Качка в тот вечер была несильной, почти ласковой. Катамаран мерно покачивался на пологой океанской зыби, словно огромная колыбель. Но для Анны Мари Кусто это не имело никакого значения. Тошнота подкатывала к горлу предательской волной, не зависящей от реальных волн. Она сидела на своём привычном месте – в углу дивана в общей кают-компании, прижав к груди колени, и старалась дышать глубже, как учил её когда-то доктор. В ушах стоял навязчивый, противный звон, а мир в периферийном зрении ходил ходуном и расплывался по краям.

– Анна, может, спустимся в батискаф? – раздался над ней голос Александра. Он стоял, держа в руке кружку с чаем, и смотрел на неё с участливой улыбкой. – Иштван говорит, на глубине почти нет качки. Как в колодце. Может, полегчает?

Она замотала головой, слишком резко, отчего мир закружился с новой силой.

– Нет. Спасибо. Я… я лучше тут посижу.

Она видела мимолётную тень разочарования в его глазах. Они все думали, что она просто боится. Боится замкнутого пространства, боится глубины, боится, что её хрупкий батискаф не выдержит. «Внучка Кусто, а воды боится», – наверное, думал про себя Паоло. «Слабое звено команды», – наверняка заключал про себя Бьорн.

Если бы они только знали.

Они не знали, что её дед, великий Жак-Ив Кусто, в последние годы жизни страдал от жесточайшей болезни Меньера. Заболевания внутреннего уха, которое лишало его равновесия, обрушивало на него приступы головокружения и тошноты, стоило ему лишь ступить на палубу корабля. Та самая стихия, которую он обожал, которую открыл для миллионов, стала для него источником нескончаемых мучений.

Ирония судьбы была столь изощрённой и жестокой, что Анна Мари в свои восемнадцать лет чувствовала её всем своим существом. Эта болезнь, эта проклятая «морская болезнь наоборот», была её наследством. Не слава, не почёт, не лёгкость в воде. А это. Генетическая лотерея вытащила для неё именно этот билет – билет на страдание.

Она сглотнула горькую слюну и закрыла глаза, пытаясь отогнать накатывающую дурноту. Лилу, сидевшая у неё на плече, беспокойно потянула её за прядь волос, словно чувствуя её состояние.

«Соответствуй, Анна Мари, – шептал внутри неё голос, похожий на голос её отца. – Ты носишь великое имя. Ты должна быть сильной».

Она и была сильной. Просто никто не видел, в чём заключалась её сила. Её сила была в том, чтобы каждый день, вопреки головокружению и тошноте, выходить на палубу. В том, чтобы, стиснув зубы, проверять показания приборов, когда мир уплывал из-под ног. В том, чтобы не рыдать от отчаяния, когда её тело предательски слабело в самый неподходящий момент.

Она открыла глаза и посмотрела на дверь, ведущую в кабину-батискаф. Для всех это был инструмент, чудо инженерной мысли, спасение. Для неё же он был ещё и символом. Символом того, от чего она бежала. Её дед погружался в батискафы, чтобы быть ближе к океану. Она же отказывалась от этого, потому что её личный батискаф был всегда с ней. Это было её собственное тело – герметичная, неуютная капсула, в которой она была заперта один на один со своей немощью.

Она украдкой посмотрела на Бьорна. Он сидел за ноутбуком, его светловолосая голова была склонена над клавиатурой, а на лице застыло выражение холодной концентрации. Он был воплощением того, кем она хотела бы быть. Сильным, компетентным, незыблемым, как скала. Его не волновало, что о нём думают. Его мир состоял из данных, формул и непоколебимой логики.

А её мир состоял из постоянной борьбы. Борьбы с собой. С собственным телом. С тенью великого имени, которое давило на неё сильнее, чем мили океанской воды.

Она вспомнила, как в детстве, в имении Кусто во Франции, она тайком пробиралась в кабинет деда. Там стоял его старый письменный набор – чернильница, перо, пресс-папье в виде морского конька. Она брала в руки этот тяжёлый, холодный кусок стекла и чувствовала себя ужасно одинокой. Все ожидали, что она продолжит дело семьи. Что она будет такой же бесстрашной, такой же увлечённой. А она… сейчас она просто хотела, чтобы мир перестал кружиться.

– Эй, Синий Чулок, с тобой всё в порядке? – Голос Паоло прозвучал прямо над ухом, заставив её вздрогнуть.

Она заставила себя улыбнуться.

– Да, просто… думаю.

– Думать – это хорошо, – сказал он, подмигивая. – Но не забывай жить. Смотри, какая ночь!

Она кивнула. Да, какая ночь. Полная звёзд, тайн и бескрайнего океана, который был ей и домом, и тюрьмой одновременно.

Она не боялась батискафа. Она боялась разочаровать их. Боялась, что, оказавшись в этом стальном шаре, она не выдержит, расплачется, признается в своей слабости. И тогда рухнет последний оплот – иллюзия, что она, Анна Мари Кусто, достойна находиться здесь, среди этих сильных, смелых, нормальных людей.

Лилу тихо чирикнула и прижалась к её щеке. Эта маленькая, беззащитная зверушка была единственным существом, которое принимало её полностью. Со всеми её страхами, болезнями и тихими, ночными слезами.

Анна Мари глубоко вздохнула, снова закрыла глаза и попыталась представить себя не в качающейся каюте, а там, в глубине. В полной, безмолвной тишине. Где нет качки. Где нет этого вечного, изматывающего головокружения. Где можно, наконец, перестать бороться и просто… быть.

Возможно, однажды она найдёт в себе смелость спуститься в батискаф. Не для того, чтобы соответствовать чьим-то ожиданиям. А для того, чтобы найти в его герметичной, надёжной утробе то, чего ей так не хватало на поверхности, – свой собственный, маленький и прочный островок покоя.

Она заставила себя переключиться на что-то более приятное. Вспомнила как Бьорн, изучая карты, изрёк с привычной норвежской непогрешимостью:

– По всем навигационным правилам и фонетическим канонам, остров правильно называть Иви́са. Иви́са. Ударение на второй слог. Это не обсуждается.

Александр, затягивая узел на шкоте, даже не повернул тогда головы.

– На картах, в лоциях и в кабинете твоего деда – будь здоров, Иви́са. Я первый – за! Но в живой речи, Бьорн, живые люди в России и не только говорят И́бица. Привычка! Хоть ты тресни, а я буду говорить И́бица.

– Поддерживаю! – тут же отозвалась Таня, передавая Паоло коробку с галетами. – И́бица, и точка. А то начнёшь выговаривать «Иви́са» в баре – все подумают, что ты заболел или хвастаешься избытком образования.

– Это элементарное уважение к топонимике! – упёрся Бьорн, и его брови поползли вверх с такой скоростью, будто тоже пытались избежать неправильного ударения. Как раз в баре я об этом уже спорил недавно.

– Ох, уважение, – вздохнул Паоло, появляясь из каюты с двумя банками кофе. – Слушай, дружище. Если ты и дальше будешь душить каждую весёлую беседу топонимикой своей… Иви́сой, я буду звать тебя не Бьорн, а Lo Strangolatore. Душитель. По-русски, как, Таня?

Таня на секунду задумалась, подбирая точный эквивалент.

– Ну… «Душнила», в самый раз. Прямо так и будем знать: Душнила Бьорн. Скоро, глядишь, нас всех придушит своей правильностью.

Самира хихикнула, а Анна Мари тогда спрятала улыбку в шерстку Лилу. Даже угрюмый Иштван хмыкнул. Бьорн открыл рот для нового витка дискуссии, но, встретив всеобщие насмешливые взгляды, с силой выдохнул и махнул рукой.

– Ладно. Называйте, как хотите. Но в судовом журнале я пишу Иви́са.

– Пиши хоть райский остров, – махнул рукой Паоло. – Лишь бы забыть про него поскорее!

И в том утреннем, почти домашнем споре, на секунду проглянула призрачная нормальность – будто не было ни трупа, ни страха, ни тяжести в воздухе. Просто команда, ссорящаяся из-за пустяков на пороге большого моря. Но Анна Мари понимала, что это ощущение было мимолётным и хрупким, как пузырь на воде.

***

Ночь была необычайно прозрачной. Воздух, словно выстиранный, приобрёл алмазную твёрдость, и звёзды не мерцали, а холодно и неподвижно впивались в бархат неба, словно серебряные гвозди, приколотившие небосвод к бездне. Катамаран, чуть подрагивая, шёл на минимальной электрической тяге, а его тень, длинная и расплывчатая, плыла рядом по фосфоресцирующей дорожке лунного света.

На корме, в ореоле тусклой рабочей лампы-переноски возились две фигуры. Бьорн, нахмурившись, калибровал ещё один сложный зонд – устройство, напоминающее гибрид спутниковой тарелки и морского ежа. Анна Мари, закутавшись в толстый свитер, подавала ему инструменты и держала фонарь. Лилу, сидя рядом, с философским видом наблюдала за звёздами, изредка почёсывая шёрстку на брюшке.

– Держи ровнее, – буркнул Бьорн, не глядя. – Если луч дрогнет на микрон, все данные завтра будут похожи на кардиограмму испуганного кролика.

– Он не дрожит, – тихо, но твёрдо возразила Анна Мари. – Это ты щуп дергаешь. Давление слишком резкое.

– Я знаю, как держать щуп, – отрезал норвежец, но ослабил хватку. Секунду длилось молчание, нарушаемое лишь шипением прибора и шуршанием волн. – Ты… как ты это видишь?

– Вижу тень на матрице, когда ты нажимаешь, – она чуть подвинула фонарь. – Вот. Видишь? Опять.

Бьорн присмотрелся и неохотно хмыкнул.

– Не вижу. Но… возможно, ты права. На миллисекунду.

Он продолжил работу, его движения стали чуть осторожнее, почти уважительными. Анна Мари замерла над ним, её внимание было абсолютным. Это было соучастие в тонком, почти ювелирном процессе.

– Почему ты вообще здесь? – неожиданно спросил Бьорн, не отрываясь от зонда. – Я имею в виду, в нашей экспедиции. С твоей… морской болезнью и всей этой обезьяньей историей. Дед бы, наверное, хотел видеть тебя в белом халате в какой-нибудь суперсовременной лаборатории, а не трясущейся над пакетом в открытом океане.

Он сказал это без обычной колкости, скорее с любопытством.

Девушка помолчала, глядя, как в тёмной воде вспыхивают и гаснут голубые огоньки ночных планктонов.

– Дед, – начала она осторожно, – однажды сказал, что океан боится равнодушных глаз. Можно изучать его комфортно по данным со спутника. Но чтобы понять… нужно позволить ему быть неудобным. Даже жестоким. Морская болезнь – это просто напоминание. Что я – гость. Хрупкий, временный гость в его доме. А Лилу… – она коснулась тёплого бока мартышки, – она напоминает, что даже в этом чужом доме можно не быть одинокой.

– Поэтично, – пробормотал Бьорн. – Но непрактично. От напоминаний в виде тошноты наука не двигается вперёд.

– А от чего она движется? – спросила Анна Мари, и в её голосе впервые прозвучал не робкий вызов, а искренний интерес. – Только от точных приборов? Или ещё от чего-то?

Бьорн отложил инструмент, выпрямился и посмотрел на неё. В свете лампы его лицо казалось усталым и не таким надменным.

– От упрямства, – сказал он на удивление просто. – Мой дед переплыл океан на плоту не потому, что был гениальным мореплавателем. А потому что был упрямым как… как наш медведь, Александр. Все говорили – невозможно. Все смеялись. А он просто делал. Иногда наука – это не только гениальная догадка. Это ещё и готовность выглядеть дураком, плывя на бревнах через половину мира.

– И ты боишься выглядеть дураком? – тихо спросила Анна Мари.

Он замер, а потом тихо рассмеялся, коротко и беззлобно.

– Всегда. Каждый день. Особенно когда этот русский капитан что-то делает правильно с первого раза. Особенно когда я понимаю, что не могу починить простой датчик без помощи парня из Шанхая. Я не Тур Хейердал. Я просто Бьорн, который боится океана и боится не оправдать фамилию. Смешно, да?

В его признании была такая неожиданная, обнажённая уязвимость, что Анна Мари на секунду потеряла дар речи. Она видела всегда лишь броню сарказма и высокомерия.

– Мой дед, – сказала она ещё тише, – тоже боялся. Не океана, а… несоответствия. Своему образу. Того, что люди ждут от него подвигов, а он всего лишь человек, который любит рыбок и тишину на глубине. Он говорил, что храбрость – это не отсутствие страха. Это понимание, что есть вещи важнее этого страха.

Они снова замолчали, но теперь это молчание было иным – тёплым, общим, как тёмное одеяло, наброшенное на двоих. Бьорн закончил калибровку и закрыл крышку прибора.

– Готово, – сказал он. – Если эта волна действительно появится, мы её «увидим» заранее и во всей красе. Или станем дураками на бревне. В любом случае, спасибо за… за ровный свет.

– Не за что, – улыбнулась Анна Мари. Лилу, почувствовав перемену в настроении хозяйки, нежно ткнулась мордочкой ей в щёку.

Когда они шли по палубе, Бьорн неожиданно сказал, глядя куда-то в сторону:

– Слушай, когда начнётся… если станет страшно, держись ближе к батискафу. И… не отпускай свою обезьяну. Она, кажется, умнее нас всех вместе взятых.

– Конечно, умнее, – согласилась Анна Мари с улыбкой.

И в этот момент, под немыми звёздами, между внуком Хейердала и внучкой Кусто зародилось тихое, непроизнесённое вслух взаимное признание: они оба – не бронзовые памятники своим предкам, а живые люди. Им обоим страшно. И в этом общем страхе, возможно, таилась сила, которой не было у легендарных дедов. Сила быть просто собой – несовершенными, уязвимыми, но идущими вместе вперёд, туда, за линию горизонта.