Святейшая Консистория, Рим, Латеранский дворец, под сенью Апостольского Престола.

Его Превосходительству

Дону Карлосу Антонио Лопесу,

Консулу Республики Парагвай.

Мир Вам и Апостольское Благословение.

Святой Престол с особым удовлетворением взирает на перемены, последовавшие в Республике Парагвай после кончины верховного правителя доктора Гаспара Родригеса де Франсии, чьи деяния, к прискорбию нашему, не всегда служили ко благу Святой Церкви. Мы питаем надежду, что под благоразумным управлением Консулов узы между духовной и светской властью вновь укрепятся и послужат процветанию как государства, так и истинной Христовой веры.

По воле Его Святейшества Папы Григория XVI, Верховного Понтифика Римской Церкви, мне поручено обратиться к Вашему Превосходительству, равно как и к досточтимому соправителю Вашему, генералу Мариано Роке Алонсо, с посланием, касающимся одного из преданных сынов Святой Матери-Церкви — досточтимого Базилио Лопеса Инфрана, монаха ордена Святого Франциска, чьё ревностное служение на ниве Христовой засвидетельствовано как многолетними миссионерскими трудами, так и неустанной заботой о духовном наставлении паствы.

Принимая во внимание заслуги досточтимого Базилио Лопеса Инфрана перед Святой Церковью, а также благотворное влияние, оказываемое им на души верующих в землях его служения, Святой Престол счёл необходимым призвать вышеупомянутого Базилио Лопеса Инфрана ко двору Апостольскому, дабы рассмотреть вопрос о возведении его в новый церковный сан и возложении на него дальнейших обязанностей во славу Господа нашего.

Посему Святой Престол обращается к Вашему Превосходительству с просьбой оказать всяческое содействие скорейшему прибытию досточтимого Базилио Лопеса Инфрана в Рим, дабы он мог предстать перед Апостольским Престолом для получения надлежащего наречения и Апостольского благословения. Мы не сомневаемся, что Ваша мудрость и благочестие побудят Вас оказать поддержку сему делу, столь важному для Святой Церкви.

К настоящему посланию прилагается подорожная грамота, выданная на имя досточтимого Базилио Лопеса Инфрана, с тем чтобы обеспечить ему беспрепятственный и безопасный проезд через земли, находящиеся под властью различных государей и правительств, а также предоставить необходимое содействие в пути.

Да хранит Вас Господь наш Иисус Христос, и да пребудут с Вами Его благодать и покров Пресвятой Девы Марии.

Кардинал Луиджи Ламбрушини, Легат Апостольского Престола

Карлос Лопес возбуждённо ходил по кабинету Франсии и раз за разом пробегал глазами письмо. Точнее его начало, где чёрным по белому было написано «Республика Парагвай». Это означало де-факто признание Парагвая Святым Престолом.

«Жаль только, что не публично».

В подорожных о республике не упоминалось вовсе. Там речь шла только об Асунсьонской епархии. И это можно было понять. Святой Престол не хотел «дразнить гусей» из Буэнос-Айреса. А личное письмо Карлосу Лопесу — как бы личное. Это непубличный документ. Хотя намёк там жирный.

«Неужели отец Кальво сумел исполнить своё обещание, — припомнил Карлос беседы с посланцем Лимского архиепископа. — Я и не рассчитывал всерьёз на это. Да и его согласие рассматривал только как жест вежливости. А оно вот как обернулось!»

Разумеется, Базилио обязательно поедет в Рим, и есть ненулевая вероятность, что рукоположение в епископский сан будет сопровождаться и политическими заявлениями со стороны Святого Престола.

«Дары надо заслать, — дёрнулся Карлос. — Нельзя без достойного подарка ехать».

Конечно, бюджет Парагвая был стеснён блокадой и отправкой посольств, но порт Консепсьон работал, и через него экспортные грузы шли вместе с грузами союзной республики Энтре-Риос. Так что какой-то ручеёк от внешней торговли монету в казну приносил. Ну и внутренний заём продолжал аккумулировать средства. Три сотни тысяч песо уже отправились в США, но уже после отъезда делегации скопилось ещё полторы. Так что Базилио будет не стыдно в Риме.

— Доминго! — крикнул Карлос в приёмную своему секретарю. Когда тот появился в дверях, Карлос скомандовал:

— Перепиши папское послание в двух экземплярах. Одну копию отправь в Пирайю к Базилио Лопесу. Срочно. Вторую — Роке Алонсо в Мисьонес. И на сегодня я закончил. Не могу работать.

Счастливо улыбнулся он.

Всё, что Карлос планировал, пока что заканчивалось успехом. Воистину он ощущал благословение небес. И даже тёмная нотка, связанная с сыном, уже не печалила Лопеса. Он повелевал историей целого региона и испытывал счастье от этого ощущения.

«А когда Парагвай будет признан великими державами, начнётся новая игра. С еще большими ставками и призами», — закрыв глаза, думал он, расслабившись в кресле.

Дела действительно шли неплохо.

Новорожденная республика Энтре-Риос провела национальный конгресс в городе Парана, на котором депутаты приняли конституцию и выбрали Ферре президентом. Что характерно, про провинцию Мисьонес никто не вспоминал, и де-факто все признали её вхождение в состав Парагвая.

О, как бесновался Буэнос-Айрес!

Росас заочно приговорил всех участников конгресса к смертной казни через повешение, о чём было сообщено во всех газетах Аргентины. Так что конституционное собрание в Парана никто иначе не назвал, как конгресс висельников. Но, судя по докладам, это только сплотило элиту и простой народ.

Взбешённый Росас принудил армию предпринять тупой лобовой десант, атаковать город и схватить конгрессменов. Генерал Хосе Мария Пас этого ждал, и высадка превратилась в полный разгром. В бойню. Около четырёхсот человек было убито или утонуло, столько же взято в плен. При минимальных потерях у оборонявшихся. А десантная флотилия Аргентины была частично сожжена брандерами ночью после битвы.

«Но вряд ли Росас успокоится, — вздохнул Карлос. — Какое-то время он будет копить силы и непременно попробует снова. Надо усилить разведку. Напишу Хосе. Пусть не полагается на союзников, а вербует людей сам. Параллельно».

Юг был, конечно, местом тревожным и притягивал к себе всё внимание. Но не забывал Карлос и о других направлениях. Дорога на Боливию уже из проекта превращалась в реальность. Дюжина укреплённых поселений, основанных на расстоянии дневного перехода, связывала лентой грунтовая дорога с деревянными мостами через ручьи и речки. Причём мосты строились с учётом разлива и должны были позволить логистику вне зависимости от сезона.

Для защиты строителей от набегов мбарете, тоба и мокови были проведены карательные рейды силами нового кавалерийского корпуса. Поскольку дикари не способны соблюдать договорённости, Карлос решил просто очистить от них территорию. Женщин и детей, взятых в плен при акциях, толпами пригнали в Парагвай и расселили по одному в общинах гуарани, под ответственность старост.

Новые же посёлки в Чако уже заселялись и начинали приносить пользу. Расчищались поля под посевы, выпасался скот и лошади. А рядом с Эстансией Сан-Себастьян, которую заложили у переправы через Рио-Монте-Линде, нашли солёные источники, и есть отличная перспектива поставить там солеварню.

Впрочем, до цели проекта ещё далеко. Дорога не преодолела и половины запланированного пути. Но Карлос не сомневался. Ещё полгода — и она дотянется до боливийских посёлков.

А вот в прорыве к океану всё было ещё на стадии намерений.

Хуан Висенте Лопес давно уже отбыл ко двору императора Педро II, но пока что нет новостей о том, чтобы бразильские власти согласовали маршрут и выдали разрешение на работы.

«Впрочем, может и не понадобится. Тройственный союз крепок. Во главе армии опытные полководцы. Армия и флот вполне может защитить торговлю от Буэнос-Айреса, а порт Консепсьон гораздо ближе, чем Порту-Алегри».

* * *

Хоть эксперимент и длился всего пару часов, но Солано успел сделать выводы для заказа второго генератора. Так он решил отказаться от монолитного ротора. Его зубцы при работе раскалились из-за тока, наведённого высокочастотной ЭДС. Что неприемлемо. Ротор придётся делать шихтованным из сотен тонких пластин.

Разумеется, надо ставить генератор на демпферы и бороться с лишним шумом в работе. И, конечно, новая машина будет рассчитана на 100 кВт. И если она удастся, то это будет уже серийная модель.

В целом Солано был доволен результатом своего головоломного эксперимента. Из трёх тиглей в одном сталь получилась чересчур углеродистой и пригодной только к изготовлению напильников. А вот две первых плавки дали материал, идентичный лучшей пружинной стали из Англии. А она стоила в пять раз дороже железа и чугуна, из которых Солано эту сталь сварил.

Можно было бы начинать делать деньги, но как сохранить тайну технологии? Пусть даже никто и не воспроизвёл бы генератор и индуктор без знаний из будущего, но сам факт возможности процесса подстегнул бы сотни светлых умов в этом направлении. А это Солано совершенно не было нужно. Все эти высокотехнологичные сюрпризы он готовил только и исключительно для Парагвая. Остальные пусть эволюционируют привычным образом. Бессемер им в помощь.

Но каковы бы ни были соображения Солано, его помощники открыто недоумевали. Слесари были людьми неглупыми и коммерческий потенциал эксперимента поняли не хуже работодателя.

На следующий день они оба улучили момент и сделали боссу предложение:

— Мистер Дебс, а давайте мы всю установку перевезём в глухое место и там будем сталь варить? — начал Тинджи.

— У меня тесть ферму недалеко от Олбани имеет, — подхватил Пейн. — Места там глухие и есть где водяное колесо поставить. Давайте туда переберёмся.

Солано, начинавший слушать с вежливой улыбкой, чуть не дёрнулся при словах «Олбани». Цепочка стремительных ассоциаций выдернула из глубин памяти любопытный факт.

Именно в Олбани и именно сейчас преподавал Джозеф Генри. Тот самый Генри, чьим именем назвали единицу индуктивности. Именно Генри первым плотно намотал изолированную проволоку на железный сердечник, чтобы создать мощный электромагнит. Генри создал и одну из первых машин, в которой для приведения в движение использовался электромагнетизм. Самый ранний прототип современного двигателя постоянного тока.

«Вот уж кто способен из ныне живущих американцев понять происходящее — так это он. Надо, наоборот, подальше держаться от такого проницательного джентльмена».

— Нет, парни. Мы больше не будем плавить сталь, — произнёс Солано и пронаблюдал разочарование на лицах слесарей. — Этот агрегат — моя тайна, и работать он будет очень далеко отсюда. А с сегодняшнего дня мы с вами будем очищать электричеством медь.

К этому всё было давно готово. Четвёртый этаж склада, где приходилось ходить, пригнувшись, чтобы не удариться о балки чердака, был заставлен прочными ящиками, дно у которых было выстлано свинцовым листом. Стыки листов были проварены, и получились ванны для гальваники.

— Но сразу предупреждаю, парни. Мы не будем делать на этом бизнес, — нахмурившись, поднял палец Солано. — Это только эксперимент и проверка теории. И вы обещали молчать о моих делах. Помните об этом?

Слесари покивали и ушли. А озабоченный Солано вызвал в офис Алана Пинкертона.

— Алан. Мне не нравится настроение Говарда и Кендрика. Устрой провокацию. Подошли к ним человечка с деньгами. Пусть он их насчёт моих секретов попытает. Если будут болтать, то я должен знать об этом.

Алан вздёрнул бровь, но согласился.

— Хорошо, босс. Но я не слишком понимаю, что у тебя тут происходит, — он обвёл рукой всё здание склада. — О чём вообще спрашивать?

— Вот у них и узнай, что именно тут происходит, — усмехнулся Солано.

* * *

На адрес Уотер-Стрит, 224 теперь регулярно приходила почта. И в разгар работ по очистке дна акватории порта одновременно пришло два пакета из Филадельфии.

В первом содержался ответ главного инженера завода Merrick Towne Беверли Кеннона на предложение Солано поставить паровую машину на его шлюп «Вакханка». Солано выслал все нужные обмеры трюма и корпуса, а также свои пожелания и соображения. И теперь читал ответ.

Во-первых, инженер сообщал, что патентная заявка на машину уже подана. И что Эрикссон был несколько недоволен прытью Кеннона, поскольку обдумывал примерно такой же вариант. Но претензий не предъявлял. Всё было честно.

Во-вторых, инженер предложил несколько вариантов готовых паровозных котлов для ускорения работ. Они, конечно, были рассчитаны на давление поменьше, чем запросил Солано, но на такое давление готовых котлов вообще не существовало, и его разработка — это долго и дорого.

В-третьих, в указанные габариты машина влезает только если снизить мощность. При паровозных котлах это будет всего 50 л. с. Чего для маленькой яхты в 60–70 тонн, по мнению Беверли Кеннона, было более чем достаточно.

«А если вы позже замените котёл на высокопроизводительный с желаемым вами давлением, то машина без всяких переделок выдаст 75–80 сил», — добавил он.

В-четвёртых, он отказался браться за компаунд-машину. Точнее, он гарантировал сроки только при обычной машине. Саму идею компаунда он не отвергал. Но по его словам, расчёты и эксперименты займут не меньше года. Опыта в проектировании компаунд-машин ни у кого не было. А простую двухцилиндровую машинку можно спроектировать и изготовить за пять недель, максимум.

И, наконец, в-пятых. Систему конденсирования отработанного пара он считает избыточной для прогулочной яхты. В которую «Вакханка» неизбежно превращается в связи с полным исчезновением грузового отсека. Но Кеннон все равно произвел расчеты и пришел к выводу, что масса установки возрастет на 20% и потребует больших переделок по корпусу. Что может отразиться на сроках.

«Тем не менее, если вы закажете такую систему, в полезности которой для длительного плавания под парами я не могу сомневаться, то мы, несомненно, её изготовим с наивысшим качеством».

Ну и, конечно, в конце длинного письма приводились варианты сметы при разных финальных комбинациях, из которых складывалась сумма. Восемнадцать тысяч долларов стоил бы проект без конденсатора и дополнительных работ по корпусу.

«Значит, если они начнут немедленно, то к концу октября должен быть готов двигатель. Месяц на монтаж и наладку — и к декабрю „Вакханка“ станет пароходом. Но стоит ли тратить такие деньги на игрушку?»

Задумался Солано. И решил, что стоит.

Ведь именно такого типа двигатель стоял на USS Monitor в 1861 году. Мощнее в пять раз, конечно. Но тем не менее — это идеальный тип двигателя для небольшого военного судна, чья акватория — река, полная пресной воды. Будет разумным решением скопировать такую отработанную конструкцию в Парагвае. Яхта же будет служить испытательной станцией. А ценник не так уж и велик. Сумма, доставшаяся от покойного Халка, делает двигатель вообще бесплатным.

Решив для себя этот вопрос, Солано засел за ответ. Но ехать в Филадельфию всё равно придётся самому, дабы подписать договор и вручить аванс.

* * *

Второе письмо от Солано никаких особых решений не требовало. Это был отчёт Эдгара По о проделанной работе. Он вложил в конверт вырезку из местной газеты, где уже опубликовал первую из запланированной серии статей. И приложил список из двух десятков газет и журналов, которые согласились публиковать работы По без гонорара.

«Разумеется, гонорар плачу я, — подумал Солано. Ну так что же он наваял за мои деньги?»

После прочтения мысль была только одна: «Каждый доллар оправдан».

ГДЕ ВСЕ ПРАВЕДНЫ — НИКТО НЕ СВЯТ

В южноамериканской глуши, за реками, в глухих джунглях, где даже путь к ближайшему поселению требует недель, ещё можно найти следы чуда. Не чуда природы, а чуда человеческого замысла. Я говорю о так называемых редукциях, или миссиях, созданных иезуитами среди племён гуарани двести тридцать лет назад.

Эти поселения не были просто миссионерскими станциями. Они были государством внутри государства, основанным не для защиты собственности, не на принуждении и страхе, а на вере, дисциплине и разумной организации. Главным законом там был принцип: «Не делай ближнему своему ничего, чего бы ты не хотел для себя». И за сто пятьдесят лет своего существования они достигли степени порядка и гармонии, какой не знала ни одна европейская держава.

Каждый житель получал труд, пищу, образование, защиту — не как милость, а как право. Земля принадлежала общине. Детей воспитывали не семья, а общество. Работа распределялась по способностям. Искусство процветало. Музыка звучала в церквах, сделанных руками самих индейцев. Убийства, кражи, насильственные деяния — редки до такой степени, что европейские путешественники, посетившие эти места, называли их «райскими».

Но давайте спросим себя: может ли рай существовать без выбора?

В этих поселениях не было свободы — в том смысле, в каком мы, американцы, её понимаем. Человек не волен был уйти. Не волен отказаться от труда. Не волен сомневаться в слове настоятеля. Его жизнь — не его собственность, а часть механизма, цель которого — гармония. И этот механизм работал. Так хорошо, что возникает вопрос: не является ли наша свобода — источником наших бедствий? Свобода как враг гармонии?

Не стану судить. Моя задача — не одобрять и не осуждать, но показать. И сказать: вот перед вами форма общества, лишённая наших недугов. Но лишённая и нашей жизни. Там, где никто не грешит, никто и не покается. Где никто не страдает, никто и не преодолеет страдание. Где все — праведны, никто — не свят.

Ибо святость требует усилия. Требует борьбы. Требует возможности пасть. А в редукциях падать некуда — потому что падение заранее исключено из системы.

Религия там не парила над мирской жизнью, как моральный камертон, — она вплеталась в каждый её миг. Утро начиналось с молитвы, но не частной — общей, под звуки колокола, который звал не в церковь, а к труду: пастухов, плотников, живописцев. Каждое ремесло имело своё богослужение. Каждая свадьба — благословение, строже закона. Каждое рождение — акт посвящения. Даже музыка не игралась ради услаждения, но как молитва, обращённая к небу. Ребёнок учился грамоте через Евангелие. Труд — как подвиг. Отдых — как воздержание. И потому греха не было не потому, что был страх, а потому, что не было места, где он мог бы зародиться. Совесть не требовала полиции — она была повсюду. В поле. В мастерской. В сердце.

Но в 1767 году иезуитов изгнали. Миссии лишились руководства. Тех, кто видел в каждом человеке душу, подлежащую спасению, заменили те, кто видел в каждом только источник податей. И система начала рушиться. Собственность вернулась. Расслоение и неравенство вернулись. Алчность — последовала за ней. И сегодня эти места — лишь тень былого счастья среди лиан, с руинами церквей и заброшенными органами, на которых играет только ветер.

Мы можем сказать, что подобный конец естественен. Что рай был невозможен. Этот мир, построенный иезуитами, был противоестественным. Люди не созданы для такой жизни.

Но ответ нельзя стереть из человеческой памяти.

Они жили так.

Целыми поколениями.

Без войн. Без голода. Без отчаяния.

И если это уже было — значит, это всегда возможно?

И тогда возникает вопрос, болезненный и неудобный:

Не является ли наша свобода — источником наших страданий?

Мы гордимся тем, что каждый может выбирать. Но выбирает ли он мудро?

Мы хвалимся равенством перед законом. Но равны ли мы в богатстве, в шансах, в надеждах?

Мы говорим о прогрессе. Но куда мы движемся — если преступность растёт, а доверие гаснет?

Редукции не были раем. Они были испытанием. Испытанием, которое показало: человек может жить иначе. Без частной собственности. Без иерархии. Без выбора, как его понимаем мы.

Но человек там платил за это своей свободой — в нашем понимании.

И теперь, глядя на эти руины, мы должны спросить себя:

Что важнее — свобода, рождающая хаос, или порядок, убивающий выбор?

Тот, кто жил в редукциях, — знал.

А мы — нет.

Э. А. По, 1842