он сохранил кинжал. И год спустя, в последние минуты ее жизни в той, первой реальности, он вернул ей этот подарок, вложив его ей в руку. И произнес почти те же слова, что были в ее записке:

— «Ирония судьбы, не правда ли? Кинжал, который вы мне прислали, чтобы я покончил с собой… Теперь я возвращаю подарок. Ваше Величество, вы должны выбрать…»

Тот давний ночной визит, тот сокрушительный отказ, и то презрение посеяли в ее душе семя всепоглощающей, болезненной страсти, которая переплелась с ненавистью и выросла в нечто чудовищное. И в итоге привела их обоих к тому роковому поцелую в малой гостиной, где их губы встретились в последний раз, смешав яд, кровь и невысказанную, искалеченную любовь.