К полудню пятого дня я стоял у окна штаба и наблюдал, как Мари-Луиз Текумсе-Дюваль одновременно разговаривает с тремя людьми, окружившими её со всех сторон. Причём беседовала она, не повышая голоса и удерживая нить каждого из трёх разговоров. Слева от неё стоял начальник гарнизонной интендантской службы с ворохом накладных, справа — старший инженер литейного двора с расчётами по производству снарядов, а перед ней — пожилая женщина из совета гражданских старейшин, которая требовала выделить дополнительное топливо для обогрева восточных кварталов. Хранительница выслушала каждого, отдала три чётких распоряжения и отпустила всех за минуту с небольшим.

За последние три года я повидал немало людей, занимавших высокие посты. Бесхарактерных слизняков, которые дрожали при виде настоящих проблем и прятались за спинами подчинённых. Тупиц, не способных связать двух мыслей без подсказки советника. Самодуров, для которых власть означала право делать что угодно с людьми, оказавшимися ниже в иерархии. Каждый из них по-своему губил людей некомпетентностью, и каждого я убирал со своего пути с разной степенью жёсткости. Всё это не имело к Текумсе-Дюваль ни малейшего отношения. Хранительница пахала, как вол, вставая раньше всех в штабе и ложась позже всех. Она старалась вникнуть в каждый вопрос, задавала правильные вопросы нужным людям и запоминала ответы. Военного опыта у неё не было, это правда, и я видел, как она спотыкается на вещах, которые любой бывалый офицер решил бы рефлекторно. Тем не менее она училась быстро, схватывая на лету то, на что иным требовались годы. Генерал Дэвис после одного из утренних совещаний тихо сказал мне, что за четыре дня осады Хранительница выросла как командир больше, чем за три года на посту. С ним я был склонен согласиться.

Впрочем, самое ценное в Мари-Луиз было не это, а качество, которому невозможно научить. Она по-настоящему заботилась о своих людях. Каждая похоронка для неё была личной, каждый доклад о потерях ложился тенью на лицо, и в усталых от недосыпа глазах, которые я подмечал каждое утро, отражались не честолюбие и не страх потерять власть, а ответственность за двести пятьдесят тысяч соплеменников, запертых за стенами вместе с ней.

Подобное на мой взгляд было одним из важнейших качеств правителя, и в моей первой жизни именно на таких людей я делал упор, что и позволило превратить разрозненные земли в единую империю. Не на полководцев и гениев стратегии, а на правителей, которые помнили имена убитых солдат и считали каждую потерю своей виной.

Воинская связь подтверждала мою оценку. Нити, тянувшиеся к детройтскому гарнизону, за последние сутки уплотнились. Люди привыкали к моему командованию, принимали его, и с каждым таким шагом доверия прибавлялась ещё одна нить к массивному полотну. Сама Хранительница ощущалась иначе: не как подчинённая и не как конкурентка, а как союзница, тянущая свой конец каната с той же упрямой решимостью, с какой я тянул свой.

Впрочем, не всё шло гладко. Было бы странно, если бы в условиях осады Абсолютом, хоть что-то в работе целого города можно было бы описать словом «гладко».

Характер нового удара я предвидел, однако скорость, с которой он обрушился на нас, всё равно застала врасплох.

Первыми заметили повара: полевая кухня на западном участке доложила в штаб около четырёх часов пополудни, что мясо, доставленное утром с центрального склада, стало несъедобным. Серовато-зелёный налёт покрыл куски говядины, от которых исходил тяжёлый сладковатый запах. Повар, отслуживший в гарнизоне двенадцать лет, клялся, что утром он лично проверял его, достав прямиком из морозилки.

Через полчаса аналогичные доклады пришли с четырёх других кухонь. Ещё через час интендант центрального продовольственного склада прибежал в штаб с вытаращенными, как у рака на бретельках, глазами и сообщил, что хлеб на стеллажах покрывается чёрной плесенью прямо у него на глазах. Я спустился лично. Запах ударил в нос ещё на лестнице: густая волна гнили, от которой перехватывало горло. Внутри склада картина выглядела так, словно продукты пролежали здесь не пять дней, а пять месяцев. Мясные туши в холодильных камерах позеленели и раздулись, несмотря на минусовую температуру. Буханки хлеба, испечённые сегодняшним утром, были покрыты плотным ковром чёрной плесени с белёсыми нитями мицелия. Овощи на полках вяли на глазах: листья салата скручивались и чернели, словно их облили кислотой, а картофель превращался в мокрую кашицу, растекавшуюся по ящикам. Вода в открытых резервуарах помутнела и приобрела тот же сладковатый запах разложения, который я учуял на лестнице.

Мадам Ишикава прислала гонца с собственными новостями: три четверти травяных настоев, привезённых из Сан-Франциско, утратили лечебные свойства. Медицинские реагенты, хранившиеся в стеклянных флаконах с притёртыми крышками, разлагались, словно крышки и стекло не имели значения.

Некроэнергетическая аура разложения, испускаемая Абсолютом, наконец добралась до города, и я почти удивился, что это не произошло раньше.

Я знал, что Хлад рано или поздно ударит по снабжению, вопрос был только когда. Под Угрюмом Кощей делал то же самое: его аура медленно отравляла всё живое вокруг, заставляя пищу тухнуть, воду мутнеть, раны гноиться, а настроение падать. Только Кощей был третьей трансформацией, а Хлад — четвёртой, и разница между ними ощущалась как разница между течью в лодке и отвалившимся к хренам днищем. Под Угрюмом продукты портились за дни. Здесь — за часы. Под Угрюмом мы нашли решение: подземные хранилища с тройным рунным контуром, барьерные руны блокировали некроэнергию, очищающие уничтожали следы порчи, стазисные замедляли время внутри. Геоманты и лучшие рунные мастера строили их загодя, в спокойной обстановке, имея запас Эссенции и времени, ведь мы ждали Гон. В Детройте не было ни того, ни другого, поскольку чёртов Хлад обрушился как… снег на голову.

И поскольку эта проблема была ожидаема, ещё на третьи сутки, когда Мари-Луиз передала мне координацию обороной, я распорядился начать оборудование подземных хранилищ на случай порчи припасов. Приказ через Лавалле ушёл начальнику тыловой службы, грузному типу по фамилии Турнье, который на совещаниях кивал так усердно, что рисковал свернуть шею. Вот только между кивками и исполнением у этого человека зияла пропасть: Турнье счёл приказ перестраховкой, выделил на подготовку полтора землекопа и забытый духами подвал на окраине складского квартала, а основные силы бросил на перетасовку ящиков между наземными складами, которую он, видимо, считал более неотложным делом. Мари-Луиз уже сняла его вместе с тремя другими бездельниками, не справившимися со своими обязанностями, однако потерянного времени это не вернуло.

Вдобавок ко всему под Угрюмом стояло лето. Настоящее, нормальное лето с двадцатью пятью градусами тепла. Здесь, за стенами штаба, завывал ветер при минус тридцати пяти, и замёрзшие тела защитников требовали вдвое больше калорий, чтобы оставаться боеспособными. Холодному человеку нужна горячая, калорийная пища, и много. Сократить рацион означало сократить время, которое боец может простоять на стене, прежде чем свалится от истощения.

Я собрал совещание в малом зале штаба через сорок минут после возвращения со склада. Из нескольких сотен шаманов детройтского гарнизона мне нужны были те, кто лучше всех работал с духами камня, и набралось таких полтора десятка. Они расселись по скамьям, и все выглядели так, словно не спали третьи сутки, потому что многие действительно не спали. Василиса пришла последней, на ходу стягивая перчатки с покрасневших от холода пальцев. На скулах геомантки горели пятна румянца, а тёмные волосы выбились из-под шапки.

Я обрисовал ситуацию в трёх предложениях и перешёл к делу:

— Нам нужно перенести запасы в глубокие подвалы и защитить их рунными контурами, — произнёс я, разворачивая на столе схему центральных кварталов города. — Под Угрюмом мы строили подземные камеры с тройной защитой: барьер, очищение, стазис. Здесь на тройную защиту у нас нет ни Эссенции, ни времени. Обойдёмся двумя слоями: барьерный снаружи, очищающий внутри. Стазис — роскошь, которую мы себе позволить не можем.

Старший из шаманов, крепкий мужчина с обритой головой и татуировкой тотемного столба на шее, кивнул и провёл пальцем по схеме.

— Под складскими кварталами есть технические подвалы. Глубина четыре-пять метров. Стены бетонные, перекрытия железобетонные. Если уплотнить грунт и обложить гранитом, получим приемлемую основу для рунных контуров.

— Гранит сам по себе неплохо блокирует некроэнергию, — подтвердил я. — Опыт Угрюма это показал. Плотная кристаллическая решётка гасит проникновение.

Василиса подалась вперёд, изучая схему.

— Я могу уплотнить грунт и сформировать гранитные стены геомантией, — сказала она, водя пальцем по контурам подвалов. — Камеры три на четыре метра, толщина стен полметра. На каждую камеру уйдёт около часа. Сколько нужно?

— Минимум двенадцать, — ответил я. — Восемь под продовольствие, две под медикаменты, две под критически важные расходники.

Голицына быстро посчитала в уме.

— Двенадцать часов работы без перерыва. С перерывами на восполнение резерва — сутки с небольшим.

— Привлеки двух-трёх шаманов с нужным опытом для черновой работы, — распорядился я. — Уплотнение грунта, выемку породы. Формирование гранитных стен бери на себя, тут нужна точность.

Василиса кивнула и тут же обернулась к шаманам, быстро переговариваясь с ними, спасибо артефакту-переводчику. Двое вызвались добровольно, третьего она выбрала сама, ткнув пальцем в молчаливого молодого мужчину с длинными чёрными косами.

Инженеры-маготехники Бастиона, присутствовавшие на совещании, взяли на себя рунные контуры. Предстояла тонкая работа: упрощённые двухслойные контуры вместо трёх требовали иной калибровки, потому что очищающий слой без стазисной поддержки работал грубее и расходовал больше Эссенции. Старший инженер, морщинистый мужчина с седой косичкой и пальцами, перепачканными рунной краской, пообещал адаптировать стандартные схемы Бастиона за несколько часов.

Пока формировались рабочие группы, мадам Ишикава предложила параллельное решение. Целительница прислала записку через своего помощника, потому что сама не могла покинуть госпиталь, и предложила обрабатывать продовольствие раствором на основе местных реагентов, замедляющим органическое разложение. Состав был не идеален, предупреждала она, и работал скорее как временная мера, чем как полноценная защита. Тем не менее обработанные продукты продержатся втрое дольше необработанных.

Пока подземные камеры ещё не были готовы, инженеры импровизировали: малые защитные контейнеры из листового металла с осколками Эссенции внутри, работавшие как миниатюрные барьерные генераторы. Каждый контейнер размером с армейский вещмешок мог сохранить суточный рацион отделения. Проблема была в масштабе: контейнеров требовались сотни, а Эссенция, которая шла на их питание, бралась из того же запаса, что питал рунные контуры стен и восполнял резервы магов.

Мари-Луиз, выслушав мой доклад, ввела жёсткое нормирование в тот же вечер. Военные запасы направлялись в защищённые подземные камеры по мере их готовности. Гражданское население получало паёк ежедневно, малыми порциями, из рук гарнизонных интендантов. Хранить продукты в домах и квартирах запрещалось: всё, что не было защищено рунами, сгнивало слишком быстро. Хранительница лично подписала приказ, и рупоры на столбах продублировали его. На улицах образовались очереди: замёрзшие люди в куртках поверх летней одежды стояли гуськом у раздаточных пунктов, получая свои порции из рук солдат. Я видел, как мать с двумя детьми прижимала к груди бумажный пакет с хлебом и крупой, словно он был сделан из золота.

Последний гонец выбежал, дверь хлопнула, и я остался наедине с картой и цифрами, от которых портилось настроение. Арифметика осады проста и безжалостна: у каждого ресурса есть срок годности, и все эти сроки стремительно сокращались. Техномагический генератор Бастиона работал на форсированном режиме, выжирая ресурс быстрее расчётного. Продовольствие таяло, даже в защищённых камерах потери составят порядка десяти-пятнадцати процентов. Эссенция расходовалась на три задачи одновременно: контуры стен, резервы магов, хранилища. Каждый день осады сжирал ресурсы, которые невозможно было восполнить без работающих порталов, а порталы не работали, потому что трижды проклятый Хлад сидел в кратере и генерировал зону подавления. Круг замыкался, и разорвать его можно было только одним способом…

Спать я ложился с ощущением, что ночь не будет спокойной, и не прогадал. Ночь меня не разочаровала: около трёх часов западный фланг попал под удар.

Из поверхностного сна меня выдернуло за шкирку воздействие Воинской связи. Ощущение было знакомым: резкое натяжение тысяч нитей в одном направлении, словно кто-то дёрнул за невидимую паутину. Западный сектор загорелся тревожным алым в моём восприятии, пульсация страха и ярости смешалась в узнаваемый рисунок — так ощущался бой.

Я вскочил, натянул ботинки, накинул тёплую куртку поверх одежды, в котором спал из-за холода, и выбежал в коридор штаба.

— Резерв — на запад, — бросил я дежурному офицеру, который только открывал рот, чтобы доложить. — Две роты, пулемётный взвод, дюжину шаманов и… — я пощёлкал пальцами, — Эшкана Беланже. Бегом!

Последний был тем самым шаманом-Магистром, имевшим плотный контакт с духами огня, который помогал прогревать инфраструктуру.

Офицер ошалело козырнул и метнулся выполнять. Через восемь минут резерв был на марше. Ещё через двенадцать — на позициях, влившись в оборону западного участка, где тысячи Бездушных с парой Жнецов во главе напирали на стену сплошной массой.

Турели на башнях молотили без остановки, расчёты на стенах вели огонь из пулемётов, а миномётные батареи позади стены укладывали фугасы в гущу толпы, выбивая десятки тварей разом, однако на месте каждой павшей тут же оказывалась следующая. Трухляки лезли друг на друга, наращивая живую лестницу из ломающихся тел, пытаясь сравняться с кромкой крепостной стены, а двое Жнецов, возвышавшихся над этим месивом, прикрывали штурмующих, швыряя сгустки некроэнергии в орудийные расчёты. Через барьер твари не прорвались бы, если только не имели какого-то козыря за пазухой, однако сам вид этой гигантской копошащейся массы, растущей прямо на глазах под стенами и карабкающейся по обледенелому камню, действовал на нервы не хуже ментальной атаки. Подкрепление подоспело вовремя: свежие роты заняли опустевшие участки между турелями, пиромант ударил по основанию живой лестницы концентрированным потоком, и конструкция из тел обрушилась, погребая под собой сотни Трухляков и Стриг. Гаубицы довершили дело, накрыв отступающую волну шрапнелью, и атака захлебнулась.

Бьёрн Хольгерссон командовал обороной на этом участке. Когда я добрался до западных ворот, швед стоял на стене, громадный, с рыжеватой бородой, покрытой инеем, и смотрел на догорающие трупы тварей внизу. Фитомант обернулся ко мне, и на его обветренном лице отразилось искреннее удивление.

— Как вы узнали? — спросил он. — Мой гонец ещё в дороге, ракету мы не запускали, потому что я хотел сначала оценить масштаб. А резерв уже здесь.

Я позволил себе лёгкую улыбку и промолчал.

Собеседник смерил меня долгим взглядом, потом медленно кивнул. Он был достаточно умён, чтобы не задавать вопрос повторно, и достаточно опытен, чтобы принять чужую тайну как данность.

— Благодарю, — произнёс он коротко.

Я кивнул и пошёл обратно в штаб. Буран стих к ночи, уступив место ледяному безветрию, от которого мороз ощущался ещё злее. Снег хрустел под подошвами, и каждый выдох превращался в белое облачко, оседавшее инеем на воротнике шинели. Воинская связь тихо гудела в сознании, западный участок успокаивался. Тревога гасла, уступая место усталому облегчению. На зубцах стены горели жаровни, и оранжевые отсветы пламени плясали на закопчённых лицах дозорных, которые заступали на ночную смену. Молодой солдат, с которым я разминулся на лестнице, отдал мне честь с таким рвением, что едва не свалился с обледеневшей ступеньки.

* * *

Ментальный удар обрушился на город ближе к рассвету шестого дня.

Я почувствовал его раньше, чем осознал: Воинская связь вздрогнула разом, словно кто-то вдарил молотком по эмалированному тазу. Сотни тысяч этих нитей окрасились тяжёлой и непроницаемой тоской, будто на город набросили чёрное покрывало.

Через минуту доклады посыпались один за другим, и каждый подтверждал то, что я уже знал.

Обычные люди описывали это как внезапную депрессию. Солдат охватывало чувство бессмысленности: зачем стоять на стене, если всё равно все умрут? Зачем стрелять, если патроны закончатся? Гражданские забивались в углы, обхватив колени руками, и смотрели в пустоту. Апатия накрывала кварталы, как туман, и люди переставали двигаться, есть и разговаривать.

Маги страдали сильнее. Сила воздействия была пропорциональна магической мощи жертвы: чем больше резерв, тем сильнее давление. Мастера и Магистры ощущали ментальное поле как физическую боль: раскалывающие мигрени, кровь из носа, приступы тошноты. Нескольких шаманов Бастиона нашли без сознания прямо на рабочих местах: они потеряли равновесие и упали, когда давление ударило в полную силу.

Хлад давил совсем не так, как это делал Кощей. Тот вскрывал старые раны, рылся в памяти и доставал оттуда самое болезненное: покойных родственников, давние предательства, забытые утраты. Абсолют действовал несколько иначе и лез он не в прошлое, а в будущее. Точнее, ту версию будущего, которую он хотел внушить своим жертвам.

Защитники начинали видеть собственную смерть: пули, проходящие сквозь шлем, когтистые лапы, раздирающие грудную клетку, обращение в Трухляка и бессмысленный марш в рядах мертвецов. Некоторые видели гибель близких: жену, задавленную обломками рухнувшего дома, ребёнка, которого волокут за ногу по мостовой мертвецы с пустыми глазницами. Видения были настолько реалистичны, настолько пропитаны деталями, запахами и звуками, что отличить их от яви удавалось только после того, как они заканчивались. Несколько бойцов гарнизона покинули позиции и побежали к портальным станциям, где давились в толпе перед мёртвыми порталами, колотя кулаками по неработающим панелям. Военная полиция перехватила восемнадцать человек. Троих пришлось скрутить силой, потому что они кричали, что видели, как их дети горят заживо, и рвались к порталам с отчаянием людей, потерявших рассудок от горя.

Сильнейшие маги, те, на кого я рассчитывал больше всего, оказались под самым тяжёлым прессингом. Корнелиус Бёрк, который вторые сутки в одиночку удерживал лёд на озере Эри, доложил мне украдкой, с глазу на глаз, что его руки дрожат, когда он пытается сформировать заклинание. Архимагистр описал ощущение так: словно кто-то залил расплавленный свинец в черепную коробку под самую кромку. Торвальд Эстлунд, норвежский аэромант с кожаной повязкой на глазу, перестал спать. Каждый раз, закрывая единственный здоровый глаз, он видел штормы, в которых тонули его корабли, и лица команды, уходящей под воду. Бьёрн Хольгерссон ощущал нечто более специфичное: как фитомант, он чувствовал гибель всей органики вокруг Абсолюта, медленную смерть деревьев, травы, насекомых, корней в промёрзшей земле. Для него это была личная, физическая боль, такая же реальная, как нож в животе.

Я накрыл штаб Крепостью духа сразу, как только понял, что происходит. Заклинание сформировалось привычно: невидимый купол ментальной защиты расплылся по помещению, гася отчаяние, как вода гасит огонь. Офицеры штаба перевели дыхание, выпрямились. Дежурный адъютант, у которого минуту назад стучали зубы, разжал пальцы, вцепившиеся в край стола.

Масштаб города, однако, был слишком велик. Я не мог накрыть Крепостью духа двести пятьдесят тысяч человек. Быть может, будь магом-менталистом ранга Грандмагистр, тогда смог бы. И то, даже если бы мой резерв позволял удерживать заклинание такого масштаба, радиус действия заклинания не охватывал и десятой части города. Выбирая приоритеты, я сосредоточил защиту на командных пунктах секторов, госпитале Ишикавы и позициях Архимагистров. Остальным приходилось терпеть. Через Воинскую связь я чувствовал, как тысячи людей корчатся под ментальным давлением, и осознание собственного бессилия жгло не хуже мигрени.

Именно на этот случай я приказал доставить из Угрюма секретное оружие ещё до того, как порталы рухнули. Когда Дитрих фон Ланцберг вёл своих рыцарей через портал, они несли с собой ящик, который мои бойцы не доверяли никому. Внутри лежал Маяк Жизни — артефакт, спасший Угрюм во время Гона и помогший армии в Гавриловом Посаде.

Шесть гигантских кристаллов Эссенции, каждый размером с небольшую дыню, переливались от глубокого фиолетового до ярко-алого в своих опорных узлах вокруг центральной оси. Между ними серебристой паутиной тянулось рунное плетение из тысяч мельчайших символов, а в сердцевине конструкции поблёскивал центральный резонатор, окружённый волновыми излучателями и фильтрами некротической энергии. Детище моего брата Трувора из прошлой жизни, усовершенствованное инженерами Угрюма в нынешней. Слава Всеотцу, что рыцари успели пройти через портал до его схлопывания. Я приказал развернуть Маяк немедленно, и ящик вскрыли прямо в зале резиденции

Активация его заняла четыре часа, каждый из которых ощущался как все десять.

Маяк создавался для условий Угрюма и калибровался под некроэнергетический фон Кощея, твари третьей трансформации. Кристаллы Эссенции, частично израсходованные в Гавриловом Посаде, я приказал восполнить из угрюмских запасов ещё перед отправкой, а отработавшие рунные матрицы Арсеньев заменил на свежие по моему приказу. Всё, что можно было подготовить заранее, было подготовлено.

Загвоздка заключалась в другом: Маяк предстояло перенастроить на месте под совершенно иного противника. Детройт отличался от Угрюма геологией, плотностью застройки, а главное — интенсивностью и спектром ментального давления. Кощей и Абсолют различались так же, как рухнувший сарай и землетрясение: резонансные контуры, откалиброванные под одного, при столкновении с другим дали бы сбой или, хуже того, трещину в кристаллах. Перенастройку можно было провести только здесь, вживую, замеряя фон Хлада и подгоняя частоты под него.

Мы работали в большом зале резиденции Хранительницы, единственном помещении, достаточно просторном для размещения Маяка и одновременно защищённом Крепостью духа. Шесть кристаллов лежали на специальных подставках, расставленных по периметру шестиугольника, который я разметил на полу рунной краской. Между ними тянулись серебристые проводники — тонкие полоски металла, которые служили каналами для энергетических потоков.

Я снял рунные панели с корпуса артефакта и начал перекалибровку контуров третьего порядка, подгоняя резонансные частоты под местный некроэнергетический фон. Каждый контур требовал ювелирной точности: сдвиг на долю процента означал потерю эффективности, а при перегрузке кристаллы могли привести к поломке. Сама Мари-Луиз присела рядом на корточки, вооружившись стилусом и набором рунной краски, и занялась внешними матрицами: стирала старые символы, наносила новые, сверяясь с расчётами на скрижали. Хранительница схватывала на лету. Работала она молча и сосредоточенно, лишь изредка откидывая со лба прядь волос тыльной стороной ладони. Маготехники Бастиона подключились к инверсионным узлам, которые требовали навыков, специфичных для американских рунных традиций. Один из них, невысокий мужчина с татуировками на предплечьях, тихо пел на оджибве, перестраивая рунную вязь, и мелодия удивительным образом помогала удерживать ритм работы.

Процесс был кропотливым и монотонным, если не сказать нудным, но никто не жаловался. За стенами зала доносились приглушённые стоны людей, которых накрывало ментальным давлением, и этот звук служил мотиватором лучше любых слов.

Примечательно, что, когда я снял крышку и обнажил начинку Маяка, в зале повисла тишина. Тот самый мужчина с татуировками на предплечьях, лучший рунный мастер гарнизона, подался вперёд, замер над конструкцией и долго водил пальцами вдоль серебристых нитей плетения, не прикасаясь, словно боялся спугнуть.

— Да ну к чёрту!.. — выдохнул он сипло и отдёрнул руку. — Гляди, — он схватил за рукав свою напарницу, женщину с коротко стриженными тёмными волосами, и ткнул пальцем в центральный резонатор. — Гляди сюда. Видишь, как он увязан с излучателями? Никогда такого не встречал.

Женщина опустилась на колени, склонилась над конструкцией и принялась считать слои рунного плетения, беззвучно шевеля губами. На середине подсчёта пальцы у неё дрогнули, и она начала сначала. Потом ещё раз. Потом оторвалась от Маяка и посмотрела на меня так, словно увидела впервые.

— Кто это сделал?

— Был один умелец, — выдохнул я. — Увы, его больше с нами нет.

Она открыла рот, закрыла, снова посмотрела на плетение и тряхнула головой, как человек, пытающийся проснуться.

— Кто бы он ни был, это настоящий виртуоз. Мы двадцать восемь лет копаемся в двухслойных контурах и думаем, что это потолок, — тихо сказала она своему напарнику, и в голосе её было столько горечи, что тот положил ей ладонь на плечо.

— Не время для этого, Одиль, — произнёс он мягко и повернулся ко мне. — Скажите, что делать. Мы готовы.

Мари-Луиз, слушавшая наш диалог, произнесла негромко:

— Вы привезли это из Содружества.

— Привёз, — подтвердил я, не отрываясь от работы.

— Знали, что понадобится.

— Предполагал.

— Мои лучшие мастера смотрят на эту штуку, как дети на северное сияние. И вы просто… достали её из ящика. Поделились с нами артефактом, достойным государственной тайны.

Я промолчал. Не из скромности, а потому что подгонка третьего кристалла требовала обеих рук и полной концентрации. Хранительница, впрочем, истолковала молчание по-своему.

— Каждый раз, когда я думаю, что понимаю, с кем имею дело, вы поднимаете планку, — она помолчала, и я услышал, как она сглотнула. — Мой город шестые сутки рассыпается на части, а вы вытаскиваете из рукава артефакт, о существовании которого я даже не подозревала, и собираете его на полу моей резиденции, как мастер, который делал это сто раз.

Я закрутил последнюю скобу и наконец поднял голову. Собеседница смотрела на меня, и в тёмных глазах Хранительницы было больше, чем она хотела показать. Я видел признательность, досаду на собственную беспомощность, злость на то, что чужак делает для её людей то, чего она сама не может. И за всем этим, на самом дне, пряталось что-то ещё — тёплое и уязвимое, что Текумсе-Дюваль упрятала бы под сто замков, если бы заметила, что я разглядел.

— Сколько ещё сюрпризов вы прячете в рукаве, князь? — спросила она, и голос был ровным, однако вопрос прозвучал мягче, чем требовала обстановка.

— Достаточно, чтобы ваш город стоял, — ответил я. — Остальное обсудим, когда Хлад сдохнет.

Хранительница выдержала мой взгляд на секунду дольше, чем того требовал разговор и коротко кивнула. Затем она вновь повернула голову в мою сторону, словно хотела что-то добавить. Передумала.

К исходу четвёртого часа последний контур встал на место. Я проверил все шесть кристаллов и убедился, что энергетические потоки текут ровно, без завихрений.

— Готово? — уточнила Мари-Луиз.

— Готово, — подтвердил я.

Она отняла стилус от поверхности, придирчиво осмотрела свою работу и кивнула.

Я положил обе ладони на центральный активатор и влил в него энергию толчком.

Шесть кристаллов засветились изнутри мягким пульсирующим светом, поначалу едва различимым, и за считаные секунды свечение перешло в ослепительное сияние, заставившее всех в зале прикрыть глаза ладонями. Вокруг каркаса артефакта закрутились спирали чистого золотистого света, сплелись в сложный узор и выплеснулись за пределы конструкции. Первая волна энергии прокатилась по залу, и я почувствовал её всем телом: мягкий толчок тепла в груди, как первый глоток горячего чая на морозе. Усталость не исчезла, однако отступила на задний план, перестав быть всепоглощающей.

Над центральной частью Детройта развернулся невидимый купол. Энергия Маяка расходилась от резиденции концентрическими волнами, и с каждым новым кругом город оживал. Маги перестали кричать от боли, галлюцинации рассеивались, как дым на ветру, и видения собственной смерти таяли, уступая место обычной реальности, в которой были мороз и война, но не безумие. Кровь из носа останавливалась, мигрени отпускали, и люди впервые за несколько часов могли думать о чём-то, кроме смерти.

В радиусе действия артефакта мирные жители ощущали тепло и покой, контраст с чёрной тоской, которая давила всё это время, был таким резким, что несколько человек заплакали от облегчения. Через Воинскую связь я почувствовал, как сотни тысяч нитей расслабились одновременно: напряжение схлынуло, сменившись хрупким, осторожным спокойствием.

Мари-Луиз выпрямилась, расправив затёкшие плечи, и впервые широко улыбнулась.

— Работает, — констатировала она.

— Работает, — согласился я, глядя на индикатор расхода Эссенции.

Улыбка моя дрогнула.

Маяк справлялся с воздействием Кощея, Бездушного уровня третьей трансформации. Абсолют был четвёртой. Масштаб ментального давления, которому сопротивлялся артефакт, превышал расчётные параметры вчетверо, да и площадь, которую приходилось накрывать куполом, не шла ни в какое сравнение с Угрюмом. Там Маяк защищал компактное поселение в несколько тысяч человек, здесь — растянувшийся на десятки километров город с четвертью миллиона жителей.

Кристаллы держали купол, я видел это по ровному свечению рунных контуров, но Эссенция внутри них горела с такой скоростью, что у меня пересохло во рту. Шесть гигантских кристаллов, составлявших сердце Маяка, тускнели с каждым мигом. Под Угрюмом, против Кощея, тех же шести кристаллов хватило бы на месяц непрерывной работы. Здесь, против Абсолюта, индикатор расхода показывал цифру, от которой мне захотелось выругаться вслух.

Восемь, может быть, десять дней — и это в лучшем случае, при условии, что Хлад не усилит давление, что кристаллы не дадут микротрещин от перегрузки и что никто случайно не повредит рунный контур.

Потом кристаллы выгорят, купол рухнет, и ментальная защита исчезнет. Порталы были мертвы, подвоза Эссенции извне ждать не приходилось, а значит, запас оставался невосполним.

Я стоял перед Маяком, слушая его ровное гудение, и складывал в голове уравнение, решение которого мне не нравилось. Генератор Бастиона работал на форсированном режиме и мог отказать в любой момент, продовольствие гнило быстрее, чем мы успевали строить хранилища, а Эссенция утекала одновременно на контуры стен, на резервы магов и на защитные камеры.

Сверху, дополнительной нагрузкой на всё это лёг Маяк Жизни с его ограниченным ресурсом. Все жители города нуждались в еде, тепле и защите от ментального давления, а Абсолют снаружи не нуждался ни в чём из перечисленного.

Гонка со временем. Либо я убью Хлада до того, как Маяк погаснет, либо город утонет в безумии.