Непривычная тревога загустилась в воздухе в конце второго месяца осени. Ветер нёс едкий запах приближающихся холодов. Серое небо низко нависло над степью.

Несмотря на громкие голоса служанок, Асель было лень вставать с тёплой постели в это утро. Голова была тяжёлой, а мысли тягучими с недавних пор.

Где-то снаружи то и дело раздавался топот копыт, скрип колёс арбы, лай собак, привычная суета стойбища, которая лишь раздражала Асель.

Она поплотнее закуталась в тёплую шкуру, пытаясь укрыться от холода, что пробирался сквозь щели юрты.

В полумраке утреннего света глаза невольно наткнулись на следы ожогов, оставленные при снятии антимагических браслетов с запястий. Ожоги постепенно заживали, оставляя тонкий багровый змеистый след.  А вот сила в руках крепла, только Асель об этом помалкивала. Она дёрнула ногой, и тут же  раздался неприятный звон цепи, вновь пристёгнутой к толстому бревну.

*****

Когда очередные лунные дни так и не наступили, обрадованная Бенги-хатун незамедлительно велела вызвать к себе Лабасту.

Ведьма, уже знавшая, по какому поводу её вызывают, приехала во всём своём великолепии. На новой арбе, запряжённой в крепкую буланую лошадь, Лабаста доехала в этот раз до самой юрты матери Догу-бея. Нукер Бенги-хатун помог ей слезть с арбы.

— Добро пожаловать, почтенная Лабаста, — произнесла Бенги-хатун, едва ведьма переступила порог юрты.

— Когда уважаемая Бенги-хатун шлёт за мной, разве могу я отказать? — ответила Лабаста, сверкая белоснежными зубами. Её  раздвоенная верхняя губа раздвинулась в широкой улыбке.

Ведьму усадили на шёлковые одеяла, под бок одна из наложниц Догу-бея подложила красные подушки.

— Устраивайтесь поудобнее, — кивнула Бенги-хатун, — отведайте нашего угощения.

По хлопку Догу-бея служанки внесли несколько деревянных тарелок с варёным мясом, свежими лепёшками и кумыс. Наевшись варёного мяса, Лабаста выпила кумыс и  вытерла рукавом лисьей шубы жирные губы.

— Ну, приведите эту наложницу, я осмотрю её, — сказала полупьяная ведьма, сытно рыгнув.

Опьяневшая Лабаста не испытывала ни малейшего желания прыгать с бубном  вокруг Асель. С ленивым вздохом  она передала инструмент своей внучке. Молодая девочка уже знала и как в бубен стучать, и как на жаровне дымовые палочки разжигать. Поэтому уверенно взялась за дело: ловко выбивала ритм на бубне и с удивительной грацией  кружилась вокруг Асель. Собравшиеся в юрте довольно переглядывались. Всем было ясно — у ведьмы подрастает достойная замена.

Икнув, Лабаста тяжело встала на ноги и неровной походкой подошла к Асель. Перед входом в юрту девушку избавили от цепей.

Ведьма прищурилась, внимательно вглядываясь в лицо девушки, и протянула руку к животу Асель.

Потрогав живот девушки жирными руками, ведьма удовлетворенно закивала головой.

— Сын родится, в середине первого месяца лета, богатырь, — торжественно изрекла она, потирая руки.

Обрадованные Догу-бей и Бенги-хатун тут же вознесли молитву степным богам.

— Браслеты и обруч придётся снять, — объявила Лабаста. — А то сила богатырская не передастся сыну.

С этим доводом Догу-бею  пришлось согласиться. Он знал: в колдовских делах спорить с Лабастой — всё равно  что пытаться удержать ветер в горсти.

Ведьма обещала прочитать заговор подчинения девушки.

— Так что, никуда она не надумает сбежать, — обещала Лабаста, снимая браслеты и обруч с Асели.

Голос ведьмы звучал монотонно, нараспев. А глаза заволокло туманной пеленой. Лабаста принялась разбрасывать вокруг Асель сухие косточки и разрисованные  плоские камни. При этом она бормотала заговор на древнем наречии. Когда последнее слово заклинания растворился в воздухе, Асель покачнулась. Она попыталась сделать шаг, но ноги подкосились, и девушка едва не рухнула на ковёр.

— Отведите её в юрту! — распорядился Догу-бей, не скрывая удовлетворения.

Служанки бережно повели Асель к выходу.

Лабаста, наблюдая за уходящей девушкой, удовлетворённо кивнула.

— Теперь эта девушка — сосуд для будущих сыновей, Догу-бей. В её голове не возникнут ни мысли о побеге, ни порывы непокорства. Всё так и должно быть!

Глаза Догу-бея и Бенги-хатун светились торжеством — пророчество Лабасты о сыне-богатыре начинало сбываться.

После того, как ведьма подтвердила беременность Асель, Догу-бей  более не прызывал её в свою юрту. Эта красивая, но отстранённая  девушка не затронула его сердце. Чему Асель была только рада. Но заговор повиновения, которое зачитала над ней Лабаста, ввёл девушку в круглосуточное сонное равнодушное состояние. Её дни и ночи слились в бесконечную череду туманных часов, где реальность смешивалась с видениями. Асель двигалась словно во сне: принимала пищу, ложилась спать — но всё это без воли, без интереса. Её глаза, прежде живые и блестящие, теперь смотрели сквозь предметы, не задерживаясь ни на чём. Голос звучал тихо и монотонно.

Иногда Асель садилась у входа в юрту и долго смотрела на бескрайнюю степь. В такие моменты в её сознании вспыхивали обрывки воспоминаний: запах мёда, образ отца с матерью, звон мечей, голос отца. Иногда являлась смутная фигура незнакомого молодого мужчины с черными глазами.

Так текли дни — долгие, однообразные, лишённые смысла.