После шторма, отгремевшего у линии горизонта и лишь слегка потрепавшего их нервы, наступила пора странного затишья. Катамаран, словно уставшая птица, скользил по гладкой, как шёлк, воде, а солнце ласкало палубу теплом, в котором уже еле угадывались приметы недавней бури. Команда, сплочённая общей тайной, дышала полной грудью, наслаждаясь передышкой. И в этой расслабленной атмосфере стали происходить странные вещи.

Паоло и Самира, эти два полюса притяжения и отталкивания, вдруг обнаружили, что их тянет друг к другу с силой океанского течения. Теперь это был не наигранный флирт и не оружие в борьбе за внимание Александра, а что-то настоящее, рождённое в совместных ночных бдениях у баллона с секретом и общем понимании того, что мир – штука опасная и непредсказуемая.

Они всё чаще оказывались вдвоём – то на носу катамарана, наблюдая, как дельфины, эти вечные актёры океана, выписывают свои акробатические пируэты, то на корме, где Паоло с важным видом посвящал Самиру в тайны итальянской кухни.

– Видишь, – говорил он, солидным жестом помешивая соус в кастрюле, – всё дело в балансе специй. Слишком мало – будет пресно, слишком много – загубишь всё блюдо. Прямо как в жизни. Надо знать меру и в риске, и в осторожности.

– А ты никогда не боишься пересолить? – с лёгкой улыбкой спрашивала Самира, с наслаждением вдыхая ароматы чеснока и базилика.

– Бояться? – Паоло расправил и без того широкие плечи. – Я итальянец! Мы изобрели лирику, оперу и пиццу с ананасами. Наша жизнь – это вечный эксперимент! Главное – делать всё со страстью. И с хорошим оливковым маслом.

Их разговоры текли легко и непринуждённо. Паоло рассказывал о своём детстве в Неаполе, о шумной семье, о море, которое было для него не объектом изучения, а родным домом. Самира, в свою очередь, открывала ему свой мир – не тот, парадный, что видели все, а потаённый, полный страха перед будущим, навязанным семьёй, и тоски по настоящей, не покупной свободе.

– Знаешь, – как-то раз призналась она, глядя на звёзды, – я всегда думала, что смелость – это когда не боишься. А оказалось, что смелость – это когда боишься, но всё равно делаешь то, что должно. Как ты, когда полез ночью с аквалангом к тому баллону.

– О, это было не страшно! – отмахнулся Паоло. – Страшно – это когда у тебя заканчивается сыр пармезан посреди готовки. А всё остальное – так, мелкие неприятности.

Они смеялись, и их смех был настоящим, идущим из глубины души. А вдали, на горизонте, уже виднелся тёмный силуэт земли – Танжер, их следующая, и теперь уже не запланированная остановка, но, как оказалось, всё-таки необходимая лишь для пополнения запасов пресной воды и топлива.

Вечером, когда катамаран уже стоял на якоре в оживлённой гавани, они всей командой сошли на берег. Воздух был густым и пряным, пахнущим жареными орехами, морем и чужими странами. Они нашли небольшой ресторанчик прямо у воды, где за столиком под тёплым африканским небом еда казалась втрое вкуснее, а вино и гранатовый сок – впятеро ароматнее.

Паоло и Самира сидели чуть поодаль от остальных. Под звёздами, в свете дрожащих свечей, под аккомпанемент далёкой музыки и плеск волн, они пили вино, их руки касались, а взгляды говорили гораздо больше, чем слова. Шутки стали тише, а паузы – красноречивее.

– Мне с тобой… легко, – наконец сказала Самира, глядя на него в темноте. – Как будто я сбросила тяжёлые оковы, в которых ходила всю жизнь.

– Это потому что я не требую от тебя быть принцессой, – улыбнулся Паоло. – От тебя я требую только есть мою пасту и смеяться над моими шутками. Согласна на таких условиях?

Она кивнула, и в её глазах стояли слёзы, но это были слёзы облегчения. После они бродили одни вдоль берега, и нашли маленькую бухту, укрытую от посторонних глаз.

Они вернулись на катамаран далеко за полночь, их пальцы были переплетены. И когда люк батискафа за ними закрылся, поглотив шум порта и оставив их в тишине ночного судна, они не могли и не хотели сопротивляться тому, что уже случилось между ними в той бухте.

Эта ночь, что провели они вместе, была для Самиры не просто побегом от реальности. Это было освобождение. Это было падение в пропасть, но с твёрдой уверенностью, что на дне её ждут не острые рифы, а мягкая «перина из пармезана и базилика», как позже, смеясь, скажет Паоло. Для него же это было подтверждением того, что его чувства – не просто флирт, а что-то настоящее, выстраданное и выношенное в совместных испытаниях.

***

Утро застало Самиру в батискафе. Она проснулась от того, что сквозь иллюминатор пробивался первый солнечный луч, золотой и острый, как лезвие. Паоло спал рядом, его лицо в рассветных сумерках казалось удивительно спокойным и молодым. И тут на неё нахлынула волна смятения. Что она наделала? Всё стало так сложно! Это ведь не просто мимолётное увлечение, это… это всё серьёзно. И как теперь быть с Александром? Хотя, с капитаном всё было ясно ещё на Ибице и даже раньше. Ясно, но ею не признано.

Она тихо поднялась, накинула одежду и выскользнула наружу, стараясь не разбудить его. На палубе было пустынно и свежо. Она стояла, опершись о леер, и смотрела на просыпающийся Танжер, на розовые от зари стены домов, и не знала, радоваться ей или грустить.

Вскоре на палубе появилась Таня. Она молча встала рядом, и они некоторое время смотрели на город, не произноси ни слова.

– Кажется, я наделала глупостей, – наконец, не глядя на подругу, прошептала Самира.

– Иногда самые большие глупости оказываются единственно верными поступками, – мягко ответила Таня.

И в этих простых словах было столько понимания и тепла, что Самире захотелось обнять её. Но она сдержалась, лишь кивнула, смахнув предательскую слезу.

Вскоре на палубе появился и Паоло. Он был свеж, бодр и излучал такое количество беззаботной энергии, что ею можно было бы зарядить весь катамаран. Он подошёл к Самире, не говоря ни слова, просто взял её руку и поднёс к губам. Она не отдернула ладони. Она смотрела на него, и в её глазах читалась не растерянность, а принятие. Да, всё сложно. Но, возможно, именно так и должно быть. Он взял её за руку, и они вместе пошли к корме, чтобы смотреть, как Танжер медленно уплывает за горизонт, оставляя за собой лишь полоску дыма и воспоминания о ночи, которая всё изменила.

Запутанный клубок ревности и притворства, что так долго связывал их, начал медленно распутываться, уступая место хрупкому и настоящему чувству, что рождалось в тени большого преступления и большого океана. Но в воздухе, напоённом запахом соли и свободы, витал и другой, едва уловимый запах – запах новой лжи. И никто не мог сказать, куда заведёт их на этот раз зыбкая тропинка между доверием и предательством.