Катамаран, словно заговорённый, скользил по спокойным водам, оставляя за собой лишь расходящийся поутру рубец на идеальной глади океана. Воздух был прозрачным и сладким, будто его профильтровали сквозь сито тропического бриза.

Поздним вечером, когда остальные уже разошлись по каютам, Александр не мог уснуть. Он сидел за ноутбуком, листая архивные фотографии и документы, присланные Юнгзе. Вот «Кон-Тики», вот улыбающийся Тур Хейердал, вот его дед, Юрий Сенкевич, на палубе «Ра» – молодой, с ясным взглядом и уверенной улыбкой.

Он наткнулся на сканированную копию письма своего деда, адресованную коллеге. Строгий канцелярский язык вдруг сменялся живой, почти озорной репликой: «…а насчёт морской болезни на папирусной лодке скажу так: лучше бы я остался изучать антарктических пингвинов. Те хотя бы не качаются и не пахнут смолой…»

Александр рассмеялся в тишине каюты. Этот простой человеческий момент из жизни великого путешественника вдруг сделал его ближе, роднее. Это был не бронзовый памятник, а живой человек, который так же шутил, боялся и шёл вперёд, несмотря ни на что.

Он вышел на палубу. Ночь была тёплой и звёздной. К его удивлению, у штурвала стоял Бьорн. Он курил, глядя на воду, и его профиль в свете звёзд казался не таким уж суровым.

– Сейчас не время твоей вахты. Не спится? – спросил Александр, подходя ближе.

–Да, решил подменить тут. Думаю, – коротко бросил Бьорн.

– О волне?

– О многом.

Они стояли молча, слушая, как вода шепчет что-то борту катамарана. Это молчание было уже не враждебным, а скорее задумчивым, полным невысказанных мыслей.

– Знаешь, – негромко начал Бьорн, – я всегда завидовал тебе.

Александр удивлённо повернулся к нему.

– Серьёзно? Чему?

– Ты… простой. У тебя нет за спиной такого великого, известного на весь мир деда. Уж извини за прямоту. Твой, конечно, многое сделал тоже. Но… Ты всё-таки сам себе мерило. Ты не должен никому ничего доказывать. Ты можешь быть просто Александром. А я… – он сделал затяжку. – Я всегда Бьорн Хейердал. Внук. Наследник. Продолжатель. В Скандинавии точно. Иногда мне кажется, что я не живу свою жизнь, а играю роль в чужом, подсунутом мне сценарии.

Александр слушал, и ему вдруг стало жаль этого надменного и сложного парня. Он даже передумал обижаться на столь скромную оценку Бьорном трудов его деда, Юрия Александровича Сенкевича.

– Мне кажется, ты ошибаешься, – сказал он, наконец. – Ты думаешь, твой дед не чувствовал того же? Он же был первым. Он был тем, с кого всё началось. Это на него все смотрели, как на сумасшедшего. Он сам писал свой сценарий. И ты имеешь на это полное право. Может, пора перестать быть «внуком» и начать быть просто Бьорном? Тем, кто прошёл через океан, труп в порту и контрабанду в баллоне. Думаю, для биографии этого хватит, чтобы не прятаться за чужой славой.

Бьорн ничего не ответил. Он лишь докурил и бросил окурок за борт.

– Возможно, ты прав, – тихо произнёс он, поворачиваясь к выходу с палубы. – Спокойной вахты, Александр.

– Спокойной ночи, Бьорн, отдыхай.

Александр остался один под огромным, усыпанным звёздами небом. Он смотрел на Млечный Путь, тянувшийся через всю тёмную высь, и думал о том, как же всё-таки странно устроен мир. Всего несколько недель назад они были просто компанией друзей, а теперь их связывали узы, крепче которых, пожалуй, нет на свете – общая тайна, общая опасность и общее понимание того, что только вместе они имеют шанс уцелеть в этом огромном, прекрасном и безжалостном океане.

Где-то впереди их, возможно, ждала волна-убийца. Где-то позади остался преступник, плетущий свои сети. А здесь, на этом белом катамаране, плывущем через ночь, семь очень разных людей учились доверять друг другу. И в этом, наверное, заключалось самое большое чудо их путешествия.