Лондонский туман в тот день был особенным. Он не был ни зловещей желтой пеленой, выедающей глаза, ни романтической дымкой, скрадывающей контуры зданий. Нет, это был туман деловой, практичный, этакая серая вуаль, сквозь которую жизнь большого города проступала приглушенно, но упорно, как сквозь вату доносится шум с улицы. Он заползал в переулки, оседал на витринах мясных лавок, заставляя тускло мерцать газовые рожки, и придавал всему происходящему оттенок тайны, словно сама природа решила подыграть Уолтеру Паркеру в его сомнительном предприятии.

Сам Уолли, впрочем, мало думал о тайнах мироздания. Он шагал по мостовой с таким видом, будто за ним по пятам шел отряд королевских гвардейцев, а в кармане у него лежала не безделушка, а государственная печать. Его внутренности напоминали сейчас клубок из дерганых, трепетных червей. С одной стороны, его распирала жадность, та самая, что заставляет бухгалтера подделывать счета, а лорда – торговать совестью. С другой – его сжимал страх, холодный и липкий, как подвальная сырость. А посередине этой метафизической борьбы сидела упрямая мысль: «Это моё! Дед украл, я нашёл. Значит, моё!»

Ломбард мистера Крэбба располагался в одном из тех переулков, куда солнечный свет заглядывал лишь по большим праздникам, и то из вежливости. Вывеска, некогда гордо гласившая «Ссудная касса и комиссионный магазин Крэбба», теперь висела криво, и буква «С» угрожающе отходила от стены, словно собираясь нырнуть в лужу. Витрина была заставлена пыльным ассортиментом человеческих неудач: парой потускневших канделябров, грудой потрепанных книг, гитарой с одной струной и чучелом кота столь свирепого вида, что, казалось, оно могло и само дать сдачи.

Уолли, сделав глубокий вдох (что было ошибкой, ибо воздух в переулке пах затхлостью, кошачьей мочой и безнадегой), толкнул дверь. Над головой звякнул колокольчик, прозвеневший так жалобно, словно его вешали не для оповещения, а для отпевания.

Внутри пахло еще сильнее. За прилавком, напоминавшим бастион, возвышался сам мистер Крэбб. Человек он был угрюмый, сухой и костлявый, с лицом, которое, казалось, навсегда застыло в выражении легкой брезгливости. Его глаза, маленькие и пронзительные, как булавки, уставились на Уолли с немым вопросом, сулившим мало хорошего.

– Чего? – процедил Крэбб, экономя даже на звуках.

– Я… к Джозеппе, – выдавил Уолли, чувствуя, как предательский пот струится у него по спине. – Он ждёт.

Из-за тяжелой портьеры в задней части лавки появился Джозеппе Риччи. Сегодня он выглядел не столько горячо влюбленным итальянцем, сколько хитрым и деловым макаронникои. Его глаза, черные, как маслины, блестели от нетерпения.

– А, мой друг Уолтер! – воскликнул он, разводя руками так широко, что чуть не смахнул с полки армию фарфоровых пастушек. – Finalmente! Я уже начал думать, ты передумал, испугался своей тени, как герой в плохой опере!

– Я не пугливый, – проворчал Уолли, оглядываясь. – Где… здесь потише?

Мистер Крэбб не проронил ни слова, лишь жестом, полным презрительного величия, указал на прилавок. Мол, здесь и говори, нечего секретничать.

Джозеппе, понизив голос до заговорщицкого шепота, который, впрочем, был слышен даже чучелу кота, сказал:

– Ну? Показывай сокровище. Не заставляй сердце Джозеппе биться в ритме тарантеллы.

Уолли, сглотнув комок в горле, полез в карман. Его пальцы наткнулись на прохладный металл. Он вытащил браслет и, почти бросив его на потертую столешницу прилавка, отшатнулся, будто это была не безделушка, а живая гадюка.

Браслет лежал на бархатной подложке, которую Джозеппе предусмотрительно извлек из своего кармана. Серебро, очищенное им накануне, мягко светилось в тусклом свете лампы. Девять бледно-зеленых хризолитов, словно заспанные глаза, смотрели в потолок. А в центре – изящная цапля, ибис, застывший в вечном изумлении.

Джозеппе ахнул, не совсем притворно. Он надел на нос пенсне с толстыми линзами, вытащил из другого кармана маленькую лупу и принялся изучать вещицу с таким видом, будто это был не браслет, а карта сокровищ капитана Кидда.

– Mamma mia… – бормотал он, поворачивая браслет. – Старая работа… Очень старая. Следы пайки… Видишь, здесь? Рука мастера, да, но… – Он вздохнул с преувеличенной скорбью. – Серебро не высшей пробы. Камни… хм, обычные хризолиты, не первого сорта. Много потертостей. Коллекционную ценность, конечно, имеет, но…

– Но ты же говорил, что она тебе нравится! – вспылил Уолли, забыв о осторожности. – Ты сам предложил цену!

– Спокойствие, amico mio! – Джозеппе поднял палец. – Я не отказываюсь. Но посмотри на это сам! – Он ткнул лупой в одно из креплений. – Здесь почти трещина. Я рискую. Рискую, понимаешь? Мои тридцать фунтов… они могут упорхнуть, как птичка!

В этот момент в разговор вмешался мистер Крэбб. Он не сказал ни слова. Он просто протянул костлявую руку и взял браслет. Движение было быстрым и точным, как удар змеи. Он поднес его к самому носу, разглядывая так пристально, словно пытался прочесть на нем микроскопический шрифт.

Уолли замер. Молчание менялы было страшнее любых слов. Оно давило, как атмосферное давление перед грозой.

– Где взял? – наконец произнес Крэбб. Его голос был глухим и безразличным, но в маленьких глазах вспыхнул тот самый неестественный, хищный интерес, который не предвещал ничего хорошего.

– Это… семейная реликвия, – соврал Уолли, чувствуя, как краснеет. – От бабушки.

– Бабушки, – безжизненно повторил Крэбб, не отрывая взгляда от ибиса. – У твоей бабушки был странный вкус. Египетские безделушки… не в английском стиле.

– Она была… путешественницей, – выдумал Уолли, чувствуя, что почва уходит у него из-под ног.

Крэбб медленно положил браслет на прилавок. Он сделал это с такой осторожностью, будто это была не вещь, а некое доказательство.

– Джозеппе прав, – резко сказал он. – Вещь старая, но поврежденная. Десять фунтов. Не больше.

– Десять?! – взвыл Уолли. – Да мы договорились на двадцать пять! Он сам сказал!

Джозеппе засуетился, замахав руками.

– Scusi, scusi! Я говорил о возможной цене, при идеальном состоянии! А тут… – он снова вздохнул. – Пятнадцать. Последняя цена, клянусь маскарпоне моей матери!

– Двадцать! – уперся Уолли, чувствуя, как жадность в нем снова поднимает голову. – И ни пенни меньше!

Мистер Крэбб наблюдал за этим торгом с каменным лицом. Его пальцы барабанили по прилавку, отбивая неторопливый, зловещий ритм.

– Восемнадцать, – вдруг сказал он, перекрывая их препирания. – И кончай этот базар. Мешаешь бизнесу.

Уолли посмотрел на Джозеппе. Тот едва заметно кивнул, выражая всем своим видом: «Бери, дурак, пока дают!»

«Восемнадцать фунтов, – пронеслось в голове у Уолли. – Это же целое состояние! Можно купить новый костюм, накупить эля, съездить куда-нибудь… И никаких тебе Пирсов с их нравоучениями, никаких полицейских с расспросами. Чистая наличность».

– Ладно, – сдавленно сказал он. – Давайте ваши восемнадцать.

Крэбб, не меняясь в лице, отсчитал деньги из ящика под прилавком. Банкноты были потертыми, пахли тем же, чем и весь ломбард – пылью и чужими неудачами. Уолли схватил их, сунул в карман и, не прощаясь, бросился к выходу. Колокольчик над дверью звякнул уже не так жалобно, а с каким-то ехидным подтекстом.

Дверь захлопнулась. В лавке воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов с облупленным циферблатом.

Джозеппе, сияя, потянулся за браслетом.

– Magnifico! Восемнадцать фунтов за такую вещь! Он, конечно, стоит больше, но для начала…

– Молчи, – отрезал Крэбб. Его голос прозвучал тихо, но с такой ледяной властностью, что итальянец моментально осекся.

Крэбб снова взял браслет. Он поднес его к губам и странным, почти ласкающим жестом провел по металлу. В его глазах не было ни жадности, ни восхищения. Был холодный, стратегический расчет.

– Ты – слепой щенок, Риччи, – произнес он с презрением. – Ты видишь серебро и стекляшки. А видишь ли ты птицу?

– Ибис? Ну, да, красивая работа…

– Это не просто ибис, – прошипел Крэбб. – Это ключ. Я такие вещи чувствую. Старик Паркер… я всегда знал, что у него что-то было. Слишком уж он ловко исчез из того поместья, слишком гладко всё вышло. И глаза у него были… блестящие. Слишком блестящие для слуги.

Он замолчал, разглядывая браслет.

– Этот молокосос ничего не знает. А раз не знает, значит, где-то есть остальное. И этот браслет… он не случайно был среди всего. Он что-то значит.

– Но мы же его продадим? – неуверенно спросил Джозеппе. – Я знаю одного коллекционера в Челси, он даст за него…

– Ничего продавать не нужно, – холодно оборвал его Крэбб. – Ты будешь молчать. А я… я подумаю. Иногда один верный удар кием может принести целое состояние. Понимаешь? Карамболь, Риччи. Нужно просто знать, по каким шарам бить.

Джузеппе спрятал браслет в нагрудный карман пиджака и уставился на дверь, за которой исчез Уолтер Паркер. В его взгляде была та самая тень, что длиннее и опаснее любой лондонской туманной ночи – тень большого плана, в котором Уолли, его друзья и эта старинная безделушка были лишь разменными шариками на гигантском бильярдном столе судьбы.

– Пойдем выпьем, Джузеппе. Угощаю. – Приветливо улыбнувшись, что для него было почти невероятно, прохрипел Крэбб. – Славный сегодня был денёк!

– Пожалуй, мистер Крэбб, – отозвался Риччи, – Мне очень лестно.

Они закрыли лавку и направились в сторону любимой таверны Крэбба. Оба шли в сторону Темзы, думая о своём. А скорее всего, об одном и том же. Всю дорогу Джозеппе похлопывал себя по нагрудному карману.

– Чего это ты? У такого молодого сердце болит? – С притворной заботой спросил старый меняла.

– Нет, сэр. В кармане небольшая дырка, боюсь потерять эту вещицу! – С этими словами Джузеппе достал браслет, бережно вынул из платка и, поколебавшись мгновение, одел на свое довольно узкое запястье.

– Тебе идёт! – Усмехнулся Крэбб. – Смотри, не потеряй.

– Ни за что, мистер Крэбб. Буду беречь как зиницу ока! – Натужно рассмеялся итальянец, закрывая браслет рукавом пиджака.