Весь день у Ленина болела голова, а сейчас вдруг взяла, да и успокоилась. Он даже почувствовал мятный дух между ушами, прямо как в детстве. Захотелось смеяться, бегать и скакать.

Но нельзя. Потому что — важным делом занят. Руководит Советом Народных Комиссаров.

В детстве, летом, когда они всей семьей жили в поместье Кукушкино, он пробовал пасти гусей. Даст деревенскому мальчику сушку, тот и уступит это право — пасти. На часок. Так он готовился к роли вождя — с гусей начинал.

Илья Николаевич, покойный батюшка, говаривал тогда:

— Володя у нас — римский патриций времен упадка, — за что и был прозван в семье «строгим папой». Мария Александровна, напротив, считала, что Володя переживает сейчас фазу «благородного гнева», свойственную всем великим реформаторам.

— Ты у нас будешь как граф Сперанский, — шептала она ему на ночь, укладывая в постель после очередной гусиной эпопеи. Ленин, уже тогда не терпевший сравнений с чужими авторитетами, мысленно спорил с матерью: Сперанский — чиновник, бумажный червь. А он, Ульянов, будет тем, кто перепашет землю так, что ни одной старой борозды не останется. И перепахал. Вот только голова с тех самых пор стала болеть — видно, от тяжести работы. Пахать — не болтать.

Гуси были куда смышленее нынешнего Совета. Любой гусь дал бы сто очков вперед Луначарскому, Рыкову или Ломову. Но уж какие есть, какие есть…

— Подводя итоги, скажу следующее, — слова Троцкого летели к потолку, к пухлым ангелочкам, взирающим с любопытством на происходящее внизу. — На северном фронте — ничего существенного. На Западном фронте в районе Припяти бои местного значения. Юго-Западный фронт — докладчик сверкнул пенсне, и оглядел слушателей, все ли внимают, — на крымском участке перестрелка и действие самолетов с обеих сторон, на Азовском море суда противника крейсируют вдоль северного и восточного берегов, три судна противника обстреляли Таганрог. Туркестанский фронт — ничего особенного. Восточный фронт — подписано перемирие с Японией…

— Что отдали? — спросил Ленин, зная ответ.

— Пришлось уступить северную часть Сахалина, и мелкие острова. Кавказский фронт, — тут Троцкий встрепенулся — в районе южнее Сочи нам сдались остатки армии Деникина и Кубанской Рады в количестве шестидесяти тысяч человек, во главе с генералами Букретовым и Морозовым! — он бодро окончил доклад.

Правильно излагает, трибун. Уяснил, что запоминается последнее, то есть победа. Его, Троцкого, победа. Одного не учитывает Лёва — не он дирижёр..Или учитывает, да поделать ничего не может.

— Благодарю за простое и доходчивое изложение, — Владимир Ильич жестом показал Троцкому, что тот может садиться, его роль на сегодня отыграна. — Думаю, товарищи, мы заслужили небольшой отдых. Чай, и всё такое…

Вечерний чай был традицией ещё со времен Куокаллы. Но тогда, пятнадцать лет назад они были проигравшими. Зато молодыми. Теперь они победители — во всяком случае, на данный момент. Но, увы, немолодые. Мысли о смерти преследовали Ильича с каждым годом настойчивее и настойчивее. Батюшка, Илья Николаевич прожил пятьдесят четыре года. Ему самому недавно стукнуло пятьдесят. Следовательно, осталось всего ничего? Ну, нет, он теперь может позволить себе любых докторов, хоть немецких, хоть австрийских. Врачам французским и английским Ленин доверял меньше, русским же, глядя на братца Митеньку и товарища Семашко, доверил бы только оцарапанную коленку йодом помазать, да и то с оглядкой. Немцы, да ещё за хорошие деньги, сделают всё, на что способна медицинская наука сегодня, а, пожалуй, и завтра. Он перепробовал немало снадобий в попытках избавиться от головной боли, но помогает только немецкий аспирин. Жаль, только временно.

Тем временем дежурные внесли уже кипящий ведёрный самовар (операция небезопасная, но выполненная, как всегда, чётко и слаженно), а за ним посуду и закуски, сегодня это были бутерброды с маслом, с рыбой, и с телятиной. Всё очень скромно, сплетни о пирах Валтасара не более, чем вражеская клевета.

Подождав, пока все заморили первого червячка, Ленин поднял лежавшую перед ним небольшую книжечку.

— Вот получил на днях из Симферополя. Сигнальный экземпляр, так сказать. Товарищи, наши товарищи прислали прямо из типографии. Забавная книженция, и название забавное: «Дюжина ножей в спину революции». Написал ее Аверченко, прежде небесталанный юморист, а теперь озлобленный до умопомрачения белогвардеец. Я хочу ознакомить вас с прелюбопытнейшим рассказиком, но, поскольку чтец из меня архискверный, решил попросить нашего замечательного актеру. Просим, товарищи, просим! — Ленин зааплодировал, и, вслед за ним, стали аплодировать и остальные. Авось, не отсохнут ладоши-то!

Дверь распахнулась, и охранник ввел чтеца. Им оказался старик лет шестидесяти, в помятом костюме-тройке, с недельной щетиной на лице. Помимо щетины присутствовал и кровоподтек под левым глазом, несвежий, тоже недельный.

Он встал перед круглым столом, поклонился — и произошло чудо. Вместо испуганного, голодного, утомленного старика явился артист, да не простой, а первостатейный. Барин.

— Нож номер тринадцать! — объявил он, выдержал паузу, не короткую, не длинную, а в самый раз, и начал читать.

Всякому являлся то автор, похожий на хорошего школьного учителя, то уполномоченный, вечный студент, то мужички из тех, что с виду просты, а колупни — себе на уме. Но само повествование вызывало недоумение, больше того — оторопь, и когда чтец закончил представление, никто не знал, как реагировать.

Ленин опять зааплодировал, и остальные вторили ему, но уже осторожно, словно по тонкому льду шли.

— Что ж, Константин Сергеевич, о том. что вы большой мастер, я слышал от других, а теперь убедился сам.

Чтец сдержанно поклонился.

— Вы можете считать себя совершенно свободным. Правда, уже ночь, а ночью в городе небезопасно, но утром вас непременно отпустят, распоряжение уже отдано.

— Благодарю… — чуть растерянно сказал чтец.

— Не меня благодарить нужно, а товарища Луначарского. Он поручился за вас, считает, что вы способны многое сделать для новой, пролетарской культуры, — отклонил благодарности Ленин.

— Да, конечно, обязательно, — и с каждым словом барин исчезал, а маленький испуганный человечек возвращался.

— Надеюсь, вы не подведёте товарища Луначарского, — закончил разговор Ленин, охранник взял чтеца за плечо, впрочем, вполне любезно, и вывел из зала.

Подождав, пока все успокоятся, Ленин перешел к сути:

— Чем, товарищи, примечателен этот рассказ?

— Ненавистью к советской власти! — сказал Ломов.

— Верно, но не это сейчас важно.-

— Пустыми надеждами белогвардейщины, — это Рыков.

— Тоже верно, но главное всё-таки другое. Автор со свойственным ему талантом подметил то, что многие до сих пор не видят, или не хотят видеть: мужик нас не любит, мужик, представься ему такая возможность, нас продаст, и продаст задёшево!

— Положим, деревенская беднота за нас, — возразил Рыков.

— Деревенская беднота спит и видит, как выбиться в середняки — для начала. Дай ей волю, тут же начнет жирком обрастать. Крестьянство — это среда, в которой не только возможно, но и неизбежно самозарождение мелкого, но хищного собственника, основу всякой буржуазии. Предложи ему кто-нибудь выгодные условия, открой путь к богатству — и крестьянство тут же переметнется к благодетелю, это не понимают только законченные ослы, — он оглядел соратников. Да, да, дорогие товарищи, именно вас я имею в виду, подумал Ленин, подумал, но вслух этого не сказал, а сказал другое:

— Какой же мы должны сделать практический вывод?

— Какой? — наивно спросил Ломов.

— А вывод, товарищ Ломов, такой: главная опасность для нас сейчас не Польша. Польша враг иноземный, враг государственный, Польшу не примут ни рабочие, ни буржуазия, и, что самое главное, не примут крестьяне. Да, поляки захватили Киев, но — подавятся, выблюют. Не сейчас, так через год или два. Сами украинцы поднимутся против них, самостийники, петлюровцы, махновцы, все. Ну, а потом веское слово скажет Красная Армия. Другое дело — Врангель. Это враг классовый, враг умный, враг коварный. Сейчас он принял Закон земле, где обещает мужику не только землю в вечную собственность, нет, он закрепляет этим законом неотчуждаемое право мужика на то, что даст ему земля, право распоряжаться урожаем и всем остальным по собственному усмотрению. Если мужик, разоренный продразверсткой, поверит в эту басню — будет плохо, и очень плохо. А он может поверить. Врангель за реквизиции платит!

— Колокольчиками? — Троцкий позволил толику насмешки.

— Серебром, Лев Давидович, полновесным серебром! И ему уже сейчас везут зерно из тех мест, куда пока не добрались наши продотряды. А что будет осенью? Их же цветами встречать будут, врангелевцев с сребрениками!

— Но откуда… откуда у Врангеля деньги, серебро? — задал дельный вопрос Крестинский.

— Мы это выясним, мы это обязательно выясним, но сначала — что?

— Что? — эхом отозвался Ломов.

— Сначала мы должны понять, что враг номер один для нас сейчас не Польша, враг номер один для нас Врангель! И потому наши войска, завершившие операции на Кавказе нужно направить сначала на Врангеля, которого необходимо уничтожить, выжечь огнем, железом, картечью, чем угодно. А потом, конечно, возьмемся за Польшу всерьёз. Без мужиков с ножами за спиной. Кстати, думаю, будет правильно, если товарищ Сталин возглавит ликвидацию врангелевского движения. Пусть там поймут истинную цену товарищу Сталину! Коба, ты согласен?

— Конечно, согласен, — ответил Сталин. Голос у него был тихий, даже ласковый. Но в этой ласковости чувствовалась такая уверенность, что Троцкий, услышав, чуть заметно поморщился. Ленин же, напротив, удовлетворенно кивнул. Он знал: Сталин — человек тяжелый, туповатый, но исполнительный. И, главное, беспощадный. А для войны с мужиками нужна именно беспощадность. Таланты тут не помогут. Помогут верёвки, помогут расстрельные команды.

— И что ты сделаешь с Аверченко?

— Расстрелять? — полувопросительно ответил Сталин. Он произнес это так же спокойно, как если бы его спросили, что взять к ужину, колбасу или селёдку?

— Повесить, непременно повесить, чтобы народ видел. Расстреливать — это несвоевременная роскошь, патроны нам пригодятся. А веревку можно использовать и два, и три раза, экономика должна быть экономной. Впрочем, если ты сочтешь, что Аверченко может быть нам полезным… — тут голову, до того кристально ясную и спокойную, пронзила такая нестерпимая боль, что Ленин на секунду закрыл глаза и схватился за край стола. Вернулось. Всё вернулось. Ну, ничего, сейчас он выпьет порошок аспирина… Третий, четвёртый за день?

Когда он снова открыл глаза, все в комнате смотрели на него с тревогой. Даже Троцкий. Даже Сталин.

Ленин невнятно закончил:

— Сам решишь. Только Крым возьми. Крым — твой.

Сталин кивнул. Никто не заметил, как мелькнула в его глазах короткая, почти неуловимая молния. «Твой» — это хорошо. «Твой» — значит, свой. А свое, как известно, надо брать. И держать. Даже если тот, кто отдал, уже ничего не соображает от головной боли.

Чай остыл. Пухлые ангелочки на потолке продолжали улыбаться Им не было дела ни до Врангеля, ни до Сталина, ни до Крыма. Они всё знали наперёд. Знали, но молчали. Как и положено ангелам.

Приложение

Рассказ, по неизвестным причинам изъятый Аркадием Аверченко из парижского издания «Дюжины ножей в спину Революции»

Тринадцатый нож

Сельская чайная, просторная изба с немудреной вывеской «Чай и баранки». На крыльце — староста и приехавший из города уполномоченный, вокруг крыльца две дюжины мужиков, разглядывающих плакат «Разыскиваются», вполголоса обсуждают, отчего стоит негромкий, но беспокоящий гул, такой обычно бывает в улье, когда пчёлы узнают, что мёд у них конфискуют в пользу человечества, но мёда пока не тронули.

Староста обращается к мужикам:

— Эй, вы, тихо! Тихо, я говорю! Картинку потом разглядите, она тут останется, а сейчас послушайте умного человека!

Гул потихоньку замирает, словно остывающий самовар.

Уполномоченный, человек лет сорока, в студенческой тужурке, снял фуражку, тоже студенческую, довоенную, с кокардой, от которой осталось только одно подозрительное пятно, похожее на карту Южной Америки. Фуражку он положил на перильца крыльца, раскрыл тоненькую ученическую тетрадь, откашлялся, и начал:

— Граждане свободной России! К вам обращаюсь я от имени Окружного Комитета Свободы!

Толпа оживилась, как старая лошадь при слове «овёс».

Послышались выкрики:

— Давай!

— Не робей, городской!

— Жги глаголом! Пущай прочувствуют! — добавил третий, которому явно нравились громкие слова, хотя глагол, он представлял в виде кочерги, раскаленной докрасна.

Староста (грозно):

— Цыть! О серьёзном речь! О деньгах!

Толпа мгновенно стихает.

— Граждане, — продолжает уполномоченный, — я должен довести до вас следующее: Центральный Комитет объявил в розыск государственных преступников! Каждый гражданин, кто посодействует в поимке или изобличении таковых, путем гражданского ли ареста, передаче в органы милиции точных сведений о местонахождении, или иным способом, получит законное вознаграждение согласно списка! Имена разыскиваемых, приметы, словесные и фотографические портреты, а, главное, суммы вознаграждения, можно увидеть здесь, — он указал на плакат, прилепленный к стене чайной под навесом крыльца. — Довожу до всех конкретные сведения, — он опять откашлялся, прочищая горло.

— Номер первый: Володька Ульянов, он же Ленин. Приметы: лысый, ростом невелик, может притворяться глухонемым шведом.

— Кем-кем? — вылетело из толпы.

— Иностранцем, то есть. Награда за поимку — сто двадцать рублей серебром!

Толпа ахнула.

Тот же голос спросил:

— Неужели сто двадцать? Это ж лошадь купить можно хорошую!

— Не сомневайтесь. Звонкой монетой! Сразу по предъявлении! — уполномоченный сделал паузу, ожидая новых вопросов, и, не дождавшись, продолжил:

— Номер второй, Лейба Бронштейн, он же Лев Троцкий. Приметы: лохматый, ростом невелик. При разговоре сильно брызжет слюной. Награда за поимку — сто тридцать рублей!

Толпа опять ахнула. Целых сто тридцать! Это ж не деньги, это уже деньжищи!

Тот же голос спросил:

— А почему за второй номер платят больше, чем за первый?

— Так решили в Центральном Комитете. Думаю, из-за слюней. Слюни — это вам не шутка. От них и одежда портится, и товарный вид. А может, у них там свой расчёт. Моё дело — огласить, а не обсуждать, — и уполномоченный быстренько перешел к номеру третьему:

— Колька Бухарин, он же Мойша Долголевский. Лысый, ростом невелик. Любит петь песни о светлом будущем. Цена — шестьдесят пять рублей.

— Шестьдесят пять рублей — тоже деньги! Корову завести можно! — согласились мужики.

— И, наконец, четвертый номер — Иосиф Джугашвили, он же Чудесный Грузин, он же товарищ Сталин. Лохматый, ростом невелик. Сам не поёт, но любит слушать песню «Сулико». Цена пять рублей.

По толпе — вздох разочарования.

— Что так мало-то? — спросил неугомонный мужик. — То сто тридцать, сто двадцать, хотя бы шестьдесят пять, а тут всего пятерка? За пять рублей свинью толковую не купишь, а вы предлагаете ловить какого-то Чудесного Грузина!

— Пять рублей — тоже деньги, за пять рублей можно купить барана, — невозмутимо ответил уполномоченный, закрывая тетрадку. — А баран, сами знаете, это и шерсть, и мясо, и даже некоторое подобие ума в хозяйстве. Моё дело — довести до людей. А кого ловить — решайте сами. Можете ловить всех подряд, можете выборочно. Можете даже никого не ловить, но тогда и денег не получите.

Он развернулся, и вошел вовнутрь чайной. За ним последовал и староста.

— Ну, что, братцы? — нарушил молчание пожилой дед с бородой, похожей на небрежно приклеенную паклю. — Кого ловим?

— Известно кого! — рявкнул молодой, но уже без глаза, потерянного на германской войне. — Кто дороже стоит! Ленин и Троцкий — сто двадцать и сто тридцать! А Бухарина — за шестьдесят пять, если по пути попадётся. А этот… как его… Чудесный Грузин… да пусть его бабки ловят. Пять рублей — только время тратить.

Мужики немного поговорили, и быстро разошлись. Ленина и Троцкого ловить, чтобы не опередил кто.

Лишь один, тот, настырный, остался, и, загибая пальцы, считал:

— Сто двадцать и сто тридцать, и шестьдесят пять, и пять — это будет триста двадцать. Серебром!

Он представлял, как держит в руке тяжёлый кошель, как звенит монета, как идёт по базару и плюёт на цены, потому что он теперь богач.

— Эх, — вздохнул он наконец, убедившись в правильности расчётов — Где же вы, голубчики? Где же вы, родимые? Лысые да лохматые, невеликие росточком… Выходите, сдавайтесь! Я вас не обижу, только в мешок посажу и в милицию представлю. Честное слово без обмана.

И он побрел по пыльной дороге шепча: «триста двадцать, триста двадцать… Серебром…»

И это был, пожалуй, самый надёжный план обогащения в истории русской деревни.