Первые лучи холодного солнца едва тронули серые воды Двины, а Калмыков уже был на ногах. Он застегнул мичманский мундир, потрогав рукой прохладный металл пуговиц, и настороженно прислушался к утренней тишине. На причале, где обычно слышался уже звонкий свист и тяжелые шаги Пашки, готовившего снасти бакенов – непривычная, тревожная тишина. Лишь крики чаек да скрип канатов прерывали её. А Павел Красин, человек, чья пунктуальность была столь же надежна, как восход светила, опаздывал.

Беспокойство, тугое и холодное, сжало сердце Дениса. Он быстро возвращался к Пашкиной избе, поправляя на ходу шпагу. Улица, вымощенная грубым булыжником, была по-прежнему пустынна. Из труб низких, почерневших от сырости домов медленно ползли струйки дыма, смешиваясь с утренним туманом, плывущим с залива. Запахло дымом, морской солью и кисловатым духом мокрой древесины.

Подойдя к неказистому дому Красиных, с покосившимися ставнями и крышей, поросшей мхом, Денис услышал отчаянный женский крик, тут же прерванный грубым рыком. Дверь в сени была распахнута настежь, и из горницы лился скупой свет лучины, отбрасывая на земляной пол корявые, пляшущие тени.

Внутри царил хаос. Тут уже была Дуняша, в простом домотканом сарафане, бледная, словно выбеленная морозом холстина, стояла, раскинув руки, перед братом, сидевшим на краю дубовой лавки. Перед ней, размахивая руками, от которых пахло дёгтем и дешевым табаком, бушевал староста Игнат Потапыч. Всклокоченная борода и его лицо, багровое от ярости, – не предвещали ничего хорошего.

– В последний раз баю, девка, отойди! – гремел он, и слюна брызгала из-под его седых усов. – Не заступница ты ему ноне! Пашку в солдаты сдадим, под красную шапку! Совсем обнаглел, сучонок! Ночью ножом чуть не положил приказчика Степана, правую руку купца Еремеева! Степан еле жив остался, лекарь зашивает!

Денис замер на пороге, с силой сжав рукоять шпаги. Пашка сидел, сгорбившись, уткнув взгляд в занозистый пол. Его могучие плечи были сведены судорогой, на сбитых в кровь костяшках правой руки запекалась бурая корка, а под глазом распухала сине-багровая слива. Но вид у него был не буяна, а затравленного зверя.

– Не он, первый полез! Брат все сейчас мне сказывал! – взвизгнула Дуняша, и голос её, обычно такой мягкий, звенел, как надтреснутое стекло. – Стёпка сидел с каким-то щеголем, из себя выходил, черноту про всех сказывал! Гнусности такие, что уши вянут! Пашка и не выдержал. Дал ему в морду наглую и ножом махнул!

– Цыц! – рявкнул староста, ударив ладонью по столешнице, отчего деревянная солонка подпрыгнула. – Твоего голосу я слушать не желаю! И без того ты весь род Красиных в грязь втоптала, с иноземцем, с иноверцем сошлась! Позор! А этот… – он ткнул в Пашку худым и кривым пальцем, – …окончательно с пути сбился, пропащий! В солдаты его, штыком немца колоть, и делу конец! Чтоб другим неповадно было!

Пашка глухо взвыл, уткнув лицо в свои грубые, исцарапанные ладони. Плечи его тряслись. Дуняша стояла неподвижно, сжимая кулаки так, что белели костяшки, и слезы, не смахивая, катились по её щекам, оставляя блестящие дорожки на красных от волнения щеках.

Денис сделал шаг вперед, и половицы жалобно скрипнули под его сапогами.

– По какому делу столь ранний допрос, Игнат Потапыч? – спросил он ровно, стараясь заглушить гул собственной крови в висках.

Староста развернулся к нему всем корпусом, и его злость, казалось, обрела наконец достойную мишень.

– А, ты здесь, калмыцкое отродье! – прошипел он. – Это все твоих рук дело! Смутил девку, брата её на дурной путь навел! Без тебя бы тихо было!

– Я никого не наводил, – холодно возразил Денис, чувствуя, как закипает гнев. – Извольте объяснить по форме: в чем конкретно обвиняется Павел Красин?

– В чем? – староста фыркнул, и его широкие ноздри раздулись. – Драку учинил, казенного человека до полусмерти изувечил! У кабака, что на Господской улице! Степан, приказчик Еремеева, человек уважаемый, с заморскими гостями дела имеет! А этот невежа на него с ножом! Мол, из-за болтовни того!

Упоминание Еремеева и заморских гостей ударило в сознание Дениса, как колокол. Неслучайность. Провокация против его единственного верного человека в порту.

– Где сейчас пострадавший? – переспросил он, стараясь не выдавать волнения.

– Где, где… У самого Еремеева, в палатах каменных, на Большой першпективе, – буркнул староста. – Лекаря наняли, кровь останавливают. А этого – в острог, в яму холодную, пока решение не вынесу да бумагу в канцелярию не отправлю!

– В острог его брать нельзя, – быстро, почти резко сказал Денис. – Он у меня на службе. Бакенщик. Дело государственное, по указанию Адмиралтейств-коллегии.

– Ой, прям государственное! – передразнил староста, сложив руки у длинной бороды. – Светлейший князь Александр Данилович, что ли, ему лично поручение дал? Али сам государь-император?

Слова эти, произнесенные с грубой насмешкой, заставили Дениса внутренне содрогнуться. Тень всесильного Меншикова нависла над этой убогой горницей. Раскрыть свою истинную роль он не мог, это значило подписать смертный приговор и себе, и Дуняше, и Пашке.

– Я беру его на поруки, – произнес он твердо, глядя старосте прямо в глаза. – Он будет под моим неотлучным присмотром. Отвечаю за него своей головой и чином. А с пострадавшим и свидетелями я разберусь лично.

– Ты? – староста смерил его презрительным взглядом с головы до ног, задержавшись на простом, потертом мундире. – Ты кто такой, чтоб разбираться? Мичман всего? Да тебя самого-то недавно из-под стражи выпустили, отравитель! Пахнешь ещё тюремной баландой!

Эта стрела, пущенная в самую незащищенную часть его прошлого, жгучей болью прошлась по душе. Денис сглотнул ком в горле, чувствуя, как горит лицо. Рука сама потянулась к тому месту на груди, где под тканью скрывался простой нательный крест – дар Дуняши. Он собрался с духом.

– Я офицер российского флота, – сказал он, выпрямляясь во весь свой невысокий, но крепкий рост. Голос прозвучал металлически четко. – И по Морскому уставу государя Петра Алексеевича несу полную ответственность за подчиненных. Павел Красин – мой подчиненный. Его проступок, если таковой имеется, – моя вина. Я за него в ответе. Перед вами, перед законом, перед Богом.

В горнице наступила гробовая тишина. Даже всхлипывания Пашки прекратились, и он смотрел на Дениса широко раскрытыми, полными немого изумления глазами. А Дуняша взглянула на него с таким безоговорочным обожанием и верой, что у Дениса перехватило дыхание. Староста же был явно ошеломлен. В его мире, построенном на круговой поруке снизу и безраздельной власти сверху, такой поступок был немыслим. Начальство всегда искало стрелочника среди низших, а тут этот «чумазый» сам подставлял плечо под удар.

– Ну-у… – протянул Игнат Потапыч, почесывая затылок и теряя уверенность. – Коли так… Раз уж ты такую обузу на себя берешь… Смотри у меня, Калмыков! Чтоб ни шагу! Если он еще раз, хоть кончиком ногтя…

– Он больше не появится и близко у того кабака, – отрезал Денис. – И с приказчиком Степаном я поговорю. Лично и сегодня же.

Староста, что-то невнятно бормоча про «самодуров» и «посмотрим еще», тяжело зашуршал валенками по полу и, схватив со стола свою шапку, вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стены. В доме воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском лучины да тяжелым дыханием Павла Красина.

Когда звуки удаляющихся шагов затихли за окном, Пашка поднялся с лавки. Он был огромен в низкой горнице, его голова почти касалась почерневших от времени матиц. Подойдя к Денису, он с силой ударил себя кулаком в грудь, и глухой стук отозвался эхом.

– Денис Спиридоныч… – голос его был хриплым от слез и сдерживаемых чувств. – Я… я твой должник на веки вечные. Ты меня от тюрьмы, от верной гибели спас… Я тебе жизнь отдам, слышишь? Жизнь! На все четыре ветра!

Денис положил руку на его могучее, ещё вздрагивающее плечо. Под грубым сукном армяка чувствовалась стальная упругость мышц.

– Успокойся, Павел. Твоя жизнь тебе самому нужна. Мне же понадобится твоя помощь. Настоящая, трудная и опасная.

– Что прикажешь? – Пашка вытер лицо рукавом, и в его влажных глазах зажегся решительный, почти фанатичный огонек. – Всё сделаю! В огонь и в воду!

– Сначала расскажи мне всю правду, как на духу. От первого до последнего слова.

Пашка тяжело вздохнул, опустился на лавку, уставившись в темный угол, где висели пучки сушеного чабреца.

– Да этот Степан, сука подколодная… – начал он, снова заволновавшись. – Сидел не один, с каким-то типом, не здешним. Одет щегольски, в камзоле, треуголка с позументом. Говорил чисто, по-питерски, но с акцентом, словно немчин. И начал Степан, подвыпивши, зубы точить… про Дуняшу… да такое сказывал… – Пашка сжал кулаки, и костяшки снова побелели. – Мол, она тебе не сестра, а наложница теплая, что ты, Денис, за её юбку прячешься, страхуешься, а сам, мол, шпион… Ну, я вскочил, не стерпел! Дал ему в рыло, честно! А он – нож из-за голенища! Я его за руку, мы и сцепились… Он сам на своё лезвие напоролся, руку себе до кости распорол! Я не хотел! Клянусь Христом Богом! А тот питерский, треуголка, вскочил да как закричит: «Караул, режут!» Народ сбежался, меня скрутили…

Денис слушал, и картина выстраивалась в голове с пугающей ясностью. Питерский щеголь, возможно, связанный с иностранцами. Приказчик Еремеева, купца, ведущего дела с англичанами. Идеально подстроенная провокация. Цель – либо убрать Пашку, его главные глаза и руки, либо спровоцировать скандал, чтобы привлечь внимание к Денису, отвлечь его от настоящей цели. Или то и другое сразу.

– Хорошо, – сказал он тихо и продолжил, но так, чтобы каждое слово врезалось в память. – Теперь слушай и запоминай. С сегодняшнего дня ты не пьешь. Вообще. Ни капли хмельного. Ты – мои глаза и уши в порту и в городе. Твоя задача – следить. За каждым, кто приходит в контору Еремеева, отгружает или принимает товар на его причалах. Особенно за незнакомцами, за теми, кто говорит не по-нашему или с акцентом. Запоминать лица, приметы, разговоры, если услышишь. Но так, чтобы и муха не заметила. Ты должен стать тенью. Понял?

– Понял, Денис Спиридонович! – Пашка вытянулся в струнку, как на военном смотре. – Будет сделано! Я вон как за зайцем в детстве умел подкрадываться…

– Иди сейчас же на причал, займись своей обычной работой. Веди себя тихо, смирно. Будто и не было ничего.

Когда Пашка, просиявший и полный новой, яростной решимости, ушел, тяжело ступая по сеням, Денис обернулся к Дуняше. Она стояла, прислонившись к притолоке, и смотрела на него сквозь пелену невысохших слез. В её взгляде был не только страх, но и острая, почти звериная догадка.

– Ты думаешь, это не просто драка? – прошептала она так тихо, что он скорее угадал слова по движению губ. – Что их рука тут?

– Я уверен, – ответил он, подходя ближе. – Они учуяли чужой запах. Или проверяют почву. Теперь мы должны быть осторожны, как мыши под полом у кота. Ты тоже. Не ходи одна, особенно к вечеру.

Он взял её за руки – маленькие, сильные, шершавые от работы, но сейчас ледяные. Она не отдернула их, а напротив, сжала его пальцы с такой силой, что стало больно.

– Я права была, – выдохнула она, и в голосе её зазвучала горькая торжественность. – Ты не один. И это… это делает тебя сильнее. И меня тоже.

В её глазах, синих, как вечернее море, вспыхнули новые слезы, но на этот раз это были слезы не отчаяния, а странного облегчения и гордости. Она шагнула к нему, обняла, прижалась щекой к жесткому сукну его мундира. Он почувствовал, как мелко и часто дрожит все её тело, словно у пойманной птицы.

– Я боюсь, Денис, – прошептала она прямо в складки одежды, так что слова были глухими. – Я боюсь их. Они везде. В кабаке, в купеческой конторе, в канцелярии… Они как туман, их не ухватишь.

– Я знаю, – он прижал её к себе, ощущая хрупкость плеч и несгибаемую силу духа внутри. – Но теперь и они должны нас опасаться. Потому что мы вместе. А вместе мы – не просто мичман и бакенщик с сестрой. Мы – маленькая крепость. И крепость эту с наскока не возьмешь.

Он отпустил её, посмотрел в мокрое от слёз, прекрасное лицо и пообещал самому себе, что эта крепость устоит. Что бы ни принесли с собой грязные воды залива и тайные дела купца Еремеева.