Санный путь на юг от Архангельска был не дорогой, а долгим испытанием холодом, безмолвием и тревогой. Они миновали Каргополь, утопающий в снегах древний город с куполами, почерневшими от времени, и свернули на менее людный тракт, ведущий к Онежскому озеру. Два дня пути под низким свинцовым небом, две ночи в дымных, пропахших овчиной и кислыми щами ямских избах. Пашка, неутомимый, вёл лошадей, выбирая путь по едва заметным вехам. Дуняша, закутанная в тулуп, казалась статуей молчания, лишь её руки, постоянно поправлявшие обёрнутого в овчину ребёнка, выдавали внутреннее напряжение.

На третий день, когда леса пошли гуще, а избёнки попадались всё реже, они решили рискнуть и остановиться на днёвку в покинутой лесорубской заимке. Сруб, занесённый по окна снегом, оказался цел. Пашка развёл в каменном очаге огонь, растопил снег в котле. В тесном, пропахшем сыростью и старым дымом пространстве наконец можно было выговориться.

– Дальше так нельзя, – первым нарушил молчание Денис, грея руки у огня. – Ехать и ехать, просто бежать – нас нагонят через несколько дней. Ямщики запомнят, в станционных книгах отметят. Вешняков не дурак, он перекроет все дороги на восток и север. Значит, бежать можно только туда, где он не ждёт.

– Куда? – хрипло спросил Пашка, отламывая кусок чёрствого сухаря.

– В Петербург, – тихо, но чётко произнесла Дуняша, не отрывая взгляда от пламени.

Денис кивнул, глядя на неё с невольным уважением. Она прочла его мысли как открытую книгу.

– Именно. Он думает, что мы испугались, что мы прячемся. Что мы постараемся затеряться в лесах или уйти к староверам на Урал. Потому что так поступил бы любой разумный человек. Но мы поступим неразумно. Мы пойдём туда, где его власть сильна, где он чувствует себя хозяином. Прямо в пасть волку.

– Это самоубийство, – простонал Пашка, обтирая заиндевевшие усы. – Там у него все связи, этот его князь Голицын…

– Там у него и слабое место, – перебил Денис. – Там он должен соблюдать видимость. Будет церемония в Кунсткамере. Там мы попытаемся его ославить перед лицом самого царя. Если мы успеем, конечно.

Он достал из-под одежды намокший, но сохранившийся свёрток с бумагами и разложил на обрубке, служившем столом, свою тетрадь и карту Дуняши.

– Вешняков сказал: «до послезавтрашнего заката». Это было вчера. Значит, сегодня или завтра их груз с «Даром» должен отправиться в Петербург, скорее всего, морем. Морем быстрее, но сейчас ледостав на Балтике непростой, путь через Швецию рискован. Они, скорее всего, повезут его на санях тем же трактом, но с царской почтой, с приоритетом. У них в распоряжении неделя, может, десять дней. У нас – столько же, но мы едем тайно и уже с опережением, реже меняя лошадей на ямских станциях. У нас есть шанс обогнать их.

– А если не обгоним? – спросила Дуняша.

– Тогда мы встретим их уже в Петербурге. И найдём способ сорвать церемонию. Но для этого нужно не просто приехать. Нужно попасть в город так, чтобы нас не выследили сразу. Нужна новая легенда, и немедленно.

Они принялись строить план, как строили бы плот перед сплавом на порожистой реке. Каждый гвоздь, каждое соединение должно было держать. Пашка, используя свои поморские связи, знал целую сеть «неказённых» почтарей – обнищавших однодворцев или вольных ямщиков, которые за умеренную плату и без лишних вопросов перегоняли лошадей и давали приют в стороне от больших дорог. Этот тайный путь, «чёрный тракт», мог дополнительно сэкономить им время.

Новой легендой стало простое, но железное правило: они – семья разорившегося холмогорского купца, едущая в столицу хлопотать о дележе наследства. Небогатые, но честные. Денис – Иван Мельников, купец третьей гильдии, полукровка из Бурятии. Дуняша – его жена Аграфена. Младенец – Ваня. Пашка – наёмный работник, бывший солдат Пётр. Легенда должна была объяснить и их скромность, и их тревогу, и даже их некоторую осведомлённость в законах и порядках.

– Но зачем тебе, Дуняша, ехать? – вдруг спросил Пашка, глядя на сестру. – С малым-то, в такую стужу, в такую передрягу… Останься у наших в Ухтострове. Я уж один с Денисом…

– Нет, – отрезала Дуняша, и в её голосе прозвучала сталь, которую Денис слышал в самые решительные моменты. – Мы расставаться больше не будем. Ты говоришь: «с малым». Именно поэтому я и еду. Он – наша главная причина и наша главная улика. Кто поверит, что купец, едущий в столицу на долгие хлопоты, оставил жену и новорождённого наследника где-то в деревне? Нет, мы должны быть вместе. Мы – одно целое. Разлука сейчас страшнее любой дороги!

Денис не стал спорить. Он знал, что она права. И знал, что её ум, её феноменальная память и её хладнокровие будут оружием не менее важным, чем его собственная решимость.

Пашка вздохнул, поняв, что переубедить сестру невозможно. Он наморщил лоб и почесал своей огромной ручищей затылок.

– Ладно. Значит, так. Я знаю человека в Вытегре, старовера. У него свои лошади, он перевозит товары в обход застав. От него можно до Тихвина пройти, а там уже – прямая дорога на Неву. Денег у нас в обрез, но я могу у него в долг взять, под честное слово. Он подскажет надежных людей с лошадьми и дальше. А вот в Питере…

– В Питере я знаю одного отставного боцмана с «Штандарта». – Оживился Калмыков, – Живёт на Васильевском острове, в слободе. Человек проверенный, рот на замке. У него можно будет укрыться первое время.

План обретал черты. Они проложили маршрут: через Вытегру, Тихвин, дальше на Новгород и оттуда – на Петербург. Почти семьсот вёрст по зимнику. Ежедневные переходы по тридцать-сорок вёрст, смена лошадей, ночлеги в избах у «своих» людей. Рискованный марш-бросок через спящую, заснеженную Россию.

Денис вспомнил, что перед самым выездом, когда сани уже были готовы, Дуняша неожиданно вынула из своего узелка маленький, тщательно завёрнутый предмет. Это была икона-складень, «походница», с изображением Николая Чудотворца и Георгия Победоносца. Медная, потемневшая от времени.

– Матери моей, – тихо сказала она, кладя её в руку Денису. – Она с ней от Вологды до Архангельска шла. Держи всегда при себе.

Денис, не будучи особо набожным, взял тогда тёплую от тела металлическую пластину и сунул её за пазуху. В этом жесте была не столько вера, сколько связь с тем миром простой, прочной жизни, которую они защищали.

Они снова тронулись в путь под вечер, рассчитывая ехать ночью, когда меньше глаз. Лес поглотил их. Только скрип полозьев, храп лошадей да бесконечная, гипнотизирующая белизна снега. Дуняша, прижав к себе Алёшу, задремала. Пашка, укутанный в тулуп с головой, вглядывался в сумрак, выбирая дорогу. Денис же, сидя рядом с ним, думал.

Он думал о Петре. Тот послал его с тайным заданием, а потом забыл про него. Получается… бросил, отдав на растерзание слугам Голицына с их интригами. Теперь Денис ехал к царю не как верный слуга, а как обвинитель. Он вёз с собой не только свидетельства заговора, но и горькое понимание того, как устроена империя, которую Пётр строил с такой яростной энергией. Её фундамент трещал от противоречий: между новой наукой и старой верой, между европейским лоском и азиатской жестокостью, между мечтой о прогрессе и грязной реальностью заговоров.

«Что будет, когда нашей воли не станет?» – слова, будто витавшие в воздухе, казалось, звучали в шуме ветра в вершинах сосен. Денис отгонял горькие мысли. Его дело сейчас было не философствовать, а выжить и выполнить долг. Не перед царём, а перед семьёй, что доверилась ему, перед Пашкой, что рисковал жизнью, перед памятью невинно заподозренного и замученного калмыцкого парнишки, которым он когда-то был.

На рассвете они выехали на берег замёрзшей реки Вытегры. Вдалеке виднелись огоньки деревни. Пашка остановил лошадей.

– Вон та изба, с высоким забором, – показал он. – Там наш человек. Но правила такие: ни имён, ни разговоров. Поедим, сменим лошадей, и дальше. Договорились?

– Договорились, – кивнул Денис.

Он обернулся взглянуть на Дуняшу. Она уже проснулась, поправляла на Алёше платок поверх шапочки. Её лицо в утренних сумерках было спокойным и решительным. Она поймала его взгляд и едва заметно улыбнулась. В этой улыбке была вся её неизбывная сила и готовность идти до конца.

Сани двинулись к тёплому огоньку в далёком окне. Дорога в бездну продолжалась здесь, у скромной избы на лесной реке, и могла привести прямиком к блестящим, огромным залам Петербурга, где их поджидала опасность, и сама История, готовая либо раздавить их, либо принять в свои скрижали. Они выбрали этот путь сами. И теперь отступать было некуда.