Денис Калмыков, стоя на капитанском мостике, машинально сжимал в руке латунную подзорную трубу, но взгляд его был обращен не на привычную суету порта, а куда-то внутрь себя.

Воздух, пропитанный запахом соленой воды, дегтя и лежалой рыбы, резал легкие, как лезвие. Это утро в Архангельске выдалось студеным и пронзительным. Ночной туман, густой, как кисея, медленно отступал под натиском северо-восточного ветра, вырывавшегося из-за мыса Пур-Наволок. Ветер свистел в бесконечном лабиринте снастей, гудел в пустых бочках на причалах и гнал по низкому свинцовому небу рваные, быстро несущиеся облака.

В голове, после недавней бури, устроенной Пашкой, стояла особая, звенящая тишина – та, что наступает перед новым штормом. Провокация в кабаке «У якоря» была слишком грубой, слишком явной для случайной стычки. Это был выстрел в воздух, предупреждение или разведка боем. Значит, тропа, по которой он осторожно продвигался, шла в правильном направлении. Значит, его скромная фигура в мичманском мундире уже мелькала в чьем-то подзорном стекле, вызывая у врага тревогу.

Павел Красин, получив суровый наказ и обретя неожиданное для себя самого чувство долга, преобразился ещё больше. Его богатырская фигура, облаченная в посконный армяк и тяжелые, подбитые гвоздями бродни, стала привычной частью портового пейзажа, но теперь – невидимой, растворяющейся в толчее грузчиков, матросов и разносчиков. Он стал тенью, молчаливой, зоркой и невероятно терпеливой. Его природная, почти звериная наблюдательность, помноженная на яростную преданность, превратилась в бесценный инструмент. Уже на следующий день после истории со старостой он сумел перехватить Дениса, выбрав момент, когда тот в одиночестве проверял фонари на дальнем, почти заброшенном бакене у выхода из Кузнечихи.

Место было глухое. С одной стороны нависал тёмный лес, с другой – открывался серый, покрытый барашками простор Двины. Ветер выл в расшатанных конструкциях бакена, заглушая любые звуки.

– Денис Спиридоныч, – голос Пашки, пробивавшийся сквозь вой стихии, был низким и доверительным. – Докладываю. Приказчик тот, Степан, из дому Еремеева уже выходит, дела справляет. Руку и физиономию бинтом обмотал, будто турок, но ходит бойко. Вчера к вечерне, как стемнело, был у них в конторе тот питерский гость. Я на лавке под окном, прикорнул, будто сплю. Высокий, сухопарый, в сером кафтане суконном, дорогом. Лицо воротником поднятым закрывал, да и темно было. Но походку я его запомнил – не идет, а крадется, ступает мягко, с носка, будто хорек по снегу. Из дому вышел не один – с ним еще двое, не местные, молчаливые, в обычной одежде, но по статьям – бывшие служивые, не иначе.

– Хорошо, – кивнул Денис, прикидывая в уме детали. Два телохранителя – значит, персона важная. – Запомнил – и ладно. Дальше смотри, но без риска. Уши и глаза дороже.

– Еще что, – Пашка оглянулся на пустынную реку, хотя вокруг на версту ни души не было. – Слыхал я на угольной пристани от артельщиков. Фрегат английский, «Сайрен», что у них на рейде стоит, на выход снаряжается. Воду пресную грузят, сухари, солонину. И наш-то, алхимик тот, фламандец, на шлюпке к нему вчерась причаливал. С сундучком кожаным, не очень большим, но тяжелым, несли за ним матросы. Сумку свою, с книгами, сам в руках держал, не доверял.

Отъезд Фламанда навсегда был бы катастрофой, крахом всех надежд и, возможно, концом высочайшего поручения со всеми вытекающими для Дениса последствиями. Он почувствовал, как холодный комок страха и решимости сжался под ребрами. Медлить было нельзя. Рисковать приходилось. Встретиться с алхимиком нужно во что бы то ни стало. Но как? Под каким предлогом явиться на борт британского военного корабля, где каждый иностранец – потенциальный шпион? Это было чистым безумием, граничащим с самоубийством.

Вернувшись под вечер в свою избу на окраине, он застал Дуняшу за необычным занятием. В горнице пахло дымом лучины, сушеными травами и чем-то сладковатым – вареной брусникой. Она сидела за грубым сосновым столом, склонившись над клочком дешевой, серой бумаги. Рядом лежали несколько пучков засушенных трав – зверобой, душица, – и крошечный горшочек с сажей, разведенной на воде, служивший ей вместо чернил. Вместо пера – заостренная лучинка. Она что-то с крайним вниманием и старанием перерисовывала с одного испещренного знаками листка на другой, чистый.

– Что это ты за науку такую постигаешь? – удивился Денис, снимая мокрый от тумана плащ.

Она вздрогнула, словно пойманная на чем-то запретном, и машинально прикрыла рукой свою работу. Свечка, вставленная в железный светец, затрепетала, отбрасывая на её румяное, сосредоточенное лицо живые тени.

– Так… пустяки, – смутилась она, но по быстрому, виноватому взгляду он понял, что дело далеко не пустяк.

– Дуняша, – он подошел и сел на лавку рядом, мягко отодвигая горшочек с брусникой. – Мы же с тобой договаривались – меж нами тайнам не стоять. Что ты выводишь?

Она глубоко вздохнула, словно сбрасывая с плеч тяжесть, и убрала руку. На бумаге, под её нетвердой, но удивительно аккуратной рукой, выстраивались ряды тех странных, ни на что не похожих символов, что были начертаны и на роковой записке фрейлины! Рядом лежал другой, потрепанный листок, явно вырванный из какой-то старой книги, покрытый такими же знаками, но более выцветшими и неровными. На полях она сделала свои пометки – простые, понятные ей одной черточки и крестики.

– Я… я размышляла, – начала она тихо, водя кончиком лучинки по своему рисунку. – Помнишь, ты говорил, что тот браслет – это ключ. А ключ без замочной скважины – просто безделушка, железяка. Значит, скважину искать надо. Те диковинные знаки, о которых сказывал мне и чертил по памяти… они ведь не для красоты. Я по базару хожу, вижу товары заморские, на тюках, на ящиках – всякие метки ставят, клейма. И вспомнила я… недели две назад у старика-коробейника, что там же на базаре старые книги да гравюры продает, видела в одной книжице толстой, без застежек, кожаный переплет весь потертый, – такие же знаки! Спросила я его: «Дедушка, а это что за грамота?» Он посмотрел на меня хитро, глазами будто буравчиками, и говорит: «Это, касатка, не грамота, а тайнопись. О внутреннем огне писано, о философском камне. Не для всех сия книга». Любопытно мне стало. Уговорила я его дать посмотреть на минутку, стала срисовывать, что запомнить успела… Он потом уехал, в Вологду, сказывал, с обозом. А у меня вот эти листки остались. Думаю, может, это и есть та самая замочная скважина к твоему ключу?

Денис смотрел то на её неумелый, но аккуратный рисунок, то на её лицо, озаренное внутренним светом догадки. Изумление, горячее и радостное, волной накатило на него. Эта девушка, не знавшая ни латыни, ни немецкой грамматики, чья жизнь до встречи с ним ограничивалась домом, огородом да рыболовными тонями, со своим природным, въедливым умом и острой наблюдательностью сделала то, над чем, возможно, бились лучшие криптографы Тайной канцелярии. Он взял её набросок в руки. Бумага была шершавой, знаки, срисованные сажей, местами расплывались. Но в них уже угадывалась система: символы были сгруппированы, некоторые повторялись с определенной периодичностью. Это вполне мог быть шифровальный алфавит или часть кодовой книги.

– Ты… ты не представляешь, что ты сделала, – прошептал он, и голос его дрогнул от сдерживаемого волнения. – Уверена, что этот коробейник уехал? Надо его найти!

– Уехал, – развела она руками, и в жесте этом была досада. – С обозом купеческим, в Вологду, как я сказала. Больше его не видели. Но я успела кое-что, самое частое, перерисовать. Вот.

Он схватил её за руки, шершавые от работы, но такие теплые и живые, и сжал их с силой.

– Да ты умница, Дуняша! Настоящий, природный гений! Эврика!

Она покраснела до корней волос, густо, по-девичьи, и потупила взгляд, вырывая руки.

– Полно тебе, с ума спятил… Какой я гений… Я просто думать пытаюсь, как умею. По-своему.

Весь тот долгий вечер они просидели вдвоем за столом, склонившись над листками, при свете единственной сальной свечи. Денис достал из потаенного места в ларце аккуратный рисунок «магического квадрата» – схему, скопированную с браслета. Они пытались наложить её на символы, нарисованные по памяти Дуняшей, искали закономерности, пробовали читать знаки как буквы в квадрате. Что-то начинало проступать, словно сквозь толщу мутного льда: отдельные сочетания знаков повторялись, намекая на часто встречающиеся предлоги или местоимения. Но целостной картины, связного текста не выходило. Не хватало исходника, того самого зашифрованного послания фаворитки, которое оставалось в Петербурге или было уничтожено. Они бились над ребусом, как алхимики над тиглем, и от каждого маленького озарения сердце билось чаще.

Под утро, когда свеча догорела и в волоковое окно стал пробиваться сизый, холодный свет, Денис откинулся на спинку простого стула, растирая уставшие глаза. Последние угольки в печке давно потухли. В горнице стоял рассветный холод.

– Нужно попасть на тот фрегат, – произнес он на выдохе, и слова повисли в холодном воздухе. – Нужно поговорить с Фламандом лицом к лицу. Иначе мы так и будем, как слепые кроты, землю рыть. Он один знает ключ к этому шифру. Или знает тех, кто знает.

– Это смертельно опасно, – тихо, но четко сказала Дуняша. Она не смотрела на него, а гладила пальцами шероховатую поверхность стола, будто читая по ней невидимые знаки. – Англичане тебя на шпиона спишут. Или он сам… Он же не простой.

– Знаю, – ответил Денис, и в его голосе звучала усталая решимость, смешанная с горечью. – Но другого пути нет. От меня ждут действий, а мы топчемся на месте. Игра пошла, и коноводом в ней пока не мы.

Он посмотрел на неё, сидевшую в скупом свете зари, и в его глазах стояла не только решимость, но и щемящая тревога за нее, за это хрупкое, нелепое счастье.

– Если что случится… – начал он, и голос внезапно сорвался.

– Ничего не случится, – перебила она его, резко подняв голову. И в её синих, как осенняя вода, глазах вспыхнула не девичья обида, а твердая, негнущаяся сталь поморской воли. – Потому что я с тобой пойду.

– Нет! – он вскочил так резко, что стул упал назад с грохотом. – Это исключено! Ты с ума сошла? На военный корабль? Это не прогулка по базару!

– А почему? – она тоже поднялась, и теперь они стояли друг против друга, разделенные узким столом, как баррикадой. Ее глаза горели. – Ты думаешь, я здесь, в четырех стенах, смогу сидеть и ждать? Не зная, жив ты или тебя уже за борт, как шпиона, скинули? Не зная, вернешься ты или только весть о тебе? Нет, Денис. Не смогу. Или мы вместе, или никак. Я не груз, я – твой щит. Или ты забыл, кто тебя…

Она не договорила. Оба стояли, словно в немом поединке, и впервые между ними пробежала искра настоящего, глубокого спора, в котором сталкивались не упрямство, а две разные формы любви: желание любой ценой защитить и готовность любой ценой разделить общую участь. Он видел в лице, в плотно сжатых губах, в упрямом взгляде, что её не переубедить словами. В горнице повисла тишина, нарушаемая лишь далеким криком чайки за окном. Светало. Вдалеке за окном проступали контуры вмерзших в лед судов, мачт, упирающихся в низкое небо.

– Хорошо, – наконец выдохнул он, сдаваясь не доводам, а той силе, что исходила от неё всей. Он понимал всю безрассудность, всю чудовищную опасность этого плана. – Но ты будешь ждать на берегу. У самой воды, на причале, где шлюпки стоят. Только так. Твое дело – смотреть и запоминать. Если что-то пойдет не так… ты должна бежать. Слышишь? Бежать, найти Пашку и сказать ему, чтобы увозил тебя отсюда, куда глаза глядят.

Евдокия молча кивнула, не спуская с него своего ясного, серьезного взгляда. Но по едва заметному напряжению в уголках её губ, по тому, как она выпрямила спину, он понял, что это еще не конец разговора. Что её «хорошо» не означало согласия на отсидку в засаде.