Три недели на тоне Фёдора Строгального текли иной мерой, нежели городское время. Они не делились на дни, а сменялись ритмами, заданными самой природой: от предрассветного сизого света, когда Агриппина растапливала печь, до густых фиолетовых сумерек, опускавшихся на лес и озеро. Денис, обряженный в поношенный зипун и порты покойного сына Фёдора, постепенно становился «Денисом-работником», молчаливым, но старательным помощником старика. Он научился не просто держать топор, а чувствовать, как сталь входит в древесные волокна, различать на слух пощёлкивание волокон в правильно сплетённых снастях и предсказывать погоду по низким, плотным облакам, ползущим с моря – по «солонинам», как называл их Фёдор.

Однажды, возвращаясь с проверки верш на озере, они застали у избы незнакомца. Не городского щеголя, а такого же помора – в коротком тулупе, подпоясанном ремнём, и в высокой шапке-грешневике. У него была небольшая, заиндевевшая нарта, запряжённая парой выносливых оленей. Фёдор, увидев гостя, не удивился, а лишь кивнул, как ожидаемому человеку.

– А, Семён Семёныч! – приветствовал он. – С Нюхчи сейчас? Запоздал нынче. Уж думал, льды в Горле тебя задержали.

– Льды – они потом, – отозвался гость, слезая с нарты и хлопая рукавицами по одежде, сбивая иней. – А дела – они сейчас. Привёз тебе, Федя, гостинцу. Соль, иголки, пару аршин ситца жене… И весточку.

Последнее слово он произнёс тише, и взгляд его скользнул в сторону Дениса, который помогал разгружать тюки. Фёдор хмыкнул.

– Это свой. Говори при нём. Небось, не городской писарь.

Семён Семёнович внимательно, с недоверием оглядел Дениса, но слова Фёдора, видимо, перевесили.

– Из города новости нехорошие, – начал он, усаживаясь на лавку в горнице и принимая из рук Агриппины глиняную чашку с горячим взваром из брусники и мёда. – Про твоего-то, Пашку Красина… Говорят, в остроге сидит. В кандалах.

Дуняша, чистившая у печи рыбу, замерла, нож застыл в её руке. Денис почувствовал, как у него похолодели кончики пальцев.

– За что? – спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Официально – за драку, за покушение на жизнь. Одного приказчика. А по сути… – Семён отхлебнул взвара. – По сути, гонят всех, кто близок к тому делу, по которому ты в бегах. Ведь ты же это, мичман. А в порту шепчутся: купцу Еремееву приспичило всё следы замести. Кто свидетельствовать может – либо подкупают, либо запугивают. А кто упрям, как Пашка, того под суд. Староста Игнат Потапыч, слышно, получил за свою покладистость бочонок французской водки да мешок овса. Теперь он у Еремеева на побегушках.

Денис стиснул кулаки. Он предвидел такой оборот, но от осознания реальности стало муторно и горько. Пашка попал в ловушку, устроенную ими для него, Дениса.

– Да, угадали. Я мичман. А про меня что говорят? – спросил он.

– Про тебя – тихо. Будто и не было никогда Калмыкова. В бумагах Адмиралтейств-коллегии, люди сказывают, мол, запись такая: «Отозван по высокому распоряжению в Санкт-Петербурх». Чисто. А по городу ходит иная байка – что ты, узнав про дело Пашки, струсил и сбежал, бросив службу. Репутацию твою, мичман, кто-то мочит основательно.

Это был умный ход. Его не объявляли в розыск как преступника – это вызвало бы вопросы. Его просто стирали из реальности на уровне слухов, превращая в дезертира и труса. Теперь, даже если бы он явился с повинной, его ждал бы не триумф, а суд за самовольную отлучку и клевета на уважаемых людей. В Тайной канцелярии, должно быть, получили донесение о провале и предпочли откреститься от своего неудачливого агента, официально замяв его исчезновение из Архангельска. Денис оказался в подвешенном состоянии: не враг государства, но и не его слуга. Призрак.

– Есть ещё что? – спросил Фёдор, набивая свою трубку.

– Есть, – Семён Семёнович понизил голос. – Груз особый. Тот, про который ты, Федя, спрашивал. Шёл через Архангельск неделю назад. Не на обычном корабле, а на небольшом, быстроходном голландце «Зварте Зваан». Груз – ящики дубовые, с маркировкой. Не купеческой, а вроде как печать с птицей. Погрузку наблюдали особо, ночью. Принимал лично приказчик Степан. Похоже, с рукой у него всё в порядке. Здоров, как бык. А сопровождал его питерский щеголь в сером кафтане. Груз ушёл в Питер. А щеголь тот, слышно, остался. Всё крутится вокруг конторы Еремеева.

Денис лихорадочно думал: «Похоже, тот груз и есть следующий этап, о котором он слышал от алхимика!» Фламанд называл его «Дар Феникса», И этот зловещий груз был уже отправлен. Орудие заговора двигалось к своей цели. А Денис сидел на краю земли, в вынужденной бездеятельности. Чувство беспомощности было горше любого страха.

После отъезда Семёна в тоне висела тяжёлая, гнетущая тишина. Дуняша молча ушла в баньку, и оттуда вскоре донёсся приглушённый звук – не плач, а скорее сдавленное, яростное рыдание. Денис хотел было пойти к ней, но Фёдор остановил его жестом.

– По брату, по вашей с ней судьбине. Дай выплакать. Горе, как нарыв, – должен выйти. Любовь северной бабы – не цветок. Это корень, что глубже уходит в землю, чем злее лютует стужа. Ты лучше со мной пойдём. Покажу кое-что.

Они вышли из избы. День клонился к вечеру, небо очистилось, и первые, ещё робкие звёзды загорались в тёмной просини. Фёдор повёл Дениса не к озеру, а в сторону леса, к небольшой, сложенной из валунов часовенке, почти скрытой в ельнике. Внутри пахло травами, мокрым камнем, воском и старой древесиной. В красном углу стоял простой деревянный крест, а на полке лежала потрёпанная книга в кожаном переплёте – Псалтирь. Фёдор Аникич зажёг тонкую восковую свечу перед ликом Спаса.

– Здесь, в этой часовне, отпевали моего Микитку, сына, – тихо начал старик. – Пал он не в бою, не от болезни. Утонул. В пятнадцать лет. Карбас перевернулся на отмели, он ударился виском о борт. Море, оно милостиво к сильным, но безжалостно к неопытным. Я его учил, как отец учил меня, но всего опыта не передашь – его нажить нужно. И не всем дано.

Он помолчал, глядя на трепещущее пламя.

– Я тебе вот что скажу, мичман. Ты сейчас – как Микитка мой. Ты выплыл из одной бури, но ты ещё не знаешь этого моря. Ты видишь врага – купцов, иноземцев. Но ты не видишь течений, что ими движут. И не знаешь, куда плыть. Ты просто дрейфуешь. А дрейфующее судно либо на мель выбросит, либо на камни прибрежные.

– Что же делать? – вырвалось у Дениса. Вопрос звучал почти отчаянно.

– Ставить парус, – твёрдо сказал Фёдор. – И выбирать курс. Пусть неверный, пусть опасный – но свой. У тебя есть оружие? Кроме вот этого кортика, что у пояса?

– Есть голова. И знание. Кое-что я уже начал понимать.

– Мало. Тебе нужны глаза и уши в городе. Не такие, как у Семёна – он раз в месяц приезжает. Тебе нужна своя сеть. Как невод, брошенный в море. Чтобы всякая рыбёшка в него попадала.

– Но как её создать? Я же здесь, в бегах.

– Ты – да. А другие – нет. – Фёдор повернулся к нему, и в его старых, выцветших глазах загорелся хитрый, молодой огонёк. – У Пашки были друзья? Были. Грузчики, матросы, кабацкие дружки-завсегдатаи. Им сейчас страшно. Им заплатили, чтобы они молчали. Но страх и жадность – ненадёжные союзники. Если найдётся человек, который даст им больше – не денег, а уверенности, защиты – они заговорят. Нужен только тот, кого они знают и кому верят. Кто не из города, но и не чужой.

– Только Павел… – медленно проговорил Денис. – Но он в остроге.

– Острог – не могила. Его можно навещать. Передавать передачи. И слова. У нас, на тонях, есть человек, его зовут Леонтий Прокопьич. Он возит рыбу в город на продажу. Он видит всё, но молчит. Он завтра будет у нас и может стать твоей первой нитью, если захочешь и если постараешься. Через него ты сможешь передать весточку тем, кто остался верен Пашке. И узнать, кто готов служить не Еремееву, а правде. За умеренную плату, разумеется.

В голове Дениса, до этого затуманенной отчаянием, словно прояснилось. Фёдор предлагал не просто укрытие, а базу для новой, партизанской войны. Он был прав: сидеть, сложа руки – путь в никуда. Нужно было действовать, но действовать иначе. Не как офицер, приказывающий, а как дипломат, договаривающийся. Как стратег, использующий чужие ресурсы.

– Хорошо, – сказал Денис, и в его голосе впервые за многие дни прозвучала уверенность. – Прошу! Договоритесь с Леонтием Прокопьичем. Я напишу письмо. Короткое. И подготовлю список вопросов. Нужно узнать конкретное: кто из портовых работал с грузом на том голландском корабле в Питер, кто сторожил, какие были ящики, куда именно их грузили. И главное – следить за этим питерским щеголем. Как зовут, где живёт, с кем видится.

– Умно, – одобрительно кивнул Фёдор. – Малыми шагами. А теперь иди к своей женщине. Ей сейчас тяжелее твоего. Она и горе братнее несёт, и дитя под сердцем растит, и за тебя тревожится. Ей нужны не слова, а дело. Дай ей его.

Денис нашёл Дуняшу не в бане, а на берегу озера. Она сидела на большом, отполированном волнами валуне, укутавшись в огромный не по размеру зипун и обхватив колени руками. Она смотрела на воду, в которой дрожали отражения первых звёзд. Он присел рядом, не говоря ни слова. Долго молчали.

– Я думала о нём, – тихо начала она, не глядя на него. – О Пашке. Как он там, в каменном мешке… Он же душа живая, ему простор нужен. Он с ума сойдёт в четырёх стенах.

– Павел выдюжит, – твёрдо сказал Денис. – Он сильный. И мы его вытащим.

– Как? – в её голосе прозвучала безнадёжность. – Ты сам в бегах. У тебя даже чина теперь нет в городе, как Семён сказывал.

– Чин – это бумага. А сила – в людях и в правде. У меня есть план. – И он коротко изложил ей мысли, рождённые в разговоре с Фёдором.

Дуняша слушала внимательно, и постепенно её скованность исчезала. Когда он закончил, она повернула к нему своё бледное, серьёзное лицо.

– Ты хочешь плести сеть, как невод… Это правильно. Но в неводе бывают дыры, если вязать неаккуратно. Ты можешь положиться на этих людей? На грузчиков, которых купили за бутыль вина?

– Не на всех, конечно. Нужно найти того, кого запугали, но кто остался человеком. В ком есть совесть, или обида, или вера в справедливость, которая сильнее жадности. Это тонкая работа. Мне нужна твоя помощь.

– Моя? – оживилась она.

– Твоя. Ты знаешь этих людей лучше меня. Для них ты – своя. Дочь рыбака, сестра бакенщика. Ты лучше понимаешь, о чём они думают, чего боятся, чего хотят. Ты можешь подсказать, к кому можно обратиться, а кого и близко подпускать нельзя. И ещё… – Он взял её руку. – Тебе нужно заняться шифром. У нас есть догадки, образцы знаков. Есть ключ, который начал проступать. Пока я буду заниматься сетью, ты будешь копать здесь, в тишине. Оберегая своё здоровье… И ещё. Возможно, в тех знаках, что ты видела у коробейника, есть ещё что-то, что поможет сложить картину целиком. Ты будешь моим тылом и моим кормчим в море тайных знаний, тайнописи!

В глазах Дуняши разгорался ещё маленький, но яркий огонёк. Дело. Оно было лучшим лекарством от отчаяния.

– Хорошо, – просто сказала она. – Я займусь знаками. А ты будешь осторожен? Даже с этим знакомым Федора, Леонтием. Да?

– Обещаю.

На следующий день, едва рассвело, в тоню прибыл Леонтий Прокопьич – низенький, коренастый мужик с лицом, напоминающим добродушного, но хитроватого гнома. Его карбас был доверху загружен бочками с солёной сёмгой и навагой. Фёдор представил его Денису, и они отошли в сторону, к лесу.

После обстоятельной беседы Денис передал ему два небольших, туго свёрнутых свитка. В одном – короткое письмо для «верного человека», которого должен был знать Пашка: «Старая дружба не ржавеет. Нужны глаза и уши. За услугу – плата и защита. Жду вестей через Леонтия». Письмо было без подписи, но с условным знаком – схематичным рисунком бакена, который был понятен только Пашке. Во втором свитке – список конкретных вопросов.

Леонтий, выслушав инструкции, спрятал свитки в потайной карман внутри своей меховой безрукавки.

– Понял. В острог попаду как дальний родственник, передачу принесу. Рыбой, гречей да салом побалую. Слово вложу в каравай. А по городу… – Он почесал затылок. – Есть у меня знакомый в кабаке «У якоря». Подвальщик. Он всё слышит, но язык на замке. Ему, если сулить не деньги, а защиту от побоев хозяина – может, и разговорится. Попробую.

– Спасибо, – искренне сказал Денис, суя ему в руку несколько медных пятаков – не как плату, а как знак договора.

– Не благодари рано, – хмуро буркнул Леонтий. – Дело тёмное. Я за правду, но и шею свою люблю. Будем делать тихо, как мышь под полом.

После его отплытия началось томительное ожидание. Дни тянулись, заполненные работой, но мысли были далеко, в Архангельске. Денис с головой ушёл в изучение поморского ремесла. Фёдор, видя его рвение, начал учить его не только ремеслу, но и навигации древней, по-поморски.

– Вот смотри, – говорил он, водя корявым пальцем по самодельной карте, вырезанной на бересте. – Это не широта с долготой, у нас всё своего счёта. Вот – «нос», мыс по-вашему. Вот – «корга», подводная каменная гряда. А это – «тоня», место лова, как уже знаешь. Мы путь помним не по цифрам, а по образам: плыви от сосны, что на обрыве, до камня, похожего на медведя, потом держи левее, где вода цветом меняется. Это потому, что в тумане цифры не увидишь, а образ – в голове стоит.

Денис ловил каждое слово. Это была другая система мышления – не абстрактно-логическая, а пространственно-образная. И он постепенно начинал понимать, что подобным образом нужно мыслить и в его расследовании. Не просто собирать факты, а искать образы, связи, «корги» да «тони» в лабиринте заговора.

Дуняша проводила долгие часы с Агриппиной. Старуха, видя её интерес к «знакам», достала из сундука старую-престарую рукопись – не книгу, а тетрадь, испещрённую странными символами и рисунками. Это был «Травник и Сонник», переписанный ещё её прабабкой, смесь народной медицины, суеверий и каких-то полуязыческих заговоров.

– Вот, смотри, – говорила Агриппина, водя по пожелтевшим страницам своим кривым пальцем. – Это знак «против дурного глаза». А это – «на удачу в пути». А вот это… – Она указала на группу переплетённых между собой кругов и треугольников. – Это, бабушка сказывала, знак старой веры, ещё до христиан. «Мир держащий». Говорила, такие знаки на каменных плитах в лесах находили.

Дуняша срисовывала эти знаки на отдельные листочки, сравнивала с теми, что видела у коробейника и в зашифрованном послании. Прямых совпадений не было, но были отзвуки, намёки на что-то общее. Её ум, не замутнённый учёной латынью, а отточенный жизнью у природы, улавливал сходства там, где учёный, возможно, увидел бы лишь хаос.

Прошла неделя. Десять дней. Беспокойство начало разъедать Дениса изнутри. Неужели Леонтий попался? Или не нашёл верных людей?

И вот однажды вечером, когда они с Фёдором чинили невод, раздался знакомый скрип уключин. К тоне подходил карбас. Но это был не Леонтий. Приплыл другой человек, молодой, лет двадцати пяти, с испуганными, бегающими глазами и длинными худыми руками. Он назвался Артёмом, другом сына Леонтия, и передал от него небольшой узелок.

– Он, Леонтий-то, просил передать. Сам, сказывал, остерегается лишний раз на глаза лезть, кому не надо. Меня послал. Я в доверии у него.

В узелке лежал большой ломоть хлеба. Денис разломил его – внутри была вложена маленькая, туго свёрнутая бумажка. Он развернул её в стороне, при свете лучины.

Почерк был неуверенным, корявым, писал явно малограмотный человек.

«Поклон от Гришки Потапова. Помнишь меня, мичман? С бакенами осенью помогал. Пашке слово пока не передали. Готов служить. Щеголя звать Александр Вешняков. Живёт в наёмных покоях у купца Еремеева, на верхнем этаже. Видался с ним один англичанин с корабля, капитан, кажись. Груз с клеймом в виде птицы принял лично Еремеев, отвёз на свою загородную заимку, что под Холмогорами. Туда никого не пущают. Частокол высокий и сторожа с собаками. Ещё. Степан, приказчик, после истории с Пашкой стал барин, ходит важный. Но пьёт горько. В пьяном виде болтает, что скоро будет князем, а всех, кто ему перечил, – „в Сибирь сгноят“. Большего пока не знаю. Жду указаний. И плату – по совести».

Денис перечитал записку несколько раз, чувствуя, как оживает, начинает биться в нём жизненная сила. Это был первый крючок. Первая нить. Гришка Потапов – он помнил этого парня, тихого, но исполнительного грузчика. Вешняков… Александр Вешняков. Имя обретало плоть. И неприступная заимка Еремеева под Холмогорами – идеальное место, чтобы хранить и, возможно, готовить к отправке вражьи «дары Феникса». А пьющий Степан – потенциально слабое звено, которое, если правильно подойти, может дать ценные показания.

Он подошёл к Артёму, который нервно жевал предложенный ему Агриппиной кусок пирога с рыбой.

– Скажи Леонтию и Гришке: работа одобрена. Плату получат достойную. Пока пусть Гришка продолжает наблюдать за Вешняковым. Записывать все его встречи, по возможности – подслушивать. Но без риска. Если можно – разузнать про заимку больше: сколько сторожей, как часто туда ездит Еремеев, какие повозки подъезжают. И ещё… есть ли возможность всё же передать весточку Пашке в острог?

– Попробую, – кивнул Артём. – Надзирателя одного знаю, он за чарку и курицу глаза закрывает. Что передать?

– Передай: пусть держится, не унывает. Мы его не бросили. И пусть вспомнит всё, что слышал когда-либо от Степана или других, про дела Еремеева с англичанами. Любую мелочь.

Когда Артём уплыл, Денис вернулся в избу. Дуняша сидела у стола, привычно сравнивая свои зарисовки знаков и делая новые. Он молча положил перед ней записку. Она прочла её, и на её лице отразилась целая гамма чувств: облегчение от весточки, тревога за брата, сосредоточенность.

– Вешняков… Заимка под Холмогорами… – проговорила она. – Это уже что-то. Точка на карте.

– Да, – согласился Денис. – Теперь у нас есть направление. И есть агент в городе. Маленький, но свой. Сеть начинает закидываться.

Он подошёл к маленькому оконцу, глядя на тёмный, усыпанный звёздами небосвод. Где-то там, далеко, в этой темноте, в Петербурге, возможно, уже планировалась новая ловушка для царя. А здесь, на краю земли, затерянная в лесах тоня, становилась штабом противостояния. У него теперь не было ни чина, ни полномочий, ни контакта со служивыми из Тайной канцелярии. Но у него была правда, пусть и неполная. Была верность немногих, но преданных людей. И была женщина, которая верила в него и ждала ребёнка.

Калмыков повернулся к Дуняше.

– Завтра с утра мы с Фёдором идём на дальнее озеро, на нерестилище. Он говорит, там щука жирная идёт. А ты… не волнуйся. Продолжай спокойно свою работу. Ищи связи между этими знаками и шифром. Возможно, ключ лежит где-то рядом. Не в учёных книгах, а в этой древней народной памяти.

Она кивнула, и в её глазах он увидел то же чувство, что и у него: передышка закончилась. Позади штиль, а впереди, возможно, буря. В их противостоянии с неведомым противником уже поднималась новая волна – тихая, еще невысокая, но оттого не менее важная. Сила – не в том, чтобы не падать. А в том, чтобы каждый раз находить в себе калмыцкое упрямство и поморскую стойкость, чтобы подняться. Они перестали быть беглецами. Они стали центром сопротивления. Маленьким, но упорным. Как корень ладанки, что пробивается сквозь камень.