Поздний осенний свет, бледный и жидкий, как разбавленное молоко, струился в высокие окна кабинета-бильярдной в особняке на Теннисон-роуд. Он ласкал корешки книг в темных дубовых шкафах, золотил пылинки, танцующие в неподвижном воздухе, и ложился ровным, изумрудным полем на огромный стол, стоявший в центре комнаты. За этим столом, с кием в руках, стоял хозяин дома – сэр Артур Конан Дойл. Его величественная фигура, осанка, в которой угадывалась выправка военного врача, и внимательный, усталый взгляд казались неотъемлемой частью этого интерьера, созданного для размышлений и неспешного досуга. Воздух был насыщен ароматами старой кожи переплетов, воска для мебели и едва уловимого, благородного запаха хорошего табака.

Писатель прицелился, его движения были точны и выверены. Он собирался выполнить сложный карамболь, но в этот момент дверь в кабинет бесшумно отворилась, и в комнату вошел человек.

– Мистер Дойл, сэр!

Это был Хорхе Нуньес, прораб, руководивший ремонтом фасада особняка. Высокий, подтянутый, с лицом, обветренным непогодой и испещренным сеточкой морщин у глаз – следами не столько возраста, сколько постоянной работы на открытом воздухе. Он стоял, сжимая в руках свою рабочую кепку, и в его позе читалось и уважение, и некоторая торжественность.

Дойл, не отрывая взгляда от шаров, лишь слегка усмехнулся в свои пышные усы.

– А! Хорхе Нуньес, когда уже ваши строители дадут мне поработать в тишине? – спросил он, и в его голосе звучала не досада, а скорее привычная, доброжелательная ирония. Он выполнил удар. Кий с мягким, упругим стуком коснулся шара, который, описав изящную дугу, толкнул другой шар, и оба они замерли в противоположных концах зеленого сукна. Без луз. Чистая, почти математическая игра.

– Сэр, я как раз по этому поводу, – ответил Хорхе, и на его лице появилась широкая, счастливая улыбка. – Ремонт фасада полностью завершён. Последние леса сняли сегодня утром.

– О, отличная новость! – Дойл, наконец, оторвался от стола и положил кий на резную подставку. Он обернулся к испанцу, и его взгляд, проницательный, каким он, должно быть, смотрел на пациентов в далекие южноафриканские годы, смягчился. – Поздравляю вас и ваших виртуозов. Они работали с тем тщанием, с каким сыщик исследует место преступления. А теперь, – он сделал паузу, приглашая гостя в клубное кресло у камина, – позвольте узнать. Нет ли новостей о семье вашего приятеля, инженера Пирса? Надеюсь, неприятности, о которых вы упоминали, миновали их и вашу дочь?

Лицо Хорхе озарилось еще ярче.

– Да, сэр. Как всё отлично обернулось! Мало того, что я наконец смог закрыть сделку и обрадовать свою семью приобретением нового дома, мы теперь стали соседями по дуплексу с моим дорогим другом мистером Пирсом.

Великий писатель откинулся на спинку кресла, и по его лицу расплылось удовлетворенное выражение человека, чье косвенное предположение нашло неожиданное подтверждение.

– Великолепно, Хорхе! – воскликнул он. – Жена, ты слышишь это? – обратился он к дверям, и почти сразу же в кабинете появилась миссис Джин Лекки, его супруга, с необычайно спокойным и добрым лицом. – Пожалуйста, распорядись насчёт чая для нас с мистером Нуньесом. У нас есть повод для скромного празднества.

Когда миссис Лекки вышла, Дойл снова повернулся к Хорхе.

– Когда мы с женой впервые услышали от вас о том, что ваша дочь знакома с юным Пирсом, живущим на Сеймур-стрит, я подумал: «Во истину наш мир тесен. Особенно в Англии, на нашем туманном острове! И, похоже, моя пёстрая гадюка укусила-таки сама себя за хвост!»

Произнеся это, он внимательно, почти испытующе посмотрел на прораба. В его глазах мелькнула искорка не то забавы, не то какого-то глубокого, сокровенного знания. Фраза «пёстрая гадюка» повисла в воздухе, словно заряженная особым смыслом. Хорхе, которому его дочь Джулия, конечно же, в самых ярких красках описывала и визит к писателю, и всю последующую детективную эпопею, лишь едва заметно улыбнулся в ответ. Он понимал, о чем идет речь, но, будучи человеком тактичным, не стал развивать тему.

– Благодарю, сэр, за ваше участие и за то, что были так внимательны ко мне во время наших бесед! – сказал он вместо этого, и в его словах звучала искренняя признательность. – Вы не представляете, как ваши советы и ваше спокойствие поддерживали меня в те дни, когда сделка висела на волоске.

– Это я вас благодарю, Хорхе, – отозвался Дойл, делая широкий, гостеприимный жест рукой. – Время ремонта прошло за нашими разговорами быстрее и незаметнее. Ваши строители, повторюсь, – виртуозы. Они не нарушали тишину дома грохотом, а лишь аккомпанировали ей размеренным стуком молотков, словно добросовестные метрономы. А с того момента, как выяснилось, что ваша дочь знакома с молодым Фердинандом Пирсом, – мы с женой каждый раз ждали ваши рассказы с нетерпением. Это придавало нашим беседам особый, я бы сказал, сюжетный интерес.

– Для меня большая честь, сэр, – скромно поклонился головой Хорхе. – Но это ещё не все новости. Похоже, мы скоро породнимся с семейством Пирсов, ведь моя Джулия собирается согласиться на предложение Фердинанда.

Сэр Артур ударил ладонью по подлокотнику кресла.

– Так-так, замечательно! Ну как тесен мир. Этот юноша ещё совсем недавно ворвался в нашу жизнь, словно… – он запнулся, и его взгляд на мгновение стал отрешенным, будто он увидел перед собой не уютный кабинет, а другую сцену: взволнованного молодого человека, с пеной у рта доказывающего что-то о змеях и вентиляционных решетках. Он медленно выдохнул. – Впрочем, не важно… Важно, что карамболь удался.

Он поднялся с кресла и снова подошел к бильярдному столу. Он взял кий, наклонился над зеленым сукном, его глаза снова обрели концентрацию охотника, выслеживающего добычу. Два шара стояли в сложной позиции. Хорхе замер, наблюдая. Было что-то гипнотическое в этом зрелище – великий рассказчик, переносящий свою страсть к разгадыванию головоломок на поле бильярдной игры.

Дойл прицелился. Движение его руки было мягким, но наполненным скрытой силой. Кий плавно скользнул вперед. Раздался тот самый, чистый и упругий стук. Шар-биток рикошетом ударил сначала об один шар, потом, изменив траекторию, едва коснулся второго, отправив его в медленное, неумолимое движение вдоль борта.

– Есть! – тихо, но с торжеством произнес сэр Артур. – Карамболь!

Он выпрямился и посмотрел на Хорхе, а в его глазах светилось глубокое, философское удовлетворение.

– Вот видите, мистер Нуньес, – сказал он, обводя кием комнату, а словно бы и весь мир за ее стенами. – Все в этой жизни связано невидимыми нитями. Удар здесь – отзвук там. Один случайный, казалось бы, визит молодого человека… знакомство вашей дочери… ваша давняя дружба с его отцом… ремонт моего фасада… Все это шары на одном столе. И иногда сама Судьба, этот величайший бильярдист, выполняет такой карамболь, перед которым любая человеческая логика бессильна. Мы можем лишь наблюдать и восхищаться причудами её игры.

В этот момент в комнату вошла миссис Лекки, а за ней служанка с подносом, на котором дымился серебряный чайник и стояли фарфоровые чашки с тонким, почти прозрачным рисунком. Аромат свежезаваренного эрл грея смешался с запахом книг и воска.

– Чай подан, – мягко сказала миссис Лекки, и ее взгляд скользнул с мужа на гостя. – Кажется, у вас есть о чем поговорить.

– О, безусловно, Джин, – улыбнулся ей Дойл. – Мистер Нуньес только что сообщил нам превосходнейшую новость. Мир, и без того тесный, стал еще чуточку теснее и, осмелюсь сказать, добрее. Прошу, Хорхе, присоединяйтесь к нам. Расскажите подробнее о ваших планах. Мне кажется, эта история заслуживает не просто чашки чая, но и доброго, обстоятельного разговора.

И пока за окнами ранние сумерки окутывали сад особняка в Южном Норвуде, а в камине весело потрескивали поленья, в теплом, уютном кабинете трое людей пили чай и беседовали о странных переплетениях судеб, о новых начинаниях и о той необъяснимой, загадочной игре, которую ведет порой жизнь, и которую так метко можно назвать одним-единственным словом – карамболь.