Утро после приёма в Кунсткамере было туманным и сырым. Внутри здания кипела бурная, деловитая суета. Слуги в ливреях смахивали пыль с витрин, протирали паркет, убирали следы вчерашнего торжества – рассохшиеся ягоды, упавшие конфетти, восковые подтёки от свечей. Воздух всё ещё пахнет смесью духов, ладана и кислого вина. Денис, не смыкавший глаз, оставался внутри, устроившись на ночь в узкой служебной комнатке для гардеробщиков. Он дремал, сидя на табурете, прислушиваясь к каждому звуку, но долгая ночь прошла спокойно. Кубок по-прежнему стоял на почётном месте у мумий, прикрытый теперь стеклянным колпаком, который поставили слуги Меншикова – якобы для сохранности.

Через главный вход, который ещё не был открыт для публики, с первыми лучами серого света вошли трое. Денис узнал их сразу, наблюдая через щель в двери: это были люди Голицына. Двое – крепкие, молчаливые мужчины в тёмно-серых кафтанах без ливрей, с лицами, не выражающими ничего, кроме сосредоточенности. Третий – пожилой, сухопарый человек с ключами на поясе, вероятно, эконом или хранитель княжеских коллекций. Их появление не сулило ничего хорошего. Они прошли прямо в главный зал.

Денис, отодвинувшись от двери, бесшумно двинулся параллельным коридором, ведшим в боковую галерею второго этажа, откуда через арку открывался вид на весь зал внизу. Он прижался к мраморной балюстраде.

Внизу трое остановились у стола с кубком. Подошёл работник Кунсткамеры и что-то сказал им. Один из слуг бережно отвинтил от столешницы и снял стеклянный колпак. Раздался властный окрик и все присутствующие, как по команде, ринулись в другой зал. Кубок остался на столе. И это был шанс! Он быстро спустился по лестнице в зал, схватил кубок. Через мгновение он уже был вновь наверху.

– Эй, наверху! Ты кто таков… куда?! – крикнул один из вернувшихся слуг. – Стоять!

Калмыков понял, что его заметили. Секунды решали всё. Он отпрянул от балюстрады и бросился прочь по галерее, пряча кубок за пазухой. Его мягкие сапоги почти не стучали по паркету, но сам звук шагов в гробовой тишине утра казался ему оглушительным. За его спиной, внизу, послышался резкий окрик:

– Стой! Кто там?

Денис не оглядывался. Он знал план здания почти наизусть. Впереди был поворот, ведущий к узкой винтовой лестнице, которая спускалась в боковое крыло, к выходу во внутренний двор. Он влетел на лестницу, почти не касаясь ступеней. Снизу уже раздавались тяжёлые, быстрые шаги – слуга бросился в погоню.

Выскочив в низкий коридор первого этажа, Денис на мгновение замешкался. Прямо перед ним была дверь в анатомический театр, слева – коридор к выходу во двор, справа – тупик с дверью в кладовую препаратов. Шаги преследователя уже гулко отдавались в лестничном пролёте. Инстинкт гнал его налево, к свободе. Но разум подсказывал: там его наверняка уже ждут. Дворик – ловушка.

И тогда он рванул направо, к тупику. Дверь в кладовую была заперта. Он прижался к стене в глубокой нише, где стояла парадная ваза с сухими ветками. Его сердце колотилось так, что, казалось, звук его заполнит весь коридор.

Слуга выскочил с лестницы, замедлил шаг. Он стоял в развилке, прислушиваясь. Дыхание его было ровным, тренированным. Он сделал шаг к выходу во двор, потом остановился и медленно повернул голову в сторону тупика. Его взгляд, холодный и методичный, скользнул по стенам, по вазе…

В этот момент из двери анатомического театра вышел, зевая и потягиваясь, пожилой препаратор в кожаном фартуке, с инструментами в руках. Он удивлённо уставился на слугу.

– Ты чего здесь? Публика ещё не пущена.

Слуга, не теряя самообладания, кивнул в сторону выхода.

– Не видел, кто тут пробегал?

– Кто бегать-то будет? Я один, – пробурчал препаратор, направляясь к своей кладовой как раз мимо ниши, где замер Денис.

Это была неожиданная удача и новая опасность. Старик, открывая дверь, наверняка заметит его. Денис затаил дыхание. Препаратор, ковыляя, прошёл мимо, в двух шагах, даже не повернув головы. Видимо, мысли его были заняты предстоящей работой. Он открыл дверь, вошёл внутрь и захлопнул её за собой.

Слуга, видя, что старик не заметил ничего подозрительного, издал раздражённое мычание и решительно направился к выходу во двор. Вероятно, он решил, что беглец всё-таки ушёл туда.

Денис выждал, пока шаги не затихли, и выскользнул из ниши. Теперь ему нужно было уходить, но не через двор. Он вспомнил, что из этого тупика есть ещё один ход – небольшая дверь для выноса мусора, ведущая в узкий проход между Кунсткамерой и соседним зданием складов. Он нащупал в стене неприметную железную скобу, потянул. Часть панели с глухим скрипом отъехала, открывая чёрный, пропахший сыростью и мышами проход. Не раздумывая, Денис нырнул внутрь.

Калмыков пробирался на ощупь, спотыкаясь о ящики и вёдра. В конце тоннеля был выход, забранный деревянным щитом, который крепился на засов изнутри. Денис отодвинул засов, приоткрыл щит. Перед ним был грязный задний двор, заваленный строительным хламом, а за ним – глухой забор и переулок, ведущий к набережной.

Он выбрался, стараясь не шуметь, и уже собрался перелезть через забор, как услышал голоса. Не из здания, а с переулка. Туда выбежали двое дворников, видимо, их уже подняли по тревоге люди Голицына.

– Осмотри забор! – скомандовал один. – Вор где-то тут!

Денис прижался к тени стены. Его путь к отступлению был отрезан. Он огляделся. Прятаться во дворе было бессмысленно – его быстро найдут. Оставался один путь – назад, в здание, но уже через другой вход. Он метнулся вдоль стены Кунсткамеры к парадному подъезду, который в это утро ещё был закрыт. Там, в глубокой нише портала, он мог бы переждать, пока дворники обыщут двор.

Но удача, кажется, окончательно отвернулась от него. Из-за угла главного фасада вышла группа людей: сам князь Голицын в сопровождении четырёх вооружённых слуг и бледного, как смерть, директора Кунсткамеры. Они шли быстрым, решительным шагом прямо к входу. Голицын был без плаща, лицо его, обычно невозмутимое, было жёстким, как из гранита. Он уже знал.

Денис отпрянул вглубь ниши, но было поздно. Один из слуг, шедший с края, заметил движение.

– Вот он!

Вся группа остановилась как вкопанная. Взгляд Голицына упал на Дениса. В глазах князя не было ни ярости, ни удивления. Был холодный, безжалостный интерес, как у хищника, наконец нашедшего свою добычу.

– Взять вора. Живым, – прозвучал спокойный, лишённый эмоций приказ.

Слуги бросились вперёд. Денис, не имея выбора, рванул наутёк – не к забору, а вдоль фасада, к стрелке Васильевского острова, где начинались ещё пустынные в это утро набережные. Его ноги, онемевшие от долгого сидения, предательски подкашивались. Сзади раздавались тяжёлые шаги и короткие, отрывистые команды. Погоня началась.

Он бежал, не разбирая дороги, петляя между грудами строительного камня и штабелями дров. Город просыпался, на набережной появлялись первые люди: рабочие, рыбак с удочками, монах, спешащий к заутрене. Они с удивлением останавливались, глядя на эту странную картину: оборванного человека в ливрее, за которым гонятся четверо вооружённых людей.

Денис понимал, что ему не уйти. Он был слишком заметен. Ему нужен был не просто побег, ему нужно было исчезнуть. И тогда он вспомнил. В двухстах шагах отсюда, у самой воды, стояли старые, полуразрушенные рыбные сараи. Лабиринт из досок, сетей и прогнивших свай. Если там затеряться…

Он свернул с набережной, перемахнул через низкий парапет и прыгнул вниз, на узкую полоску берега, покрытую льдом и хрустящим снегом. Сараи были уже близко. Он услышал за спиной возгласы: «Осторожно! Не дать скрыться!»

Один из сараев, самый дальний, имел пролом в стене. Денис нырнул внутрь. Темнота, запах старой рыбы и тины. Он остановился, прислонившись к гнилой стене, пытаясь перевести дыхание. Снаружи послышались голоса: преследователи разделились, чтобы окружить сараи.

Он был в ловушке. Но теперь, по крайней мере, у него было несколько минут, чтобы подумать. Или чтобы приготовиться к бою, которого он не мог выиграть. Денис нащупал в кармане маленький, но острый нож, подарок Пашки. Сдаваться без боя он не собирался. Не ради себя. Ради Дуняши и Алёши, которые ждали его в убежище, не зная, что их муж и защитник уже превратился в загнанного зверя в какой-то старой халупе на берегу Невы.