Им разрешили провести последнюю ночь на борту перед завтрашним оформлением протокола и прочими официальными процедурами. Катамаран, стоявший у того самого уединённого причала, был уже пустым – с него выгрузили всё ценное оборудование, личные вещи, даже запасы еды. Он был оболочкой, лишённой души, но для них он всё ещё был домом. Без молчаливого гудения приборов и привычного запаха пасты из камбуза судно казалось осиротевшим. Воздух пах запустением, одиночеством и скорой разлукой.

Солнце, огромное и багровое, как спелый плод, медленно скатывалось за линию горизонта, окрашивая небо в прощальные тона – от нежно-золотого у зенита до густого пурпура и ультрамарина на востоке. Океан, подражая небу, пылал медью и расплавленным золотом, и лишь длинная алая дорожка, тянувшаяся от солнца прямо к корме катамарана, казалась последним приветом от уходящего дня. Воздух был тёплым, почти парным, и пах солью, нагретым за день деревом палубы и сладковатым дымком от мангала на соседнем причале. Катамаран, стоявший на приколе, едва заметно покачивался на зыби, словно вздыхал во сне, и в этой предвечерней идиллии была щемящая грусть окончания.

Они собрались на корме, устроившись, кто как мог – на складных стульях, на ящиках, прямо на тёплых досках палубы. Последний ужин на борту. Паоло, нарушив все правила аскетичного прощания, устроил маленький пир. Он разложил на импровизированном столе остатки своих запасов: вяленое мясо, оливки, две головки сыра, последние бутылки итальянского вина, припрятанные им для особого случая, и свежий хлеб, купленный утром в портовой булочной.

– Протокол протоколом, – провозгласил он, разливая вино по пластиковым стаканчикам, – но хоронить наш поход без достойных проводов – преступление против здравого смысла и моих профессиональных чувств! Поднимаю этот бокал за наш плавучий дом! За «Кон-Тики Второй»! Он был не просто куском пластика и металла. Он был нашим ковчегом, нашей крепостью и нашим общим билетом в это безумное приключение!

Все подняли стаканчики. Даже Бьорн, обычно скептически относившийся к пафосным речам, на сей раз молча кивнул и отпил большой глоток.

– Он выдержал всё, – задумчиво сказал Иштван, глядя на отсветы заката в тёмном стекле иллюминатора рубки. – Штиль и шторм, волну-убийцу и нашу собственную глупость. Я проектировал его для спокойных научных рейсов, а он прошёл через детективный триллер. Ни одна классификационная ассоциация не выдала бы ему сертификат на такое.

– Зато теперь он может на пенсию уходить с чистой совестью, – подхватил Паоло. – В его послужном списке есть всё: и научное открытие, и поимка международного преступника, и даже Лилу – собственная мартышка-талисман! Не каждый корабль может таким похвастаться.

Лилу, сидевшая на коленях у Анны Мари, насторожила уши, услышав своё имя, и принялась внимательно изучать кусочек сыра в своих цепких пальчиках, словно проверяя его на соответствие прощальному ужину.

Александр сидел рядом с Таней, их плечи соприкасались. Он смотрел на закат, и в его памяти всплывали обрывки пережитого: первый выход в открытое море из Александрии, безумная гонка по гребню водяной горы, лица друзей, искажённые страхом и решимостью.

– О чём думаешь? – тихо спросила Таня.

– О том, что мы всё-таки были счастливчиками, – так же тихо ответил он. – Нас могло здесь не быть. Никого. Но мы есть. И этот закат – наш. Общий.

Самира, примостившаяся на кормовом диване рядом с Паоло, смотрела на огни города, которые начинали зажигаться одна за другой, словно россыпи драгоценных камней на бархате наступающей ночи.

– Знаешь, – сказала она, обращаясь ко всем, но глядя на Паоло, – я сейчас смотрю на эти огни и не чувствую страха. Раньше бы я думала: «Там, в этом городе, кто-то решает мою судьбу». А сейчас я думаю: «Я сама её решила». И мне нечего там бояться.

– Брависсимо, принцесса! – Паоло обнял её и громко чмокнул в щёку. – Ты теперь не невеста какого-то сомнительного типа, а будущая полноправная хозяйка неаполитанского ресторана! Это куда почётнее.

Команда засмеялась.

Да, все они изменились. Из романтичных и наивных студентов превратились в людей, которые знают цену доверию, рискнули всем и не сломались.

Под строгим взглядом двух полицейских, лениво переговаривавшихся у трапа, на палубе их корабля теплилась жизнь. Завтра всё должно было закончиться – протоколы, последние официальные формальности. А потом – аэропорт, самолёты, расставание. Но этот вечер и предстоящая ночь ещё принадлежали им.

Паоло, как верховный жрец своего кулинарного культа, пополнил их «прощальный пир» тем, что удалось раздобыть в ближайшем портовом магазине: лепёшки, какие-то странные фрукты, по вкусу напоминающие смесь манго и солёного огурца, и бутылку местного рома. Но в его руках даже эта простая еда превратилась в гастрономический шедевр.

– Итак, – Паоло поднял свою пластиковую кружку с тёмной жидкостью. – Первый тост. За нашего замечательного и самого ловкого члена экипажа, который всё-таки не бросил нас в трудную минуту!

Все с удивлением переглянулись.

– Это за кого? – спросила Самира.

Паоло торжествующе ухмыльнулся и указал пальцем на маленькую фигурку, сидевшую на плече Анны Мари.

– За малышку Лилу! Если бы не её пронзительные вопли в своё время, мы бы, может, и не заметили… того, что плавало между наших баллонов на Ибице. Так что эта обезьянка – наш талисман и первый свидетель.

Раздался смех, нервный, но искренний. Все подняли кружки.

– За Лилу! – хором откликнулись они.

Мартышка, словно поняв, что речь идёт о ней, грациозно спрыгнула на палубу, схватила кусочек сыра и унесла его на свою любимую площадку у основания мачты.

– Второй тост, – наливая себе ещё рому, продолжил Паоло. Его лицо стало серьёзным. – За того, кого с нами нет. За того беднягу. Мы не знали его. Мы не знаем, был он жертвой или жадным глупцом. Но его смерть… она изменила всё. Она сделала нас другими.

Тишина стала густой и тяжёлой. Вода тихо плескалась о понтоны, и этот звук был теперь звуком их общей памяти, их общего греха – греха недоверия друг к другу.

– Мы подозревали каждого, – тихо сказала Таня. – Я думала… я думала о тебе плохо, Самира. И о тебе, Бьорн. Простите.

– Не извиняйся, – хрипло отозвался норвежец. Он сидел, обхватив колени, и смотрел не на них, а на лунную дорожку. – Я подозревал всех больше других. Я, внук человека, который верил, что люди разных культур могут договориться… я первым начал искать врага в своей команде. Мне стыдно.

– А я думал, что Таня сошла с ума, когда заговорила про этот чёртов браслет, – признался Паоло. – Извини, дотторе.

– А я… я просто боялась, – прошептала Анна Мари. – Боялась всего. Океана, волны, а потом и вас всех. Мне казалось, что любой из вас может оказаться убийцей.

Они молча сидели, и это молчание было их первой общей исповедью. Не было нужды в подробностях, не было нужды в оправданиях. Они просто признавались в своём страхе, и этого было достаточно.

– Значит, я был не одинок в своей паранойе, – сухо заметил Иштван. – Моя жена в каждом своём сообщении спрашивала, не связался ли я с русской мафией. Она, кажется, до сих пор в этом не уверена.

Все снова рассмеялись, но на этот раз смех был лёгким, освобождающим.

– Третий тост, – поднял кружку Александр. Он встал, и его высокая фигура на фоне ночного неба казалась монументальной. – За него. За нашего верного «Кон-Тики Второго». Он был нашим домом, нашей лабораторией, нашей крепостью… и нашим проклятием. Но он выдержал. Он вынес нас через шторм и через ту волну. Мы требовали от него невозможного, и он не подвёл!

***

Когда солнце окончательно скрылось, оставив на небе лишь зарево, словно тлеющий уголёк, а на смену дневной жаре уже спешила тёплая, бархатистая ночь, разговор стал более задушевным и тихим. Вино и общая ностальгия развязали языки.

– А помните наш первый ужин на Кипре? – вдруг спросила Анна Мари, поправляя очки. – Паоло тогда готовил пасту карбонару на общей кухне, а мы все сидели на полу, потому что стульев не хватило.

– Ещё бы! – оживился Паоло. – А ты, Бьорн, тогда всё твердил, что в Норвегии рыбу готовят правильнее, и пытался объяснить мне, мастеру кулинарии, как будто я не знаю, сколько грамм пекорино нужно на сто грамм спагетти!

– Я до сих пор считаю, что вы, средиземноморцы, слишком злоупотребляете чесноком, – парировал Бьорн, но в его тоне не было прежней раздражительности, лишь лёгкая, добрая ирония. – Но, должен признать, твоя паста… она была съедобна. Более чем.

– О, великий комплимент от скандинавского ценителя трески! – воздел руки к небу Паоло. – Я теперь умру спокойно!

– А я помню, как мы впервые увидели дельфинов, – сказала Таня. – Это было ещё до Ибицы. Они плыли рядом с нами, и казалось, что они улыбаются. Тогда всё было так просто и ясно. Океан, солнце, друзья… Мы и не знали, что нас ждёт.

– Зато теперь знаем, – твёрдо сказал Александр. – И знаем, что можем пройти через что угодно. Вместе.

Он обвёл взглядом сидящих вокруг него людей. Иштван, тихий и спокойный, нашедший в этом плавании силы для решения своих семейных проблем. Анна Мари, хрупкая, но невероятно стойкая, пережившая потерю и обретение Лилу. Бьорн, надменный учёный, научившийся доверять и работать в команде. Паоло, вечный шутник, чья беззаботность оказалась железной волей в критическую минуту. Самира, избалованная принцесса, нашедшая в себе мужество сбежать из золотой клетки и построить свою жизнь. И Таня… его Таня, чья тихая сила и интуиция не раз спасали их всех.

– Я хочу предложить тост, – Александр поднял свой стаканчик. – Не за корабль, не за победу над волной или мафией. Я хочу выпить за нас. За то, что мы, такие разные, смогли стать одним целым. За то, что мы ругались, подозревали друг друга, но в итоге нашли в себе силы простить и доверять. За то, что мы выжили. И за то, что мы остались людьми. За команду!

В этот момент с моря потянул лёгкий, свежий бриз, зашелестел в оборванных снастях, принеся с собой запах далёких вод и свободы. Казалось, сам океан прощался с ними, желая доброго пути.

Они смотрели вокруг, на обшарпанную палубу, на сорванные крепления, на пустое место, где когда-то красовалась их палатка. Этот катамаран был для них не просто куском пластика и алюминия. Он был живым существом, разделившим с ними всё.

– За «Кон-Тики Второго»! – громко сказал Бьорн, и в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на нежность. – За этот славный корабль, который оказался прочнее, чем его команда в самые тёмные дни.

Они выпили. Ром пёк горло, но согревал душу.

– Спасибо, друзья мои! – Александр посмотрел на каждого из них. Его голос дрогнул. – Мы могли разбежаться, как крысы с тонущего корабля, когда узнали про контрабанду. Мы могли сдать друг друга полиции на Ибице. Мы могли перерезать друг другу глотки от страха. Но мы не сделали этого. Мы остались вместе. Мы доверились. И мы выжили. За нашу дружбу, которая оказалась крепче любого баллона, набитого наркотиками.

Они встали, и семь пластиковых кружок с глухим стуком встретились в центре круга. В этом жесте была вся их история – от беспечного знакомства двухлетней давности на Кипре до этой ночи, пахнущей ромом и грустью.

– Команда! – крикнул Паоло, и его голос сорвался.

– Команда! – подхватили остальные.

Этот последний закат над океаном стал не точкой, не концом, а скорее красивым многоточием в их общей истории. Завтра они сойдут на берег, их пути разойдутся, но каждый унесёт с собой частицу этого вечера, этого корабля и каждого, кто сидел рядом.