Я один, все тонет в фарисействе.

Жизнь прожить – не поле перейти.

Кмарту 1985 года престарелые кремлевские лидеры, выдвиженцы Сталина, один за другим ушли из жизни. Генеральным секретарем партии был избран 54-летний Михаил Горбачев. Литературный критик «Нового мира» Игорь Дедков написал в дневнике: «К власти пришел человек нашего поколения. Начался новый цикл российских иллюзий»[988]. Вскоре новый лидер сказал, что «нужно меньше пустословия» и «больше социализма», начал клеймить «годы застоя» и, наконец, заговорил о необходимости «перестройки». Горбачев и его жена Раиса принадлежали к поколению послевоенных московских студентов. После окончания МГУ в 1955 году, в первые годы «оттепели», они не смогли остаться в Москве и уехали работать на родину Горбачева в Ставропольский край. Как и многие их сверстники, молодые Горбачевы жаждали приобщения к высокой культуре, с восхищением и почтением относились к писателям и интеллектуалам. В студенческие годы, живя в университетском общежитии на Стромынке, они все свободное время посвящали театрам, музеям, поэтическим чтениям. Свои привычки они сохранили и в провинции. Горбачев был единственным из молодого поколения областных комсомольских, а затем и партийных лидеров, кто регулярно читал книги по философии, социологии и истории, а также штудировал ранние работы Ленина. Летом 1967 года в Ставрополь приехал навестить старого друга его университетский сокурсник и сосед по общежитской комнате Зденек Млынарж, возглавлявший тогда один из отделов ЦК Компартии Чехословакии. И Млынарж, и Горбачев были убеждены в необходимости поиска более человечной модели социализма. Через несколько месяцев Млынарж стал одним из идеологов Пражской весны, а после ее поражения оказался в оппозиции и в 1977 году был вынужден эмигрировать на Запад.

Горбачев внешне никогда не демонстрировал симпатий к партийным реформаторам; он продолжал подниматься по ступеням партийной карьеры. При этом Михаилу и Раисе удалось избежать цинизма, характерного для многих в их поколении партийных функционеров, ставших беспринципными карьеристами. Более того, Горбачева не затронули разочарование и раздоры, оказавшие столь глубокое воздействие на остававшихся в Москве его товарищей по университету, бывших студентов-идеалистов. В 1985 году Горбачевы продолжали верить в идеи, которые исповедовали в Москве в годы их молодости. Они не изменили своей вере в марксизм-ленинизм и не ушли в культурную эмиграцию. Их надежды на «лучший социализм» чудесным образом уцелели в семидесятые годы, быть может, благодаря ставропольской глуши. Они продолжали самообразование: читали и обсуждали труды Жан-Поля Сартра, Мартина Хайдеггера и Герберта Маркузе; прочли «Историю Советского Союза», написанную итальянским коммунистом Джузеппе Боффа, работы Пальмиро Тольятти, книги Антонио Грамши, западных политиков-социалистов Вилли Брандта и Франсуа Миттерана. Выходцы из русско-украинского крестьянства, Горбачевы зачитывались романами писателей-деревенщиков, но отвергали антисемитизм русских националистов, считая его постыдным предательством интернациональных идеалов их юности. Им был интересен мир за пределами СССР. Туристами они объездили Западную Европу, и увиденное, наряду с прочитанным, заставляло их задумываться о советской реальности. В конце 1978 года Горбачев стал, благодаря протекции Андропова, секретарем ЦК КПСС, и семья переехала в Москву. Супруги стремились восполнить упущенное ими за два десятилетия жизни в провинции. Каждое воскресенье они проводили в музеях, тщательно обследовали исторические памятники столицы, посещали театральные спектакли и выставки. Раиса восстановила связи с друзьями и товарищами из 1950-х годов, теперь видными философами и социологами[989].

Горбачев был первым после Ленина советским лидером, который хотел окружить себя интеллектуалами. Он был исполнен решимости вернуть Советский Союз на путь реформ. Ему, как и другим просвещенным партаппаратчикам, было стыдно за то, что творилось во время правления Брежнева, за отставание от Запада, за разгул пьянства, коррупции и кумовства, за отсутствие подвижек в советской экономике. В 1983 году во время поездки в Канаду Горбачев познакомился с послом Александром Яковлевым, отбывавшим зарубежную ссылку после конфликта с русскими националистами. Яковлев провез Горбачева по канадским фермам, понимая, какое впечатление они произведут на бывшего ставропольского комбайнера. Горбачев смотрел и бормотал под нос: «Даже через пятьдесят лет нам не достичь такого уровня производительности». Яковлев позже рассказывал об этой встрече Андрею Грачеву, впоследствии пресс-секретарю Горбачева: «Не поверишь, но он критиковал систему даже более яростно, чем я или даже ты»[990]. К диссидентам и их кругу Горбачев относился враждебно, но делал исключение для Андрея Сахарова, которого он в 1986 году вернет из горьковской ссылки. Его мировоззрение не стояло на месте и тогда, когда он стал генсеком и в его власти оказался «ядерный чемоданчик», приводивший в действие ядерную триаду СССР. В конце концов Горбачев стал разделять взгляды Сахарова на опасность ядерной войны и необходимость глобального мышления для достижения международной безопасности. Самым, пожалуй, важным для истории была его вера в то, что лучшие представители интеллигенции – писатели, философы, социологи, историки – могут стать важнейшей силой социалистических реформ и его советниками по государственным вопросам. Публично объявив брежневское правление годами застоя, Горбачев обратился к «лучшим силам своего поколения», включая интеллектуалов и творческую интеллигенцию, в надежде возродить левый культурный и интеллектуальный авангард шестидесятых[991]. Он регулярно встречался с видными писателями – как с либералами, так и с их врагами деревенщиками. В его негласный «мозговой трест» вошли не только «просвещенные» партийные аппаратчики Александр Яковлев и Анатолий Черняев, но и эксперты по международной политике, в науке и экономике: социологи и экономисты Татьяна Заславская и Абел Аганбегян из Академгородка, Леонид Абалкин, Олег Богомолов, Евгений Примаков, физики Евгений Велихов и Роальд Сагдеев. К ним присоединились Георгий Шахназаров и двое сокурсников Раисы по МГУ Наиль Биккенин и Анатолий Лукьянов[992].

В 1986–1987 годах Горбачев стал медленно приподнимать железный занавес и, как и Хрущев, привлекать писателей и художников в свои зарубежные поездки для демонстрации нового «лица» Советского Союза за границей. В таких поездках лидера сопровождала многочисленная культурно-интеллектуальная свита. Началась новая эпоха культурных обменов. В марте 1987 года на конференции в Дании официальная делегация советских писателей, журналистов и историков – журналист Ясен Засурский, писатели Григорий Бакланов, Фазиль Искандер, до этого невыездной Дудинцев, Наталья Иванова и другие – впервые встретилась с писателями-эмигрантами, среди них Аксенов, Синявский и Эткинд. Первый же день закончился скандалом. Когда Эткинд, уже профессор Сорбонны, выступил с докладом «Советская литература – апология насилия», входивший в советскую делегацию писатель Григорий Бакланов начал кричать, что он, как ветеран войны, такого позора не потерпит. И тогда взявший с советской стороны слово историк Юрий Афанасьев, выпускник МГУ 1956 года, сказал: «Мы россияне. Что нам делить? О чем мы говорим?» Этот призыв вызвал слезы на глазах у эмигрантов и советских гостей. Плакали и журналисты из Швеции, Дании и Финляндии, приехавшие на встречу. Напряжение разрядилось, страх исчез[993]. Эта встреча стала переломной. Люди послевоенного поколения, эмигранты и оставшиеся, инакомыслящие и конформисты, евреи и неевреи, начали общаться по-человечески. Призыв Афанасьева преодолеть старые барьеры был предвестником серьезных политических изменений. В то же время в призыве к единению русской интеллигенции в поддержку реформ таилась новая иллюзия – слишком велики были разногласия в оценке истории, идентичности, культурных предпочтений и политических задач будущей России.

Объяснять реформаторские устремления Горбачева его духовной связью со студенчеством «оттепели», с левыми интеллектуалами и деятелями культуры давно стало общим местом. Литературовед Игорь Виноградов, заведующий отделом критики и один из ведущих идеологов «Нового мира» времен Твардовского, опубликовал в 2001 году в журнале «Континент» статью «Парадокс Михаила Горбачева», где он называет его «типичным донкихотом-шестидесятником», пытавшимся осуществить свою мечту о «демократическом социализме»[994]. Но в первые годы своего правления Горбачев стремился призвать не только бывших левых, но и все остальные группы раздробленной интеллигенции и деятелей культуры стать участниками и сторонниками провозглашенной им перестройки[995]. В ноябре 1986 года по предложению Дмитрия Лихачева Горбачев учредил Советский Фонд культуры, в правление которого вошла Раиса Горбачева. За пять лет, с 1986 по 1991 год, Фонд сумел собрать сто миллионов рублей на различные проекты[996]. Миссия Фонда состояла в утопическом объединении и мобилизации всего лучшего и самого яркого в культуре для строительства «гуманного социализма». Горбачев и его жена знали и любили книги Лихачева, историка и исследователя древнерусской литературы и искусства. В их глазах Лихачев, получивший образование в дореволюционном Петербурге, был воплощением лучших качеств русского интеллигента. Родившийся в 1906 году, он учился в школах с демократическими традициями, а после революции поступил на филологический факультет Петроградского университета. В 1928 был арестован за участие в молодежном кружке и провел два года в концлагере на Соловецких островах и на строительстве Беломорканала. Лихачеву повезло: он пережил Большой террор и блокаду Ленинграда и нашел для себя прибежище в Институте русской литературы (Пушкинском Доме). Историк Сергей Аверинцев считал Лихачева представителем «безвозвратно утерянной культуры». Лихачев не принадлежал ни к правозащитникам, ни к полудиссидентскому «сообществу», где преобладали люди младшего поколения. Его мировоззрение уходило корнями в русскую православную традицию и наследие русских религиозных мыслителей. В то же время он отвергал антисемитизм и ксенофобию новых русских националистов и считал российскую культуру неотъемлемой частью европейской цивилизации. По воле судьбы он стал, по выражению видного американского историка России, «учителем истории и русской культуры для Горбачева и в особенности его жены Раисы»[997]. Лихачев возглавил Советский Фонд культуры, и, по замыслу Горбачевых, должен был стать старейшиной для всех «детей Живаго» – и левых, и правых.

Первое время московские интеллектуалы из поколения шестидесятников боялись поверить, что существенные перемены сверху возможны. Социолог Юрий Левада вспоминает реакцию «восторга и растерянности» на перестройку, а также «постоянный страх, что завтра все кончится, так как только от благоволения “царя” все и зависит. Ни своей роли, ни своей позиции у демократической (по тогдашним настроениям) интеллигентной публики не было. Она надеялась на Горбачева, прикрывала его, старалась не дышать на него, боялась внутрипартийных твердолобых»[998]. Вошедший в политическую команду Горбачева Александр Яковлев призывал редакторов СМИ поверить в гласность. «Пишите обо всем, но не врите, – говорил он редакторам. – Надо исходить из того, что гласность – не дар власти, а стержень демократии. Перестаньте бегать за разрешениями, что публиковать, а что нет. Берите ответственность на себя»[999]. Это была свобода печати, которой так отчаянно и безуспешно добивался Твардовский. Первыми ею воспользовались журналисты, театральные режиссеры, кинематографисты и драматурги. Егор Яковлев, Отто Лацис и Лен Карпинский превратили малозаметную газету «Московские новости» в рупор гласности, возрождавший традиции «честной» журналистики начала шестидесятых. Олег Ефремов и Михаил Шатров поставили вновь спектакли «Современника» шестидесятых о революционерах, Ленине и большевиках, которые скандировали на сцене лозунг Горбачева: «Больше социализма!»

В 1986 году Горбачев и его соратники-реформаторы начали эмансипацию интеллигенции сверху: творческие союзы писателей, художников и кинематографистов стали демократизироваться и избавляться от навязанных им начальников брежневской эры. Первыми среагировали кинематографисты. Их съезд в мае 1986 года стал как бы ремейком спонтанных дискуссий весны 1956-го и осени 1962-го. В новое руководство Союза были избраны ведущие мастера кино шестидесятых. Первым секретарем правления был избран Элем Климов. Он родился в Сталинграде в 1933 году в семье коммунистов-идеалистов, составивших его имя из заглавных букв трех имен: Энгельса, Ленина и Маркса. В 1942 году, когда город разбомбили немцы, маленький Элем вместе с матерью, братьями и бабушкой отправился в эвакуацию. В 1964 году он окончил режиссерский факультет ВГИКа. Его дипломной работой стала сатирическая комедия «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен», которая была немедленно запрещена цензорами Госкино и сумела пробиться на экран только благодаря личному вмешательству Хрущева. В интервью «Правде» новый лидер Союза обещал «закрыть путь на экран халтурщикам, приспособленцам и махинаторам» и «открыть широкую дорогу талантливым художникам», работы которых «отвечают критериям настоящего искусства». Он высказался отрицательно по поводу развлекательного кино и заявил: «Мы должны просвещать людей и заставлять их думать». Новое руководство Союза выпустило на экраны все фильмы, запрещенные цензурой в годы брежневского застоя[1000].

Главной сенсацией гласности стал фильм «Покаяние» грузинского режиссера Тенгиза Абуладзе. Снятый в 1984 году без ведома московского кинематографического начальства при негласной личной поддержке первого секретаря ЦК Компартии Грузии Эдуарда Шеварднадзе фильм был не только изысканным произведением киноискусства, но и беспощадным, пусть и в метафорической форме, обличением сталинского террора. Одобрение Москвы фильм смог получить только тогда, когда Шеварднадзе, уже при Горбачеве, вошел в состав Политбюро и сумел показать картину генсеку. Александр Яковлев, посмотрев фильм вместе с семьей в октябре 1986 года, писал: «Когда фильм закончился, мы минут десять не могли произнести ни слова. Он меня полностью захватил. Это был не просто свежий ветер, это был ураган». В это время Горбачев и КГБ приняли решение начать освобождение политзаключенных – для улучшения имиджа СССР на Западе. «Покаяние» хорошо вписывалось в эту кампанию. Сначала Политбюро решило отправить пятьсот копий картины в провинцию, где сотрудники КГБ тщательно отслеживали и фиксировали реакцию зрителей. В Москве фильм впервые показали в ноябре 1986 года в среднем по размеру зале Дома кино. Для многих интеллигентов послевоенного поколения это был катарсис, напоминавший события тридцатилетней давности, осенью 1956 года, когда шло обсуждение романа Дудинцева. В зрительном зале яблоку было негде упасть, а здание Дома кино окружила конная милиция. После фильма многие плакали. Люди становились перед Абуладзе на колени и в состоянии экстаза целовали ему руки. Были и такие, кто ушел из зала до окончания показа – видимо в знак протеста[1001]. На выходе зрителей опрашивали поджидавшие их корреспонденты иностранных газет и телеканалов. Люди говорили в микрофоны и перед телекамерами то, что чувствовали, таким образом разрушая стену между частным инакомыслием и публичным конформизмом.

В 1987 году к кинематографистам присоединились писатели и редакторы литературных журналов. Начался сезон откровенных высказываний, смелых публикаций и сенсационных выступлений. Редактор литературного журнала «Знамя» Григорий Бакланов, ветеран войны из поколения шестидесятников, опубликовал роман Анатолия Приставкина «Ночевала тучка золотая» о трагической депортации чеченского народа в годы Великой Отечественной войны[1002]. Среди лавины новых публикаций выделялись «Дети Арбата» Анатолия Рыбакова, «Белые одежды» Владимира Дудинцева, статья Николая Шмелева «Авансы и долги». Читатели с нетерпением ждали очередных номеров «Знамени», «Нового мира», «Огонька» и других журналов, чтобы найти там новые откровения об истории, экономике, обществе. Тиражи журналов, финансируемые не только государством, но и подписчиками, выросли до астрономических величин, намного превзойдя тиражи «Нового мира» шестидесятых. Наконец, ко всеобщему потоку гласности присоединилась и главная информационная сила – телевидение, на экранах которого стали появляться документальные фильмы о последствиях Чернобыля, живые дискуссии на самые разные темы от сталинизма до экологии. Главный посыл этих дискуссий состоял в том, что вся система, остававшаяся незыблемой в годы застоя, должна меняться, чтобы социализм в полной мере мог раскрыть свой потенциал. Длинный список тем, запретных для обсуждения в советском публичном пространстве, стал стремительно таять.

Среди первого призыва «прорабов перестройки» было немного фигур из левого авангарда начала шестидесятых. Многие эмигрировали, другие присматривались к Горбачеву и сомневались в его намерениях. Для Натальи Горбаневской, издававшей в Париже газету «Русское слово», лозунг «больше социализма» означал, что Горбачев хочет спасти советский строй и не может желать настоящей свободы и демократических реформ[1003]. Евтушенко, Вознесенский и другие поэты начала шестидесятых активно публиковались в годы перестройки и гласности, но их «искренние» лирические голоса терялись в новой атмосфере публичных разоблачений. Слуцкий умер в 1986 году в изоляции. Самойлов жил в Эстонии, далеко от эпицентра перестройки и умер в 1990 году в Таллине после выступления на вечере, посвященном столетию Бориса Пастернака. На волне горбачевской кампании за ядерное разоружение обрели широкую известность ученые-физики, среди них Евгений Велихов. Но они уже не являлись безусловными героями в глазах общества. Чернобыльская катастрофа в апреле 1986 года вызывала сдвиг в умах – наука потеряла свой прежний ореол, ученые-ядерщики попали под подозрение. Писатели-деревенщики и националисты всегда с настороженностью, а то и неприязнью относились к культу ученых. После Чернобыля они возглавили хор критиков, обличавших эгоистичных и надменных технократов, готовых пожертвовать человечеством ради своих утопических экспериментов. Под их влиянием в России, Украине, Казахстане и других республиках Союза начали расти массовые движения, направленные на идеализацию национальной истории и защиту природной среды. Нередко те же люди обвиняли ученых в том, что вызывало их восхищение в начале шестидесятых[1004].

Рядом с поредевшей когортой «детей Живаго» появились новые публичные фигуры – писатели, художники, историки, журналисты, актеры, – которые объявили себя перестроечной «прогрессивной интеллигенцией». Большинство из них принадлежало к поколению послевоенного студенчества, которое в 1970-е годы выросло и вполне вписалось в советские привилегированные структуры. Но самой заметной группой вокруг генсека были партийные аппаратчики-международники. На их глазах сбылась мечта «оттепели» о партнерстве реформаторского политического руководства и интеллектуально-творческого авангарда общества. Этих людей сильно беспокоила поляризация между «космополитами» и русскими националистами. В окружении Горбачева эта поляризация была представлена соперничеством двух его ближайших соратников. Симпатии второго секретаря ЦК Егора Лигачева были на стороне русских националистов, московскую либеральную интеллигенцию он недолюбливал. Несмотря на то, что его крестьянская родня пострадала от коллективизации, его предпочтения и склонности были по-советски провинциальны, а в культуре он покровительствовал почвенникам. Александр Яковлев, напротив, ориентировался на столичную культурную среду и был заклятым врагом русских националистов. Опала и ссылка в начале 1970-х годов привели его к радикальной перемене убеждений: он проникся идеями правозащитников, заговорил о трагедии сталинщины, обратился к эмигрантам с призывом вернуться и пришел к убеждению, что страна в первую очередь нуждается в демократизации, гласности и освобождении от партийной диктатуры[1005].

Русские националисты в Союзе писателей, такие как Юрий Бондарев и Василий Белов, с тревогой наблюдали за успехами гласности. Нельзя, говорили они, позволять московской либеральной интеллигенции и диссидентам определять повестку дня в культуре и пропаганде. Этих людей, считали они, не волнует судьба русского народа и российского государства, они стремятся лишь возбудить в обществе недовольство, внести в него смятение и разброд. Занимавшим ведущие позиции в руководстве Союза литературным «генералам» также не нравилась нарастающая критика Сталина. Для них сталинизм был периодом имперского величия, апогея достижений русского народа. В конце 1986 года русские патриоты-антисемиты при негласной поддержке партаппарата и КГБ создали сеть общественных ассоциаций, в числе которых были Всесоюзное добровольное общество борьбы за трезвость и Национально-патриотический фронт, более известный как общество «Память». Особенно активны группы «Памяти» были в Москве и Академгородке. В Новосибирске группа «истинно русских» ученых Сибирского отделения Академии наук вместе с местными партийными организациями организовала серию лекций для студентов и широкой публики. Там распространялись «Протоколы сионских мудрецов» и сфабрикованные «свидетельства» о жидомасонском заговоре в СССР. В числе участников заговора патриоты называли многочисленных ученых-евреев, экономиста-реформатора Аганбегяна и даже покойного генерального секретаря Юрия Андропова[1006]. 13 марта 1988 года газета «Советская Россия», один из рупоров русских националистов, опубликовала открытое письмо никому не известной преподавательницы химии ленинградского Технологического института Нины Андреевой. В письме в газету, озаглавленном «Не могу поступаться принципами», Андреева отстаивала принципы социалистические и осуждала интеллектуалов и творческих интеллигентов, которые претендовали на право называться «руководящей и мобилизующей силой перестройки». В статье утверждалось, что эти люди продвигают «модель некоего леволиберального интеллигентского социализма, якобы выразителя самого истинного и «чистого» от классовых наслоений гуманизма», а на самом деле настроены на «избиение социалистических ценностей» и подрыв советского государства. Особый протест у Андреевой вызывала активность бывшего левого авангарда интеллигентов-шестидесятников, пропагандирующих «самоценность личности» – с «модернистскими исканиями в области культуры, богоискательством, технократическими идолами, проповедью «демократических» прелестей современного капитализма, заискиваниями перед его реальными и мнимыми достижениями»[1007]. Андреева без обиняков славила Сталина как великого государственного деятеля, а проповедников «левого либерализма» связывала с еврейской эмиграцией и присущими евреям «космополитическими» тенденциями. Над редактированием ее письма основательно поработали лучшие перья «Советской России», те самые бывшие студенты «оттепели», которые отвернулись от западничества и вошли в негласную «русскую партию». Оригинал письма Андреевой был пропитан антисемитизмом и проводил зловещие параллели между горбачевской гласностью и Пражской весной[1008].

Статья стала сигналом к контрнаступлению для русских шовинистов и поклонников Сталина в правящей бюрократии и в обществе в целом. Лигачев лично поддержал публикацию письма Андреевой, другие охранительно настроенные члены горбачевского Политбюро приняли тезисы публикации как тезисы новой идеологической доктрины, призванной укротить зарвавшихся «очернителей советского прошлого». Ни одна газета или журнал не решились опубликовать ответ на письмо. Осмелевшие было редакторы СМИ, интеллигенция в Москве и Ленинграде застыли в тревожном ожидании. Прошло несколько гнетущих недель, и вдруг все изменилось. Выяснилось, что Горбачев воспринял статью как «манифест антиперестроечных сил». В отличие от Хрущева или Брежнева, новый советский лидер считал Пражскую весну моделью для своей реформаторской стратегии. Он не боялся, что группа свободомыслящих писателей и интеллектуалов устроит в стране политическую революцию и опрокинет партийный режим. Он боготворил Ленина и считал, что в роли его преемника сумеет, как и большевистский лидер, удерживать контроль над течением мыслей и ходом событий. В «Правде» было опубликовано подготовленное Яковлевым официальное осуждение статьи Андреевой, в котором пункт за пунктом опровергались все ее аргументы и, по сути, провозглашалась свобода слова. Горбачев отобрал у Лигачева контроль над пропагандой, идеологией и культурой – и передал его Яковлеву. Партийному аппарату вменялось отменить инструкции, которые поддерживали с послевоенных лет сталинистскую политику партийного контроля в сфере культуры, известную под именем «ждановщина». Весной 1988 года фактически рухнула партийно-государственная цензура – хотя законы о свободе печати и об отмене государственной монополии на средства массовой информации последовали намного позже, в июне 1990 года. Смысл прошлого, настоящего и будущего, а также содержание самого «нового мышления» Горбачева стали открыты для обсуждения и толкования не только внутри партии, но и для общества в целом[1009].

Последующие полтора года стали золотым веком горбачевской гласности. Мечты культурного авангарда послевоенного поколения осуществились. Горбачев, как оказалось, искренне полагал, что интеллигенция должна стать генератором реформ и просвещать общество и народ в духе «демократического социализма». Генсек не только даровал столичным художникам и интеллектуалам свободу – он позволил им использовать огромные пропагандистские ресурсы партии и государства, включая государственные средства массовой информации. Открытие всех шлюзов вызвало эйфорию среди шестидесятников. Казалось, что романтическая история их поколения, сломавшаяся в 1968 году, возобновилась и ускорила свой ход.

Однако вскоре Горбачеву и его реформаторскому окружению пришлось испытать то, на чем двумя десятилетиями ранее споткнулись чехословацкие коммунисты-идеалисты. Отмена цензуры и либерализация в сфере идеологии и культуры, по их замыслу, должны были служить орудием в борьбе с многочисленными противниками реформ внутри партии и бюрократии. Но задержать поток гласности на полпути и направить шоковый эффект общественных обсуждений в русло горбачевского утопического проекта становилось все труднее. От разоблачений преступлений Сталина и его приспешников гласность неизбежно и предсказуемо перекинулась на основы советского социализма. Началось обрушение фасада сгнившей революционной и патриотической мифологии. Один за другим запретные вопросы о революции и бесконечные скелеты из темного шкафа советской истории оказывались на страницах газет и журналов и, наконец, на телевизионных экранах. Роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», арестованный КГБ, сохранился в тайных рукописях, и в 1988 году московский журнал «Октябрь» опубликовал его без цензурных купюр. Среди других сенсационных публикаций были поэма Анны Ахматовой «Реквием» о жертвах Большого террора, антибольшевистская антиутопия Евгения Замятина «Мы», стихи Иосифа Бродского и романы Владимира Набокова[1010]. Время подцензурной полуправды хрущевской эпохи ушло в прошлое. Настало время неприкрашенной трагической правды. Открылись секретные отделы библиотек – «спецхраны». Для всех желающих стали доступными тысячи книг, все богатство мировой философии, западных политических наук, истории и экономики, не говоря уже о сокровищах дореволюционной и эмигрантской русской литературы и мемуаристики. Самиздат стал легитимной частью литературного процесса, материалом для открытых общественных обсуждений. В июле – августе 1988 года в Москве уже появились первые частные газеты. Бывшие политзаключенные-правозащитники создали общество «Мемориал»[1011] для сбора материалов об истории советского террора и преследовании инакомыслящих. В ноябре 1988 года прекратилось глушение западных радиостанций, а работавшая на это огромная и дорогостоящая инфраструктура была передана службам внутреннего радиовещания.

С этого момента гласность обрела собственную энергию движения. Писатели, экономисты, социологи, философы и историки в пространных газетных и журнальных статьях не оставляли камня на камне от мифологического, абсурдного здания советского прошлого и настоящего. Новую волну надежд и интеллигентской эйфории омрачали лишь мысли о том, надолго ли эта свобода, не будет ли нового отката. В изданной для западного читателя книге о гласности сотрудник Института США и Канады Андрей Мельвиль выразил это настроение: «Впервые в жизни я почувствовал оптимизм и надежду. Моя страна стала для меня самым интересным местом на свете. Я едва помню 1956 год и ХХ съезд партии (мне тогда было шесть лет), но атмосфера энтузиазма начала шестидесятых и последовавшее за этим горькое разочарование крепко засели в моей памяти». Для его отца, Юрия Мельвиля, философа и социолога, и для тех, кто вступал в шестой или седьмой десяток жизни, перестройка была последним шансом. Многими овладело отчаянно-бесшабашное настроение: идти до конца! ни в коем случае не останавливаться! В конце концов даже Горбачев и его окружение оказались под властью этого настроения. После 1987 года генсек повторял, что путей для отступления нет и провал перестройки будет означать его политическую гибель и конец социализма[1012].

Основополагающие мифы советского режима – большевистская революция и фигура Ленина – стали мишенью для яростной критики и левых космополитов, и русских патриотов. Журналист Василий Селюнин, выпускник факультета журналистики МГУ начала 1950-х, из той же плеяды, что и Алексей Аджубей, в мае 1988-го опубликовал в «Новом мире» статью «Истоки», где Ленин представал жестоким фанатиком-доктринером, увлекшим Россию на путь национальной катастрофы. Историк Юрий Афанасьев писал о «шестидесяти годах духовной пустоты и упадка»[1013]. Чуть позже театральный режиссер Марк Захаров публично предложил убрать тело Ленина из Мавзолея. На правом фланге Владимир Солоухин опубликовал антиленинский трактат в эмигрантском журнале «Посев», и радиостанция «Свобода» передавала его на весь Советский Союз. Наконец, пришло время для публикаций в СССР книг Солженицына, которые, как и романы Гроссмана, подрубали под корень еще бытовавшую (в том числе у Горбачева) веру в «доброго Ленина», последний миф умирающей советской идеологии[1014]. Родившийся в Москве и эмигрировавший в США в 1978 году американский исследователь Леон Арон писал об идеологической контрреволюции того времени: «Ее самой оригинальной и самой опасной чертой была точность прицела тяжелой артиллерии и глубина поражения от ее снарядов. Практически все легитимизирующие советскую власть мифы в эпоху Горбачева были разрушены». Горбачев, заключал этот автор, «выпустил наружу силы, которые систематически уничтожили» саму возможность преобразований советской государственности сверху. «Никакие экономические реформы, никакая добрая воля Запада, никакие блестящие внешнеполитические стратегические маневры, – добавлял он, – были не в состоянии заполнить этот духовный вакуум»[1015]. С этой оценкой можно не соглашаться, но она прекрасно отражала настроения многих радикализовавшихся интеллигентов в столицах. Оттуда эти настроения расходились кругами в другие города и провинции России, не говоря уже о нерусских республиках и областях. Некоторые прозорливые умы уже среди либералов начинали видеть опасность такой ситуации. Московский интеллектуал, ученый-биохимик Лев Остерман писал в дневнике в ноябре 1987 года: «Нам, уже все постигшим интеллигентам, следует смирить эгоизм своего обличительного пыла – чтобы не порвать с народом, не позволить ему нас же за эту просветительскую миссию возненавидеть». Остерман считал, что «открывать народу правду, развенчивать его прошлое надо постепенно, малыми дозами»[1016]. Вместо этого «перестроечная интеллигенция» с яростью обрушилась на тех самых идолов, которым она еще недавно курила фимиам – которым притворно поклонялась и которых всерьез боялась. Итальянский кинорежиссер Бернардо Бертолуччи блестяще показал в своем фильме 1970 года «Конформист» похожий момент сокрушения прежних идолов в момент падения фашизма[1017]. Большая часть образованного советского общества глотала новую информацию и упивалась неслыханной свободой, но при этом все больше ощущала себя деморализованной и разочарованной. Крушение самообмана, всех идеалов одновременно, осознание того, как долго страной владела ложная идея, – все это неизбежно вело к росту комплекса неполноценности. «Человек советский», обозначаемый теперь вошедшим в моду презрительным термином «совок», доверчивый и долготерпеливый, стал объектом самобичевания, мазохистской социальной сатиры, бесконечно повторяемой в публичных выступлениях интеллектуалов и артистов.

Никто не отдавал себе отчета в том, что горбачевская перестройка – это последняя возможность для интеллигенции, коллективной носительницы идей реформ и прогресса, сыграть в рулетку русской истории. «Дети Живаго» – при всех своих идейно-культурных различиях, даже взаимной ненависти – сплотились в разрушительном порыве, который не только не входил в планы Горбачева, но и вел к самоуничтожению Советского Союза. Кризис легитимности стал кризисом не только официальной идеологии и партийной системы, но самой государственности – и обрек на политическое фиаско генсека-философа. Весной 1989 года быстрая и радикальная десталинизация в идеологии выплеснулась и в массовую политику. Правозащитники, среди них вернувшиеся из ссылки Сахаров и Боннэр – усматривали главную опасность в раздутом партийном и бюрократическом аппарате и в КГБ. Горбачеву они не доверяли и критиковали его за нерешительность, требуя от него всего и сразу. Прошлый опыт реформ и борьбы подсказывал им, что радикальная демократизация и мирные митинги и забастовки против «командно-административной системы» – единственная гарантия против повторения «хрущевского сценария», когда после смещения Хрущева произошел откат в реакцию и репрессии. Примерно так же думало и меньшинство в окружении Горбачева – просвещенные аппаратчики вроде Яковлева. Им тоже стало казаться, что единственной альтернативой безоглядному разрушению всей советской системы является что-то вроде отката к фашизму. Эти аппаратчики и дорвавшаяся до свободы московская интеллигенция подталкивали генерального секретаря к полной демократии с опорой на массовые митинги – по сути, к анархии. Горбачев следовал их советам неохотно и с натяжкой, на что у него были собственные причины. Кремлевский реформатор, уверенный в своем мастерстве политического лавирования, верил, что сумеет усидеть на двух стульях – проводить постепенную демократизацию, не теряя при этом контроль над партийным и государственным аппаратом.

В любой политической революции музы уступают место площадным речам и массовым демонстрациям. Многие известные деятели культуры уже чувствовали, что публикаций в толстых журналах недостаточно; они стремились стать народными трибунами, оказаться на гребне радикальной политики. Весной 1989 года десятки из них, по большей части признанные лидеры шестидесятников, а также некоторые правозащитники-диссиденты были избраны в учрежденный Горбачевым новый верховный орган власти – Съезд народных депутатов. Десятки тысяч интеллектуалов и представителей российской творческой интеллигенции впервые в жизни вышли из своих оазисов на площади и улицы Москвы, а затем и других городов Советского Союза. Со страстью и убежденностью, в соответствии с революционным характером перемен, они выходили по призыву своих лидеров на митинги, вели предвыборную агитацию, и – впервые отдавали свой голос за тех, кому верили. Когда руководство Академии наук попыталось помешать избранию на съезд Андрея Сахарова по-особому «академическому списку», сотни, а затем и тысячи молодых и немолодых ученых встали на его защиту, и герой правозащитного движения стал народным депутатом. Избиратели-интеллигенты стали важным фактором политики в Москве и Ленинграде, а затем и в других крупных городах страны.

В это движение вошли сотни тысяч ученых, инженеров, библиотекарей, школьных учителей, преподавателей вузов и техникумов, врачей, научных работников и других «белых воротничков». Самую большую и самую активную их часть составляли студенты послевоенной поры, которые в свое время подражали стилягам, читали «Новый мир», слушали западные радиоголоса, пели песни Окуджавы, Галича, Высоцкого и других бардов-шестидесятников. Многие хотели компенсировать десятилетия конформизма, морального унижения и двоемыслия. Весной 1989 года они голосовали за политическую либерализацию: свободу слова, совести и собраний, а также против партийной бюрократии и ее привилегий. Сахаров и такие ученые, как Лихачев, стали в глазах этой политизированной массы воплощением нравственного и культурного стандарта.

Политические реформы вскрыли целый пласт проблем, до сих пор неосознаваемых и неведомых для инициаторов и сторонников перестройки. Инициативы Горбачева по демонтажу холодной войны, ядерному разоружению, сотрудничеству и сближению с Западом сделали его необычайно популярным за рубежом. Но в Горбачева – точнее в его отказ от агрессивного шовинизма и империализма – поверили и в странах Восточной Европы. Под напором политического протеста стали валиться один за другими просоветские режимы в странах Варшавского договора. 9 ноября 1989 года пала Берлинская стена, затем поразительно быстро растаял режим в Восточной Германии, и для немцев открылся путь к воссоединению своей разделенной страны. В то же время стремительно нарастал многоплановый кризис в самом Советском Союзе, в значительной мере вследствие раскола и разброда на всех этажах власти и управления. Экономический и финансовый кризис приобрел угрожающие масштабы. В период между 1986 и 1989 годами заработные платы научной и творческой интеллигенции начали быстро расти, но затем кризис и вызванная им инфляция привели к скорому падению уровня жизни. Косность, негибкость и дезорганизация государственных распределительных структур и плохо продуманный переход от централизованной государственной экономики к экономике частной инициативы и рынка привели к катастрофическим последствиям. С прилавков магазинов исчезли продукты питания и почти все потребительские товары. На фоне углубления хаоса в экономике и политике стремительно поднял голову национализм и национальные движения. В нерусских республиках СССР, прежде всего в Прибалтике и Закавказье, вспыхнули столкновения между враждующими друг с другом националистическими группировками. Все они выросли под антисоветскими и антирусскими лозунгами. Пользуясь растущим бессилием центральной власти, парализованной перестройкой и гласностью, националисты учиняли кровопролитие, погромы и этнические чистки. Захваченные врасплох, ни Горбачев, ни остальное кремлевское руководство, ни умеренно настроенные эксперты в их окружении не знали, что делать и как реагировать. Единственное, в чем был уверен Горбачев, – что применение силы вернет страну назад к реакционной диктатуре. А пока он мучительно искал иных путей и методов, Советский Союз катился в пропасть[1018].

Не знали пути из кризиса и самые яркие умы из «большого» поколения «детей Живаго». В области экономики советниками Горбачева были те самые реформистски настроенные экономисты, социологи и журналисты, которые в 1960-е годы пытались найти третий путь между послесталинской централизованной экономикой и рыночными механизмами. «Командно-административную систему» клеймили все, но открыто говорить о введении капитализма не решался почти никто. Ни ученые (Аганбегян, Заславская, Геннадий Лисичкин и другие), ни журналисты и писатели (Василий Селюнин, Шмелев, Отто Лацис и Юрий Черниченко) не знали, что делать с расстроенными финансами и бюджетом. Нередко они правильно диагностировали болезнь, но успешного лечения прописать были не в состоянии. Некоторые из них предлагали возврат к НЭПу, но к концу 1980-х советское крестьянство находилось практически при смерти, а попытки создать новый класс «кооператоров» вызывали только обвальную коррупцию и спекуляцию за счет разницы между «безналичными» государственными и наличными рыночными ценами на сырье и товары. Большинство экономистов-реформаторов утверждали, что экономические реформы требуют глубоких перемен в сознании рабочих, привлечении их к совместной собственности и участию в управлении. Эти утопические идеи бытовали под влиянием экономических реформ в Югославии и Венгрии, которые к этому времени уже зашли в тупик или провалились. Программы рабочего контроля, кооперативов при госпредприятиях и дерегуляции прибыли, введенные в 1988 году, вели лишь к хаосу и опустошению госбюджета[1019].

Вплоть до начала 1990 года мало кто из советских экономистов решался представить себе будущее, где ведущую роль играло бы не государство и не технократы из интеллигенции. Во многом, в особенности в области экономики, большинство приверженцев перестройки оставалось по складу мышления советскими людьми. Их гнев был нацелен, как и в годы «оттепели», на управленческую и партийную бюрократию. Охота на ведьм включала в себя и призывы демонтировать военно-промышленный комплекс – средоточие передовой советской индустрии и высоких технологий. В их глазах именно эти силы были главным препятствием на пути экономической трансформации. Популизмом маскировалось отсутствие четкой стратегии перехода к рынку[1020].

В области национальной политики советы интеллектуалов, пришедших в политику, были проблематичными, если не хуже. На либеральном фланге правозащитники, в том числе Сахаров и Боннэр, требовали немедленного реформирования Советского Союза с новым союзным договором, конституцией и предоставлением входящим в него республикам права на полное национальное самоопределение. Во имя этого права московские перестроечные интеллектуалы – и сформировавшаяся в 1989 году Межрегиональная группа оппозиционеров в Верховном Совете СССР – поддерживали все проявления этнического сепаратизма, любые региональные движения против союзного центра. Использование центром военной силы в ситуации межэтнических конфликтов (в Грузии, Армении, Азербайджане) вызывало единодушное негодование и осуждение, аналогии с подавлением Пражской весны и апелляцию к международному общественному мнению. Американский физик и эксперт по контролю за вооружениями Сидни Дрелл, когда-то помогавший «спасать Сахарова», когда тот был в ссылке, стал свидетелем того, как Елена Боннэр поучает Горбачева, как разрешить армянско-азербайджанский конфликт вокруг Нагорного Карабаха. Боннэр утверждала, что только ее решение (явно склонявшееся на сторону армян) единственно правильное. «Возможности быть правой на 99 процентов для нее не существовало. Только 100 процентов. Все компромиссы она отвергала», – вспоминал Дрелл. Даже восхищавшийся Сахаровым американский посол в Москве Джек Мэтлок полагал, что предлагаемые великим правозащитником и Боннэр решения Нагорно-Карабахской проблемы «могут быть опасны» и, скорее всего, приведут к дальнейшему обострению насилия и кровопролития[1021]. Так и произошло. Правозащитники, по сути, потерпели в этом вопросе фиаско. Их неприятие любого государственного насилия и вера в то, что только полной децентрализацией и федерализацией можно загасить конфликты, были абстрактными и наивными. Их критика Горбачева помогала раскачивать и разваливать Советский Союз.

Горбачев быстро терял авторитет не только в нерусских республиках, некоторые из них (республики Балтии, Грузия) уже настроились на выход из Союза, но и в РСФСР. Многих русских людей крушение мифов великой державы вело к кризису идентичности, а нараставший экономический хаос и бессилие центра – к поиску новой сильной руки. Свободомыслящая интеллигенция в Москве и Ленинграде начала отворачиваться от автора перестройки. Интеллигентные евреи боялись, что утрата Горбачевым контроля над ситуацией может дать шанс русскому фашизму и привести к погромам. В декабре 1989 года оппозиционные народные депутаты Верховного Совета СССР из так называемой Межрегиональной группы решили призвать население Советского Союза к двухчасовой символической забастовке. На возражения советников Горбачева, что такая акция может ввергнуть страну в гражданский конфликт, Андрей Сахаров ответил, что он за Горбачева, но это единственный способ поддержать перестройку, которая подвергается атакам в российской провинции, где зреет угроза альянса русофильских, антисемитских, шовинистических групп «под лозунгом единой и неделимой России, вроде белогвардейского лозунга»[1022]. Эти страхи оказались ложными, но были типичны для настроений части столичной интеллигенции.

14 декабря 1989 года после бурного заседания Второго съезда народных депутатов Андрей Сахаров вернулся домой и умер от остановки сердца. В этот день он вступил в конфликт с Горбачевым, требуя немедленной отмены конституционной статьи о руководящей роли КПСС в советском обществе. Последними его словами были: «Завтра будет бой». Похороны Сахарова в Москве напомнили похороны Высоцкого в 1980 году. Академика-правозащитника оплакивали как нравственного отца нации, настоящего русского интеллигента. Прощаться с ним пришел весь интеллектуальный и культурный цвет Москвы и десятки тысяч москвичей. Смерть Сахарова, всегда заявлявшего о своей лояльности Горбачеву, стала поворотным пунктом в политической истории перестройки. Союз между левой интеллигенцией и горбачевским руководством, и без того источенный недоверием и конфликтами, начал рассыпаться. Взаимное раздражение сторон по отношению друг к другу быстро нарастало[1023].

Как либеральные московские оппозиционеры, так и бывшие диссиденты критиковали Горбачева за то, что он не верит в демократию и желает новой диктатуры – голословное обвинение, продиктованное их страхами. Завершение политического романа творческой интеллигенции с Горбачевым было связано со всеобщим крушением иллюзий о социализме с человеческим лицом. Многие интеллектуалы перешли на яростно антикоммунистические позиции. Советский проект, считали они, как и древний Карфаген, должен быть разрушен – исправлять в нем нечего и незачем. Долгий период идеологического гниения и двоемыслия завершился просто – утратой собственных идеалов и желанием скопировать то, что видели на Западе. Анатолий Черняев, оставшийся до конца лояльным Горбачеву, был потрясен черной неблагодарностью со стороны «верхушки московской интеллигенции» к отцу перестройки. Они быстро забыли, кому они обязаны своим освобождением[1024].

Генсек пытался найти баланс, лавируя между жаждущей свободы интеллигенцией в крупных городах и консервативным большинством российского общества. В результате он потерял поддержку и у тех и у других. В течение 1990 года члены Межрегиональной группы и тысячи их сторонников вышли из партии. Их стратегией было сделать ставку на реформы в РСФСР, ослабить Центр, и поддержать враждебного Горбачеву лидера – Бориса Ельцина. Поначалу Сахаров и другие интеллектуалы из демократической оппозиции относились к Ельцину, опальному члену Политбюро, настороженно. Их беспокоил его стиль популиста-демагога и непредсказуемость поведения. Однако уже в начале 1990 года большая группа народных депутатов-оппозиционеров, среди них Юрий Афанасьев, Галина Старовойтова, экономист Гавриил Попов и другие интеллектуалы, сделала ставку на радикальные реформы в России и создала новое политическое образование – «Демократическую Россию». Их целью было избраться в обновленный Верховный Совет РСФСР. «Демороссы» стали политической площадкой для взлета Ельцина. Летом 1990 года Ельцин был избран главой реформированного Верховного Совета РСФСР и повел вместе с «Демократической Россией» войну законов против горбачевского центра. Постепенно вокруг нового лидера стали группироваться разочарованные в Горбачеве бывшие «прорабы перестройки», такие как Георгий Арбатов и Марк Захаров. Ельцин внимательно слушал их рассуждения и, казалось, был готов им следовать. Весной 1991 года, при большой поддержке «Демократической России» и ее общероссийской сети активистов, в основном из интеллигенции, Ельцин был избран прямым голосованием первым президентом Российской Федерации[1025]. Горбачева на внеочередном Съезде народных депутатов избрали президентом СССР, но ввиду оттока своих интеллигентских сторонников в российские структуры он все больше становился заложником того самого партийного аппарата и КГБ, которые надеялся обуздать и контролировать с помощью либерализации и гласности. Сохраняла лояльность ему лишь небольшая группа интеллектуалов и просвещенных аппаратчиков, сознававшая его великую освободительную роль.

Попытки консервативных членов команды Горбачева, в том числе председателя КГБ Крючкова и министра обороны Язова, остановить распад государства привели к странному путчу 19–21 августа 1991 года. Заговорщики объявили чрезвычайное положение «в отдельных районах» страны и ввели в Москву армию. Уехавшего в Крым Горбачева они поместили под домашний арест, изолировав его в критический момент, когда президент СССР хотел договориться с Ельциным и ключевыми лидерами республик о перезапуске Союза на новых добровольных началах. По непонятному стечению обстоятельств оказавшийся в Москве и на свободе Ельцин оказал решительное сопротивление путчистам. На глазах всего мира и перепуганных политиков Запада Ельцин превратился в реального лидера новой России. В течение трех дней заговорщики так и не решились разогнать правительство России, заседавшее в так называемом Белом доме на Краснопресненской набережной. Тысячи москвичей, прежде всего интеллигентов и людей из академических вузов, но и многих других, собрались на площади перед зданием, построили баррикады, дежурили там ночами – тем самым создав живой щит перед своим парламентом. Это был момент пассионарности и искренней жертвенности. Для многих из ночевавших под холодным дождем москвичей это был катарсис – после десятилетий покорности, пассивности под игом террора, цинизма «во спасение» и других бесславных для интеллигенции страниц ее истории. К Белому дому вышли и дети диссидентов, и дети советской номенклатуры. Путчисты дрогнули и вывели войска из города. Защитники Белого дома праздновали неожиданную победу демократии. В ночь на 21 августа и на следующий день правозащитники, в их числе Елена Боннэр и бывшие российские аппаратчики, стояли на балконе Белого дома рядом с триумфатором Ельциным и объявляли восторженной толпе о победе свободы. Казалось, что мечта русской интеллигенции, возглавившей процесс народного обновления, чудесным образом сбылась.

На самом деле это было началом конца великой интеллигентской мечты. Советский Союз начал разваливаться, и молниеносный каскад событий поверг в прах все структуры и условия для существования социальной среды и мифологии интеллигентского сообщества. В декабре 1991 года Ельцин вместе с лидерами Украины и Белоруссии распустил Советский Союз, тем самым окончательно убрав Горбачева с политической арены. Российская Федерация стала новым сувереном и была признана Западом в качестве правопреемника СССР. В январе 1992-го Ельцин и группа молодых экономистов запустили радикальную экономическую реформу, которую окрестили «шоковой терапией». Ее цель была ясна и прозрачна: установить в России капитализм и разрушить бесповоротно старую экономику и общество. «Революция Гайдара» стала отрицанием того, что делала перестроечная интеллигенция – группа молодых реформаторов была враждебна идеалам шестидесятников и хотела убрать это поколение на свалку истории. Кроме того, резкий разворот к монетаристскому капитализму, предложенный группой Гайдара, был бы невозможен без мощной подготовки по демонтажу старой идеологии, проведенному их предшественниками в годы перестройки и митинговой демократии. Понадобилась масштабная и сокрушительная дискредитация горбачевских попыток выстроить экономику «третьего пути», социализм с человеческим лицом, – чтобы оправдать их безжалостное уничтожение, заимствование институтов западной демократии и пересадку на российскую почву макроэкономической практики англо-американского рыночного капитализма. Почти все интеллектуалы-шестидесятники остались за бортом нового проекта. Многие из них клеймили «шоковую терапию». Новая группировка реформаторов пребывала в иллюзии, что стоит им демонтировать в России коммунизм, выкорчевать его корни и уничтожить военно-промышленный комплекс, как «демократическая цивилизация» Запада в благодарность за этот подвиг предложит новый план Маршалла и поможет выбраться из финансовой и экономической катастрофы. Это стало последней интеллигентской иллюзией. Целые армии ученых, писателей, кинематографистов и других групп бывшей советской интеллигенции воспринимали государственную поддержку как должное и не могли представить себе последствий ее крушения. Им были совершенно неизвестны способы и методы процветания в условиях «свободы» рынка и отсутствия элементарных социальных программ помощи. Пристально наблюдавший за происходившими в это время в советском кинопроцессе американский исследователь писал, что кинематографисты «свергли знакомого им и ненавидимого ими бюрократического идола ради неведомого им идола свободного капитализма»[1026].

Герой рассказа Вашингтона Ирвинга «Рип ван Винкль» пробыл в летаргии двадцать лет и вернулся в совершенно неузнаваемый мир. Советский человек, уснувший в 1988 году и проснувшийся всего лишь четырьмя годами позже, не узнал бы ничего вокруг. Вместо единой страны образовалось пятнадцать новых. Не стало всемогущего государства и вездесущей коммунистической партии. Не осталось также продвигающего просвещение и реформы визионерского авангарда, как не осталось и общественного преклонения перед интеллигенцией. Государство, этот всемогущий молох, подменила группа нуворишей-олигархов и бюрократов, приватизировавшая национальное богатство. Население могло голосовать, но назвать его «свободным» язык не поворачивался. Народ оказался придавленным нуждой, лишен доступной медицины, образования, социальных и культурных программ. Либеральные интеллигенты и прежние властители дум либо эмигрировали, либо присоединились к армии приспособленцев и пропагандистов нового строя, который называл себя «демократическим», но все более походил на латиноамериканские режимы, где боролись за куски бывшей государственной собственности. Сотни научных институтов и исследовательских лабораторий, в том числе в Москве и переименованном в Петербург Ленинграде, а также в Дубне, Жуковском, Королёве, Протвино, Черноголовке, Долгопрудном и новосибирском Академгородке обанкротились. Самые активные сторонники свободы – академические ученые, старшие и младшие научные сотрудники – стали одними из первых жертв безжалостного рынка. Десятки тысяч ученых уехали в поисках достойной и творческой жизни на Запад, остальные влачили жалкое существование – их престиж в обществе свелся к нулю. Исчезли и так называемые творческие союзы со всей их материальной базой субсидируемых домов творчества, путевок, заказов, журналов и гарантированных тиражей. Бюджеты Литфонда и Советского Фонда культуры растворились в карманах неизвестных лиц. Кинопроизводство, а вместе с ним система кинопроката, рухнули. Кинотеатры закрылись, некоторые превратились в рынки. Кинорежиссеры вместо милого их сердцу авторского кино, которым они занимались раньше, вынуждены были переключиться на съемки низкопробного масскульта. Театральные драматурги и режиссеры столкнулись с необходимостью искать спонсоров, некоторые ушли в бизнес – среди них Михаил Шатров, автор проникновенных пьес о Ленине и большевиках. Телевидение транслировало не вершины мировой культуры, а коммерческую рекламу, советы о том, как быстро разбогатеть, западные боевики и сериалы, а ночью – порнографию. Нравственный слом широко известных писателей, бывших «инженеров человеческих душ» и «прорабов перестройки», был поразителен. Литературные журналы, драматические и оперные театры, музыкальные коллективы – все барахтались на грани выживания. Тиражи общественно-литературных журналов и газет упали с миллионов до тысяч – главным образом из-за катастрофического обнищания подписчиков из образованного класса, которые не могли больше позволить себе роскошь чтения и обсуждения прошлого и будущего[1027].

Интеллектуальный, духовный и нравственный коллапс начала 1990-х годов не имел прецедентов в российской истории. Такого не было даже в годы революции и Гражданской войны. Отказавшись от всего социалистического во имя западных либеральных свобод, рыночного капитализма и частной собственности, интеллигенция утратила тот пьедестал властительницы дум, который надеялась за собой закрепить. Вместо публицистов, историков и теоретиков новая Россия нуждалась в инвесторах, бизнес-консультантах, продавцах, доставщиках, риелторах и в огромной мере – в охранниках, которые нередко были неотличимы от бандитов. В страну также поехали советники из международных структур, в том числе из Всемирного банка и Международного валютного фонда. Они мало что знали про российскую экономику и не могли предложить большие кредиты, но с удовольствием жили в быстро выросших в Москве роскошных отелях. Сами того не сознавая, поддерживавшие реформы образованные слои и деятели культуры подрубили тот сук, на котором сидели, не только в экономическо-финансовом смысле – утратив государственные субсидии и поддержку, – но и в смысле морально-нравственном.

В 1981–1982 годах в ранней версии своих воспоминаний, конфискованных КГБ, Андрей Сахаров писал: «В идеях социализма я вижу определенный (пусть и ограниченный) вклад в социально-экономическое развитие человечества. Я ценю моральный смысл и привлекательность этих идей. И я верю, что существование социалистических элементов в жизни демократических стран – фактор важный и необходимый»[1028]. Хаотичное и тотальное отвержение этих идеалов в начале 1990-х многими знаковыми фигурами культуры и авторитетными интеллектуалами привело к парадоксальной ситуации. Потерявшие свои сбережения люди, брошенные на произвол судьбы в темные волны дикого русского рынка, стали с ностальгией вспоминать брежневский застой, как самое благополучное и безмятежное время своей жизни. У всех перед глазами были сцены дикого захвата собственности, взрыва преступности и заказных убийств, бесстыжей демонстрации роскоши на фоне всеобщего обнищания. Новые хозяева жизни, в их числе и некоторые реформаторы, не утруждали себя диалогом с народом, а некоторые демонстрировали отталкивающе презрительное отношение к «совку», то есть людям, выброшенным очередным великим переломом на свалку истории.

В такой атмосфере Коммунистическая партия Российской Федерации, запрещенная было Ельциным в дни августовской победы 1991 года, быстро вышла из тени и получила большую поддержку на свободных выборах. Еще одним бенефициаром сложившейся ситуации стала ультранационалистическая партия ЛДПР во главе с Владимиром Жириновским, публично предлагавшим выслать из страны всю перестроечную интеллигенцию, по его словам, ввергшую страну в нищету и унижения. Московская и ленинградская интеллигенция еще продолжала некоторое время смотреть на Ельцина как на единственного гаранта необратимости демократических перемен. Опасность коммунистического реванша и угроза русского национализма фашистского толка слились в их воображении в образ «красно-коричневой угрозы». В октябре 1993 года, в ходе конституционного конфликта между российским Верховным советом и президентом, дело дошло до вооруженного конфликта. Страна стояла на грани гражданской войны. В те дни многие московские интеллигенты поддержали применение силы для подавления «красно-коричневых» – а по сути, для разгона первого в истории России свободного парламента. Духовные лидеры шестидесятых и последующих десятилетий, в том числе Юрий Афанасьев, Булат Окуджава, Дмитрий Лихачев, Белла Ахмадулина, Сергей Аверинцев, требовали «раздавить гадину» – конституционный переворот и насильственный разгон Верховного совета они приветствовали как меньшее из зол.

Страх перед призраками прошлого заставил многих держаться за Ельцина даже тогда, когда его правительство стало терять свой ранний либеральный флер, ушел в отставку Гайдар, а правительство погрязло в коррупции и олигархических интригах. Начали работать и старые механизмы адаптации – теперь применительно уже к новым хозяевам. Кинематографисты, театральные режиссеры и ученые обращались к Ельцину, его министрам, банкирам и магнатам-олигархам за деньгами и протекцией. Моральное неудобство от быстрой смены старой зависимости от советской бюрократии на новую было непродолжительным, а многие скоро нашли в этом новые возможности и личные преимущества. Ельцин и недавно избранный на пост мэра Москвы Юрий Лужков хотели, чтобы их окружал блестящий «двор» из деятелей культуры и искусства, где они бы играли роль просвещенных монархов. Выросшие за пятилетку реформ банкиры-олигархи могли проявить еще большую щедрость. Наконец, творческая интеллигенция получила новые роли в российской политике. Театральный критик Анатолий Смелянский описывал, как это происходило в декабре 1995 года во время выборов в Государственную думу: «В качестве приманки для избирателей большая часть из сорока трех партий включила в избирательные списки своих кандидатов актеров, популярных певцов и ведущих телешоу. Актеры были так же востребованы, как и свадебные генералы. У каждой партии, в соответствии с ее вкусами и эстетическими предпочтениями, были короткие рекламные видеоролики, каждый день в течение двух месяцев крутившиеся по всем телеканалам. Только одна партия не производила никаких роликов и не мелькала на телеэкранах. Это была КПРФ. Она и победила»[1029]. Творческая интеллигенция оказалась на службе режима и его олигархов, а также актерами в большом российском театре – выборной политике.

Мало того что прежние оазисы «плененной» интеллигенции обанкротились. Свобода выезда за границу ограничивалась лишь денежными и визовыми возможностями для граждан России. И эта свобода девальвировала те знания, идеи и понятия, которые приобретались интеллигенцией в спецхранах библиотек, в курилках академических институтов, в квартирных дискуссиях, в материалах самиздата и из передач западных радиостанций. Рынок и деньги радикально изменили иерархию интеллектуальных и культурных ценностей, о чем и предупреждал своих собеседников в Ленинграде в 1945 году Исайя Берлин. В мире конца XX века искусство стало товаром, литература и кино – формами развлечения. Идеи высокой культуры и просветительства остались лишь как элитарный феномен для знатоков-ценителей и высоколобых интеллектуалов – они уже не имели прямого отношения к основным социальным, экономическим и политическим проблемам. Все это было не менее разрушительно для статуса и мотивации интеллектуалов, чем их обнищание. Среда, породившая культурный андеграунд советских времен, исчезла. Короткий всплеск интереса на Западе к советскому нонконформистскому искусству после 1991 года стал угасать. Стало ясно, что культура андеграунда своим существованием была обязана централизованной советской культуре и идеологическим гонениям: она была также в значительной мере рефлексией на противостояние между этой культурой и западным абстракционизмом. С приходом рыночной свободы и крушением идеологического порядка люди из полудиссидентской интеллигентной среды утратили свою привычную нишу и социальную роль. В нарождающемся постсоветском порядке «заказывавшей музыку» общественной группой стали другие – люди с деньгами и охраной, посетители дорогих ресторанов и ночных клубов. Многие рок-музыканты отреагировали на это сменой мировоззрения: они стали осуждать и обличать новый порядок с той же страстностью и накалом, с которыми издевались над старым. Другие эмигрировали на Запад или пытались найти себя в массовой культуре «попсы».

Эмиграция в период между 1988 и 1993 годами приобрела взрывной характер – гораздо больший, чем еврейская эмиграция 1970-х. Началась паника среди евреев в Москве, Ленинграде и других городах – открытие границ сопровождалось их массовым выездом в Израиль или на Запад. Последовавший развал учреждений науки и культуры в условиях финансового кризиса и «шоковой терапии» заставил тысячи людей искать нового будущего для себя и своих детей за границей. В общей сложности Советский Союз покинули тогда 1,5 миллиона человек, людей по большей части образованных и причислявших себя к интеллигенции. Отток интеллигентов и деятелей культуры был бы еще большим, если бы не крупномасштабная программа помощи ученым и деятелям культуры, предложенная фондом Джорджа Сороса, американского миллиардера венгерско-еврейского происхождения. Сорос спасал русскую культуру, но также навязывал либертарианскую модель «открытого общества». Однако конкурентов у него было немного. Гуманитарная помощь со стороны правительств западных стран и программы помощи других частных фондов были ограниченными.

В конце 1991 года писатель Даниил Гранин выразил опасение, что в «новой коммерческой жизни не будет места для высших душевных движений, для свободного искусства ради искусства». Он говорил, что «интеллигенция, в том смысле, который дали нам наша история и литература» скоро исчезнет: «На Западе есть интеллектуалы, но нет интеллигенции в нашем российском понимании, с обостренным чувством справедливости, совестливостью»[1030]. В июне 1993 года ученый-биохимик Лев Остерман, еврей и страстный сторонник левой культуры шестидесятых, писал своему эмигрировавшему в США сыну: «Для меня этот избранный (наверное, через литературу) родной слой – русская дворянская или разночинная интеллигенция и ее духовные воспреемники в наше время. Другой такой интеллигенции на свете нет». Он чувствовал, что постсоветское существование, в особенности гигантская, коммерциализированная массовая культура «сушит почву для воспроизводства интеллигентности»[1031]. У этих опасений были серьезные основания. В начале 1990-х годов уникальная интеллигентская среда, родившаяся в царской России и возродившаяся в позднесоветскую эру, среда высоких идейных и культурных устремлений, выдвигающая духовных вождей нации, стала быстро таять и исчезла. Умерла не только интеллигенция, но и само это понятие. В России настало время «элит», не имеющих ничего общего с понятием интеллигенции, с общественным служением, высокими идеалами и нравственностью вообще.

История «детей Живаго» завершилась. Это была история борьбы свободомыслящих образованных людей и творческой интеллигенции в условиях общественной и политической несвободы. Интеллигенция была духовной антитезой режиму, стремящемуся подчинить сферу идей и культуры своему тотальному проекту и контролировавшему даже религиозную жизнь. Также это история о том, каким соблазном для этой среди была революция и какую высокую цену образованные люди заплатили за соблазн свободой. Наконец, это история медленного и болезненного угасания революционно-романтического идеализма и оптимизма, веры в прогресс и в просвещение народа, история умирания убеждений и ценностей, унаследованных от русской интеллигенции и европейской культуры XIX века. Речь шла прежде всего об отрицании борьбы за свободу. За исключением горстки правозащитников и пророков, таких как Андрей Сахаров, Елена Боннэр и Александр Солженицын, ученые, гуманитарные интеллектуалы и художники в Советской России превратились в «плененную интеллигенцию» со всеми выходящими из этого состояния социальными и нравственными последствиями. Оказалось, что воображаемое сообщество интеллигенции, ее высокие идеалы и принципы – для очень немногих. Большинство вынуждено было идти на компромиссы, вести двойную жизнь, свободомыслие проявлять только в частных разговорах, а на публике оставаться партийными лоялистами. И все же при всей обоснованности упреков, которые можно адресовать этому сообществу в 1970–1980-е годы, время показало, что их духовная и культурная работа в послесталинские десятилетия не была напрасной. Ошеломляющий выход интеллигенции на арену мировой истории произошел в годы гласности, когда Михаил Горбачев – без борьбы и жертв – предоставил образованным слоям свободу говорить и участвовать в публичном диалоге с властью и с открывшимся миром.

Смерть русской интеллигенции в 1990-е годы завершила важную главу в интеллектуальной и культурной истории Европы. Эта смерть дает основания одновременно и для тревоги, и для надежды. Интеллигентская среда оказалась притягательной для многих советских граждан, получивших высшее образование после Второй мировой войны, в том числе для молодых ветеранов, одержавших победу над Гитлером, чтобы оказаться в грубых лапах сталинского режима. Пик мечтаний и надежд московских свободолюбцев пришелся на период между 1960 и 1968 годами, время, когда протест разлился по всему Западу и радикально изменил смысл демократии и самой культуры. Как и движения протеста на Западе, возродившаяся интеллигенция в столице России демонстрировала моральный энтузиазм, неприятие несвободы и желание избежать повторения преступлений и беззаконий прошлого. Как и западные общества, советское общество в эти годы переживало взлет технократических мифов среди ученых, авангардизм и поиски правды в литературе, театре, кино и журналистике и в конечном счете породило движение правозащитников и реакцию на антисемитизм и притеснение меньшинств.

Освобождение интеллектуалов, правозащитников и творческой интеллигенции от революционно-коммунистической утопии подготовило странный конец – если не самоубийство – Советского Союза и его имперского проекта. Но, помогая рушить прогнившее здание коммунистической диктатуры, интеллигенция оказалась погребена под его развалинами. С крахом коммунизма вся левая альтернатива либеральному капитализму оказалась несостоятельной – а триумф экономического либерализма стал концом исторической миссии интеллигенции. Первой это прошла и ощутила Восточная Европа после своих мирных революций 1989 года: там исчезли одержимость культурой и интенсивная жизнь художественного андеграунда, неразрывно связанного с сопротивлением коммунистическим диктатурам. Однако в Польше, Чехии, Венгрии и бывшей Югославии образованная часть общества и творческая интеллигенция обладали более крепкой национальной основой, чем в России. Поляки и венгры имели все основания считать, что коммунизм был антитезой их национальной истории и был им навязан «русскими». В России, напротив, общность интеллигенции не была связана с задачей национального самоопределения и освобождения от внешнего засилья. Многие интеллигенты жили в постоянном страхе русского национализма и фашизма. Духовные мечтания детей Живаго были сосредоточены на культуре и искусстве как основе гуманного наднационального общества, основанного на некапиталистических принципах, свободе от денег, собственности и погони за материальными благами. Пришествие «дикого капитализма» и массового потребления смело этот мир иллюзий. Попутно была уничтожена и вековая русская мечта о социальной справедливости. Претензии интеллигенции на роль оракулов и пророков, хранителей этических норм были отброшены самой историей и отвергнуты людьми.

В начале девяностых многие представители послевоенного поколения вспоминали оптимизм и идеализм своей юности с усмешкой и горечью. Алексей Аджубей говорил: «Мы многого не знали, и это незнание помогало нам сохранять оптимизм»[1032]. Джазовый музыкант Алексей Козлов иронизировал над своим «культуртрегерством» 1960-х годов, построенным «на убеждении, что народ можно как-то воспитать, повысить его культурный уровень. Мне понадобилось не одно десятилетие для того, чтобы избавиться от этого чисто советского заблуждения»[1033]. Один за другим сходили с пробега последние стойкие приверженцы исторического детерминизма. Философ Юрий Карякин писал, что для него расставание с материалистической верой заняло более двух десятилетий. «Я сопротивлялся долго и яростно, до тех пор, пока не сдался… самой жизни». Всю жизнь поклонявшийся Достоевскому Карякин стал рьяным адептом православия[1034]. К христианству как последнему духовному прибежищу обратились и многие другие интеллигенты его поколения. Стареющие шестидесятники, обманутые историей, оставшиеся без смысла и цели, отбросили свой воинствующий атеизм и начали вешать иконы на место портретов Хемингуэя. Они с трудом учили слова молитвы и ставили в церквях свечи за здравие и упокой. Сознательно или инстинктивно – они пришли к тем же великим образам, которые спасли Бориса Пастернака от самоубийства. Стихи Юрия Живаго раскрылись для них в своем подлинном мистическом смысле. Особенно проникновенно в начале девяностых годов зазвучал пастернаковский «Гамлет», написанный в 1946 году:

Александр Мень, духовник многих «детей Живаго», не дожил до рождения новой России. В сентябре 1990 года, по дороге в свою церковь, он погиб от топора неизвестного убийцы.

История «детей Живаго» окончилась на бесславной и трагической ноте. Споры о роли и месте этой плеяды людей в русской истории и культуре еще не окончены. Сразу после распада Советского Союза кумиры послевоенного поколения стали объектом насмешек и забвения. Как водится, кое-кто из самых безжалостных критиков вышел из их же среды. Из парижской эмиграции Андрей Синявский обрушился на моральное банкротство московской интеллигенции. Время после перестройки он назвал «самыми горькими годами моей жизни». По его словам, «нет ничего горше несбывшихся надежд и утраченных иллюзий». Интеллигенция, по мнению Синявского, поддалась искушению властью и жажде денег. Призвание интеллигенции, вещал эмигрант Синявский, – быть со своим народом и страной, разделять с ним его беды. Вместо этого интеллигенты в сегодняшней Москве «боятся этого самого народа»[1036]. На другом фланге националисты обвиняли либеральное большинство своего поколения в том, что они разрушили Советский Союз и продались Западу[1037]. Религиозный консерватор и русский националист Леонид Бородин, к примеру, писал о своих либеральных врагах: «Они рыскали повсюду, выискивали недостатки жизни, но, с одной стороны, из-за своей клановой полубогемной ментальности, а с другой, из-за своего типично советского интернационалистского воспитания никогда не могли подняться до “систематического” понимания проблемы»[1038].

«Дети Живаго» подверглись безжалостной критике и со стороны последующего поколения, выросшего в cемидесятые годы и после крушения горбачевских реформ бесцеремонно задвинувшего своих предшественников на обочину истории. Молодые обвиняли стариков в соучастии в советском культурном проекте. Они отказывались видеть отличие между диссидентами, просвещенными аппаратчиками, левыми поэтами, свободомыслящими писателями и художниками-формалистами – и большинством членов партии и советских граждан. Некоторые даже утверждали, что шестидесятники помогли коммунистическому режиму обрести после смерти Сталина второе дыхание и просуществовать еще почти три десятилетия.

Чеслав Милош как-то заметил, что для него глубина русской литературы подозрительна, ибо «за нее заплачена слишком высокая цена». В свете этого замечания можно заподозрить, что свободомыслящая интеллигенция и высокая культура котировались в России, пока страна жила под игом тирании, бедности и изоляции от остального мира. С появлением рыночной экономики, открытости границ, свободного обмена идеями и товарами, с возникновением класса собственников необходимость интеллигенции как культурного феномена и как общественной оппозиционной силы отпала. Ее место заняли профессионалы в сфере образования, интеллектуалы, люди творческих профессий и деятели шоу-бизнеса. Они удовлетворяли потребности так называемых состоятельных элит и потребительского среднего класса, и им смешны были идеалистические романтики, бессребреники и правдоискатели[1039]. При всех заминках и откатах своей истории Россия продолжает движение в этом направлении. Интеллигенция стала историческим анахронизмом, предметом литературных и исторических реминисценций.

«Детям Живаго» было свойственно все человеческое: обман, подлость и трусость соседствовали с героизмом, мало кому удавалось подняться до идеалов, которые они провозглашали. Были доносы и предательства. Далеко не все смогли устоять под изощренным оком тайной полиции, не говоря уже об искушении эгоизмом, тщеславием и – несмотря на социалистические идеи – корыстью. Художественное наследие «оттепели» и шестидесятников заметно уступает урожаю культуры, оставленному их предшественниками, творцами Серебряного века и послереволюционной «музыки во льду», о которой писал Пастернак. И все же надеюсь, что читатель этой книги понял, почему «дети Живаго» заслуживают не огульного осуждения, а сочувствия, и нередко – восхищения. Возрождение идеи русской интеллигенции в послесталинские годы было явлением, перебросившим цивилизационный мостик из дореволюционной России через кровавый тоталитарный опыт в эпоху научно-технического прогресса, глобализации и массовой культуры. «Дети Живаго» совершили свое путешествие к «Берегу Утопии» – как определил веру русской интеллигенции XIX века английский драматург Том Стоппард – и окончили ее в бесконечном океане самопознания[1040]. Их иллюзии и надежды были велики, переживания проникнуты трагизмом, а коллективный исторический опыт и жажда жизни сделали их «большим» поколением, которое изменило мир и продолжает влиять на современников.

История «детей Живаго» – история великой и недооцененной роли, которую сыграла идеология и культура социализма в советской, европейской и мировой истории прошлого столетия. Предпочтения и устремления интеллигентской среды послесталинской эпохи сложились как антикапиталистические. Большая часть интеллектуалов и творческой интеллигенции Москвы не принимала и не понимала западные понятия либеральной демократии, мыслила и действовала в предписанных советскими коммунистическими представлениями рамках, пытаясь совместить идею социальной справедливости, свободомыслие и веру в исторический прогресс. Поздно и трудно они решились похоронить наследие русской революции. Мечта о свободном обществе без власти денег пережила брежневские годы, дожила до перестройки Михаила Горбачева и была погребена под руинами его реформ. В то же время именно рост самосознания образованных слоев вокруг идей первенства культуры над государственным насилием, миссии интеллигенции способствовал разрушению революционной мифологии и тоталитарного идеологического наследия. И здесь интеллектуалы и правозащитники в Москве и Ленинграде, как их единомышленники в Варшаве, Будапеште и Праге, оказались в чем-то даже впереди своих живших в «свободном» демократическом обществе левых западных коллег[1041]. Пафос гражданского соучастия, стремление вернуть мораль в политику, вера в гуманный социализм были общей поколенческой чертой не только российских, но и польских, чешских и восточногерманских реформаторов. Как и демократические движения на Западе, интеллектуальные и культурные искания в России позволили мирно закончить великое противостояние холодной войны и избежать мирового столкновения. Достижения и провалы последней русской интеллигенции ушли в прошлое вместе с ней. Но они не должны кануть в реку забвения.