На следующий день, в воскресенье, мы с Соней встаем поздно, я как раз завариваю утренний чай, когда в дверь звонят.

«И кто это? Неужто снова курьер? — думаю удивленно. — Или Чернышов решил ковать железо, пока горячо?»

Но я не угадываю.

Открываю дверь и замираю. На пороге стоит Ульяна Сергеевна, моя бывшая свекровь и родная бабушка Сони. Выглядит она хорошо, постарела, конечно, но шарм не утратила: строгое пальто подчеркивает ее талию, волосы аккуратно уложены, но глаза… В них отчего — то стоит непривычная растерянность.

— Кира, здравствуй. — голос Ульяны Сергеевны дрожит. — Можно войти?

Внутри меня все сжимается. Воспоминания накатывают волной: ее колкие замечания в мой адрес, упрёки, бесконечные «ты не так себя ведешь», «ты не подходишь моему сыну». Я невольно сжимаю дверную ручку.

— Я не уверена, что это хорошая идея, — тихо, но уверенно отвечаю.

— Пожалуйста. Я не задержу надолго. Мне очень нужно с тобой поговорить.

Что — то в её тоне, непривычная мягкость, почти мольба, заставляют меня отступить и впустить мать Чернышова внутрь. В конце концов, не съест же она меня? Раньше ведь не съела, а сейчас и вовсе подавится.

Ульяна Сергеевна разувается и проходит на кухню, где садится за стол на самый краешек стула, словно опасается занять слишком много места. Я прохожу следом и даже наливаю ей чай. Мой порыв и движения автоматические и безэмоциональные, словно я официантка и обслуживаю случайного клиента в кафе.

— Я знаю, что не имею права просить у тебя прощения, — к счастью, Ульяна Сергеевна не медлит, начинает разговор сразу, — но я должна. Я всё разрушила.

Звучит пафосно, но я никак не реагирую, молча смотрю на мать Чернышова. Не совсем понятно, что конкретно она имеет ввиду под загадочным «всем».

— Это я виновата в том, что вы с Сашенькой расстались, я и только я одна. Я вмешивалась, я критиковала, я предпочитала в упор не замечать, что Сашеньке с тобой хорошо. Я ведь обрадовалась, когда ты исчезла! Но как — то все медленно, но верно стало катиться под откос. Из — за своего упрямства я упорно не замечала, очевидного, но вот уже год как мой сын толком не разговаривает со мной, а уж о личном не говорит никогда, исключение он сделал лишь недавно, когда сообщил, что я, оказывается, бабушка.

Она замолкает, а я подавляю в себе желание съехидничать.

— Соня, она ведь ни в чём не виновата, — продолжает свекровь, переведя дыхание. — Ей нужны и мама, и папа. А я чуть не лишила девочку этого счастья.

Ульяна Сергеевна наконец поднимает глаза, и в них таится такая искренняя боль, что я невольно проникаюсь.

— Я приехала не потому, что хочу что — то от тебя получить. Я приехала, чтобы сказать: я была неправа. И если ты когда — нибудь сможешь простить меня, хотя бы немного, я буду бесконечно благодарна тебе.

В комнате повисает тишина. Я смотрю на эту женщину, которая когда — то казалась мне воплощением всех моих проблем, и вдруг понимаю: передо мной просто человек. Человек, который ошибся. Который осознал. Который, кажется, действительно раскаивается.

«Хорошо, что Соня снова задремала, лучше пусть поспит, чем будет сейчас на кухне», — думаю мимоходом, поскольку ничего дельного не придумывается, что и как ответить Ульяне Сергеевне.

К счастью, от ответа меня спасает, неожиданно, Чернышов.

Вернее, очередной звонок в дверь, но за дверью — то Чернышов, так что он оказывается моим героем.

— Я узнал, что она к тебе поехала, — быстро произносит Александр, — торопился, как мог. Моя мать поехала, а то я не сказал, я не подпущу ее к вам, я совершил ошибку, разоткровенничавшись с ней, я не должен был, я не испорчу все во второй раз.

— Да она как бы уже здесь, — произношу, делая шаг в бок, открывая вид на кухню…

Удивительно, но дальше все идет веселее. И мое сердце даже не сжимается от тревоги и страха, когда просыпается Соня, и настает момент знакомства ее с бабушкой.

«Мы все изменились, и это прекрасно», — прихожу мысленно к единственно правильному выводу и окончательно расслабляюсь.